- Фоновая Пони

- I — Мелодичная

- II — Сон Безумца

- III — Основы

- IV — Симфония Одиночества

- V — Индустрия

- VI — Герои и барды

- VII — Переход

- VIII — Все пони созданы быть любимыми

- IX — Небесные Тверди

- X — Зеленый — это новый розовый

- XI — Неспетый

- XII — Какой звук издает камень

- XIII — Проще, чем чувствовать

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

Фоновая Пони

Мой перевод Background Pony — великолепного философского фика о Лире, что, по воле жуткого проклятья, случайно павшего на нее, обречена на одиночество и холод. Навсегда. Если она не найдет способа разбить это проклятье.

«Меня зовут Лира Хартстрингс, и вы никогда не вспомните обо мне. Вы даже не вспомните этот разговор. Так и с любым другим пони, с которым я когда-либо общалась – ведь все, что я сделаю или скажу, останется забытым. Какой бы текст я ни написала, лист останется чистым. Любое свидетельство моего существования, что я оставлю, исчезнет. Я заперта здесь, в Понивилле, по причине того же самого проклятья, из-за которого меня так просто забыть. И все же это не удерживает меня от того, что я люблю больше всего: от музыки. И если мои мелодии могут пробить себе путь в ваше сердце, значит, для меня еще осталась надежда. Если я не могу доказать вам, что я существую, то я, по крайней мере, могу доказать, что существует моя любовь ко всем вам, к каждому из вас. Пожалуйста, послушайте мою историю, мою симфонию, ибо это есть я.»

Напоминаю принципы альтернативного способа разметки:

Имя Лиры, обозначаемое зеленым, здесь изображается курсивом. Остальной курсив в этой главе к Лире отношения не имеет.

Ядро проклятья, обозначаемое магентой, здесь изображается подчеркиванием.

Синий текст обозначен жирным наклонным текстом.

I — Мелодичная

Дорогой Дневник,

Когда начинается музыка? Начинается ли она с вопроса? Или с восклицания? Когда кто-то смеялся? Или плакал? Был ли тот пони одинок? Или были слушатели?

Когда я впервые вошла в двери Школы для Одаренных Единорогов под патронажем Селестии, я думала, что найду там все ответы на вопросы о том, где и как зарождалась музыка. Но обнаружила я лишь то, что самые лучшие произведения — высокохудожественные, душевные, мелодичные — были потеряны навсегда. Эквестрийской цивилизации уже больше десяти тысяч лет, и за все эти тысячелетия только последние пятнадцать сотен лет музыки были записаны и сохранены, или играются до сих пор.

Что случилось с той музыкой, что отныне утеряна для нас навсегда? Сколько произведений искусства исчезло в великой бездне времен? Какие только таланты и гении существовали в прошлом, и сколько их творений осталось неуслышанным? Значит ли то, что если их музыка больше не резонирует под сводами нашего королевства, они утратили свою ценность?

Годы тому назад я стала изучать музыкальную теорию, думая, что найду ответы на эти вопросы. Но вместо этого я обнаружила, что создание музыки является лишь способом задавания вопросов, которые наши сердца и разумы не в состоянии сформулировать. Каждый раз, когда мы поем или играем на каком-нибудь инструменте, мы ищем ответ. Каждый раз, когда мы наполняем воздух нотами ритма и тональности, мы стремимся соприкоснуться с той частью нас самих, которую не могут описать слова.

Я бы хотела думать, что пони древних времен искали что-то с неменьшим старанием, чем мы в наше время. А это значит для меня, что хоть музыка прошлого и ушла от нас, жажда одновременно выражать себя и узнавать о себе новое по-прежнему с нами. Вся наша цивилизация — суть прекрасное исполнение симфонии, к которой оказались глухи уши, но чутки сокрытые струны души. И пока мы чувствуем музыку — воплощая то же любопытство и амбиции наших предков — тогда все, что важно не окажется забытым, ибо мы вплели это в ритм самого нашего пульса.

Сегодня я играю музыку. Я играю, потому что тоже ищу. Во-первых, те магические ноты, что я старательно пытаюсь выстроить в композицию, могут освободить меня от проклятья, что было наложено на меня. Во-вторых, я вношу свою лепту в то самое сердцебиение, что держит ритм с начала времен. И пока я часть этого, пока я создаю мелодии, под которые эквестрийская душа не может не танцевать, может быть, у меня есть шанс до кого-нибудь дотянуться.

Может быть, я не буду забыта.

Еще день тому назад я стояла на углу главной улицы Понивилля, играя мой последний экспериментальный номер на своей лире. Я решила назвать его «Лунная Элегия №7». То была та же мелодия, что пыталась обрести плоть вот уже неделю. Вы знаете о чем я; я написала об этом в своей прошлой записи. Под эту мелодию я проснулась в ту ураганную ночь — ту, когда дерево едва не упало на мои морковные грядки. Я чувствовала, что это знамение и что если я запишу эту мелодию, то каким-то образом она в итоге поможет мне в моих поисках. Пока что, по крайней мере, я не заметила никаких магических свойств в этой композиции, но это, возможно, лишь потому, что я еще не виделась с Твайлайт и не играла ей эту музыку.

Мисс Спаркл всегда знает как найти ответ. У нее в этом дар. И если бы она могла приложить свой талант в создание музыки, я уверена, Принцесса Селестия гордилась бы ей только больше.

Ох, блин! Меня всегда уносит куда-то в дебри в этих записях. Короче говоря, я была на углу Понивилльской главной улицы. Я играла на лире и, ну, у меня было тяжело с деньгами в последнее время. Так что я принесла с собой банку. Не прошло много времени, прежде чем жители Понивилля явили мне щедрую сторону себя. Меньше чем за два часа я заработала почти двадцать пять битов. И не только их, конечно. Было также подарено мне немало благодарных широких улыбок. Я почти не сказала ни слова и лишь продолжала играть. Я, наверное, смотрелась такой поглощенной. Едва ли пони догадывались, что я наблюдала за ними с неменьшим вниманием, чем они наблюдали за мной.

Кэррот Топ, конечно, была первой, кто бросил монетки. Я писала об этом в прошлом. Она обычно встает раньше, чем большая часть населяющих Понивилль душ, и она больше всех ходит из одного конца деревни в другой, уделяя время каждой из своих многочисленных случайных работ, которые она подцепляет то там, то здесь. В тот день она бросила бит в мою банку и улыбнулась мне. Я помнила это же самое лицо, испачканное пятнами грязи и кусочками травы к концу дня, когда она учила меня ухаживать за огородом. Она помахала мне, будто видела впервые — и именно так для нее все и было — и потом она ушла.

Мэр подошла следующей. Ее грива в тот день казалась не такой серой как обычно. Интересно, наверное, она недавно сменила краску для волос. Мэр — невероятная пони. Если бы Понивилль был каким-нибудь другим городом, его избранный глава наверняка не одобрял бы присутствие музыкантов-побирушек вроде меня. Мэр же определенно была сделана из куда более культурного теста. Она улыбнулась мне, похвалила мой талант и бросила золотой бит в банку, прежде чем уйти по своим делам. Интересно, решится ли она когда-нибудь поговорить со своей дочерью? На ее душе в последнее время тяжелым грузом лежит та эмоциональная трещина, что пролегла между ними. Она не говорила о том, как ей тяжело, никому, кроме меня, и никогда, кроме того дня, когда я загнала ее в угол своими расспросами. То был отличный задушевный разговор за чашкой чая. Я всегда буду его помнить, ради ее же блага, если не моего.

Множество пони проходили мимо, по мере того, как утро разгоралось в яркий полдень. И все это время я продолжала практиковаться в исполнении «Элегии №7». Тот факт, что пони наслаждались музыкой и бросали мне монеты, был лишь приятным дополнением. Я касалась магией каждой из струн лиры с механической точностью, повторяя мелодию снова и снова. И никто не жаловался мне на однообразие, впрочем я и не ожидала каких-либо жалоб. Те редкие неудобные взгляды, что бросали на меня, были вызваны лишь толстовкой, что была на мне надета — я всегда надевала ее на свои выступления в городе. Мне кажется, я привыкла к этим взглядам, как привыкла к холоду, что приходил вместе с мелодией, пробужденной мной. И все же мне ни к чему было жаловаться. Я просто должна была продолжать практиковаться в исполнении элегии. Я знала, что только Твайлайт Спаркл может помочь мне узнать значение этой мелодии, как и множества других до нее, но это не могло остановить меня от попытки ощутить ее самостоятельно, по крайней мере, пока я могла.

А затем пришла Рарити. Вид ее прелестной гривы и сияющих глаз едва не сломал мне концентрацию, когда она остановилась на своем пути в магазин, чтобы послушать меня.

— О, какой небесной красоты мелодия! — таковы в точности были ее слова.

Она положила целых три бита в мою банку, больше, чем кто-либо другой. Мне всегда было неудобно в такой ситуации, но часть меня считала, что Рарити нуждается в своей щедрости больше, чем те пони, к которым она ее проявляет. Так что я подыграла ей, особенно когда она склонилась поближе с сочувствием в глазах чтобы сказать:

— Но дорогая, вы, похоже, просто замерзаете! Скажите мне, вы больны?

И это была правда. Мои зубы стучали, и нет — это не было притворством. Когда холод приходил ко мне, я немногое могла сделать, чтобы остановить его. Моя толстовка всегда была первой линией обороны против этого необъяснимого побочного эффекта проклятья. Я не могу даже прикинуться, что способна объяснить такое любым пони, каких я встречаю. Если я тепло укутаюсь, как того молчаливым криком молит меня мое дрожащее тело, то тогда и другие пони, не только Рарити будут задавать мне тот же самый вопрос снова и снова.

— О, со мной все совершенно в порядке, мэм, — как помнится, ответила ей я. Я обычно не отвечаю, когда играю музыку, но я единорог, который может позволить себе многозадачность. — Температура моей крови ниже, чем у среднестатистического пони.

То было ложью. Но, относительно говоря, все, что я говорила жителям городка, было ложью. В конце концов, даже если я говорю правду, все равно результат один и тот же.

— Что ж, я не могу видеть, как столь одаренный музыкант как вы замерзает насмерть! — сказала Рарити. Затем она сделала нечто, чего я должна была предсказать. Она открыла свою седельную сумку и достала оттуда желтый шарф. — Вот, дорогая. Носите его сколько хотите.

Ее улыбка сияла столь же ярко, сколько и поле ее телекинеза, которым она поднесла мне золотистый предмет одежды. Очевидно, у меня не было выбора в тот момент. Но это не сделало принятие подарка проще.

— О, благодарю вас, мэм, — улыбнулась я и остановила игру элегии, чтобы обернуть шарф вокруг своей шеи. Попробовать вежливо отказать ей, было бы слишком сложно в тот момент. — Вы очень добры.

— Что вы, у себя в бутике я могу сделать еще сотню таких же. К тому же желтый — это не мой цвет, тогда как у вас он восхитительнейше сочетается с цветом глаз, — улыбнулась Рарити. Некоторые прекрасные лица навечно запечатлеваются в памяти. Рарити не была исключением. — Вам стоит как-нибудь зайти ко мне. Я могу сделать вам новую толстовку. Ваша, конечно, очень милая, но я осмелюсь сказать, что она начинает казаться поношенной.

Я хихикнула и улыбнулась.

— Спасибо. Я подумаю.

— Да, определенно подумайте! — сказала Рарити и ушла, напевая под нос собственную причудливую версию мелодии, что я только что играла. Она исчезла во входных дверях магазина на другой стороне улицы.

Я продолжила играть музыку, согретая в большей степени искренностью щедрости Рарити, чем реальной толщиной подаренного ей шарфа. День уплывал прочь. Алое сияние дало шкурам многих пони яркий блеск, когда Солнце опустилось к западному горизонту. Я, должно быть, сыграла Лунную Элегию десяток раз, прежде чем я увидела Рарити, идущую назад с полными седельными сумками покупок.

Не могу соврать. Сердце мое упало слегка, когда она прямым ходом направилась ко мне и бросила три золотых бита в банку.

— О, какой небесной красоты мелодия! — сказала она, затем наклонилась поближе. — Но дорогая, вы, похоже, просто замерзаете! Скажите мне, вы больны?

На этот раз улыбаться было сложнее. И все же я пробормотала тихо поверх мелодии, что продолжала играть:

— О, со мной все совершенно в порядке, мэм, — я не смогла удержаться и подмигнула. — На самом деле, одна очень добрая кобылка подарила мне этот шарф всего лишь час тому назад.

— Что ж, это должно быть была пони с исключительным вкусом! — сказала Рарити с живым восхищением. — У вас он восхитительнейше сочетается с цветом глаз. Вам стоит как-нибудь зайти ко мне. Я могу сделать вам новую толстовку. Ваша, конечно очень милая, но…

— Она кажется поношенной?

— Да! Я именно это я и хотела сказать! — воскликнула Рарити, ахнув. — Неужели помимо обладания талантом к игре столь прекрасной музыки, вы способны также читать мысли?

— Что-то в этом роде, — сказала я. — Я обязательно загляну когда-нибудь в ваш замечательный бутик, мэм.

— Да, определенно заскочите! — и она снова ушла, снова напевая, снова становясь элегантной и беззаботной незнакомкой.

Решив, что на сегодня достаточно, я упаковала в седельную сумку свою лиру и банку, полную битов. Во рту у меня пересохло, и потому я прямым ходом направилась в Сахарный Уголок. Миссис Кейк сегодня была за стойкой. Как только я села за стол, она направилась ко мне с улыбкой, сияющей столь же ярко, как и ее передник.

— Доброго вам дня, мисс! Вы недавно в городе?

— Хммм… И да, и нет, — ответила я с улыбкой. — Сколько будет стоить ваш лучший травяной чай?

— Один бит.

— Как насчет трех битов за чашку чая и ромашковый сэндвич?

— Прекрасно, милая! — радостно ответила миссис Кейк. Интересно, подозревает ли она, насколько гармонично звучат ее слова? Я могу написать диссертацию об одних только интонациях ее голоса. Она поспешила на кухню в задней части Сахарного Уголка, пока я доставала золотые биты из банки в моей сумке.

И в этот момент я услышала хныканье через два стола от меня. Я бросила взгляд в том направлении и увидела мисс Хувз и ее дочь Динки. Маленькая единорожка плакала — печальной, потерянной разновидностью плача. Я знала, что ребенок Дерпи не из тех детей, что могут устроить истерику на публике, и наблюдаемая мной сцена не доказывала обратного. Динки спрятала лицо в копытах, тогда как ее мать, склонившись над ней, шептала слова поддержки ей на ухо. С того расстояния, на котором я сидела, я не могла разобрать слов Дерпи, но я видела искреннюю улыбку на ее лице… и где-то там, в самом сердце жеребенка, ее утешения нашли ответ. Динки утерла слезы и смогла выдавить улыбку, похожую на улыбку своей матери.

К тому времени появилась Пинки Пай — вкатившись колесом в центр Сахарного Уголка, как она всегда делала. Затем она принялась развлекать маленьких жеребят в заведении серией неистовых шуток и шарад. Дети хихикали и хлопали копытами, радуясь шутовству Пинки. Дерпи указала в ее сторону копытом и похлопала Динки по крупу, подталкивая своего жеребенка пойти и повеселиться с Пинки и другими. Маленькая единорожка с радостью бросилась вперед, со скорбью, смытой с лица краткой волной детской эйфории. Дерпи смотрела Динки вслед одним своим здоровым глазом и, несмотря ни на что, молодая мать не смогла скрыть вздоха, сорвавшегося с губ и подавленного вида на лице, когда она осталась сидеть сгорбившись за столом.

Я была столь поглощена этим зрелищем, что едва заметила силуэт миссис Кейк своим боковым зрением. Я повернулась ей навстречу. Пекарша стояла неподвижно, оглядывая пустым взглядом углы Сахарного Уголка. Она держала поднос с исходящей паром чашкой чая и ромашковым сэндвичем, но не имела никакого понятия, что с этим делать.

— Забавно… — она моргала глазами каждый раз, когда, медля с ее губ срывались слова. — Я готова поклясться…

Она повернулась, и посмотрела назад, на кухню.

— Куда я с этим направлялась? Точно говорю, я старею…

Я прочистила горло.

Она оглянулась и мгновенно одарила меня вежливой улыбкой.

— Доброго вам дня, мисс! Вы недавно в городе?

— Хмм… — я мягко улыбнулась. — И да и нет. Вы, кажется, в растерянности. Все в порядке?

— О, совершенно! Я просто не знаю, что я здесь забыла с… с… — миссис Кейк нахмурилась, глядя на поднос так, будто он был полон муравьев. — Тьфу! Я должна заниматься сейчас выпечкой торта для банкета Мэра к завтрашнему дню.

Я вытянула шею, чтобы посмотреть на содержимое подноса.

— Это травяной чай и ромашковый сэндвич?

— Пожалуй да, именно так.

— Хммм… — я бросила несколько золотых монет на стол. — Трех битов будет достаточно, чтобы за них заплатить?

— О! Эм… Вы хотите их?

Я улыбнулась.

— Похоже, это хороший заказ. Я попробую.

— Что ж, отлично! По крайней мере, не придется выкидывать! — миссис Кейк грациозно поставила чашку и тарелку на стол, тогда как я подтолкнула биты в ее направлении. Она подобрала их и поблагодарила вежливым поклоном.

— Приятно провести время в Сахарном Уголке! Просто позовите, если захотите чего-нибудь еще, дорогуша.

— Конечно, — сказала я. Когда она ушла, я медленно глотнула чай, наслаждаясь его теплом, что прогнало прочь всякую дрожь. У меня было время, чтобы расслабиться, подумать, поразмышлять о моей музыке. Я должна была бы тратить каждую доступную минуту обдумывая недостающий куплет в конце Лунной Элегии №7, но вместо этого я продолжала наблюдать за столом мисс Хувз.

Дерпи — печальная пони. Немногие в городке знают об этом. Большинство грешит тем, что судит о понивилльской почтальонке по ее лицу. И на мне самой лежит та же вина, но лишь потому, что за множеством попыток, что я сделала, стараясь узнать больше о ней, я не смогла докопаться до источника ее бед. Тем не менее, только лишь видя, как она утешает свою дочь, я, кажется, получила подсказку.

Так что после того, как я покончила со своим чаем и не слишком изящно заглотила ромашковый сэндвич, я подобрала седельную сумку и направилась к ее столу. Не существует простого способа преодолеть «знакомство», так что я давно уже научилась опускать лишнее притворство.

— Отчего столь мрачный вид, мисс Хувз?

Дерпи подняла взгляд от стола на меня. Ее глаза моргнули, глядя в разные стороны. Я знала, с какой стороны стоять, чтобы она могла меня видеть.

— Эм… извините. Мы знакомы?

Я улыбнулась.

— Кто же в городе не знает самого надежного доставщика почты Понивилля?

— О, что ж, наверное вы правы, — усмехнулась нервно Дерпи, затем пропустила копыто сквозь гриву. — Я, случаем… эм… не залетела вам в окно, или что-нибудь в этом роде?

— Хехехе… Ничего такого.

— Фух. Я рада. С памятью у меня не так уж и хорошо.

— Мы в одной лодке, и места в ней хватит для всех пони, мисс Хувз. Поверьте мне, — я села рядом с ней и указала на ее ребенка, стоящего вместе с остальными хихикающими жеребятами и Пинки Пай. — Динки невероятно одаренная для своего возраста. У нее самые высокие оценки во всем классе во всех трех последних тестах подряд. Вы знали об этом?

— Д-да! — воскликнула Дерпи кося на меня под странными углами с обеих сторон. — Но как узнали вы?

Это я и имела в виду, когда написала, что все не так уж и просто. Думая быстро, я ответила:

— Я учитель музыки из Кантерлота. Не так давно меня прислали помочь мисс Чирили с расширением учебного плана. Она задумала организовать музыкальный класс для жеребят. Вы об этом слышали?

— О да! Конечно, — сказала Дерпи.

Я была неправа в кое в чем, что написала ранее: некоторые вещи, которые я говорю, являются правдой, но только лишь потому, что я наблюдала за ними. Последний месяц Чирили действительно пыталась организовать школьную музыкальную группу. И это определенно не радовало мисс Хувз.

— Мой маленький маффин так радуется этой новости, — сказала она. — Это все, о чем она говорит каждое утро, когда я привожу ее в школу.

Она вздохнула, вяло оглядывая Сахарный Уголок, тогда как ее дитя забылось в причудливом представлении Пинки.

— У нее природный талант к музыке. На самом деле, я сводила ее в музыкальный магазин неделю назад. У них там была флейта, и ей разрешили ее опробовать. И я могу поклясться, я никогда не слышала ничего столь удивительного… и ведь мой маленький маффин даже не практиковался. Она такая одаренная… как ее отец.

Последние слова были особенно тяжелы для нее, и я видела, как печаль вновь легла тенью на лицо Дерпи.

— Я видела, как она плакала, — сказала я. К некоторым мелодиям, бывает, не существует плавного перехода, они ничто без него, один лишь рефрен[1]. Но иногда необходимо лишь уловить этот повторяющийся мотив, как бы больно он не звучал. — Полагаю, оттого, что она не может вступить в группу Чирили.

Дерпи открыто вздрогнула при этих словах, но я знала, она не собиралась останавливать разговор. У многих пони в городе было немало что рассказать, но время, которое они выбирали для откровений, всегда совпадало с моментами, когда я хотела их об этом спросить. Может, в этом состоит мое предназначение? Я немало размышляла об этом. По крайней мере, я единственная, кто должен.

— Хотела бы я, чтобы она смогла, — в конце концов ответила мисс Хувз. — Но боюсь, ее мать не в состоянии ей в этом помочь.

— О?

— Я не говорю об этом многим пони, и совершенно точно не собираюсь говорить ей, но жизнь в последнее время у нас непроста, — Дерпи глядела на стол и лениво выводила копытом по его поверхности круги, будто в отчаянной попытке уравновесить перекос своих глаз. — Я зарабатываю едва ли достаточно для того, чтобы сводить концы с концами. Работа на почте не приносит достаточно дохода, чтобы поддерживать одинокую мать на плаву. И если бы отец Динки был здесь и работал, тогда, может быть, мне бы хватило свободных денег для того, чтобы дать ей больше, чем просто еду на столе. Но школьная группа…?

Дерпи снова вздохнула и провела копытом по увлажнившимся векам.

— Динки такой милый, такой прекрасный жеребенок. Она так самоотвержена и предана своей матери. И все, что она хочет для самой себя — это играть на флейте. У нее дар и я по-прежнему не могу поверить, насколько талантлив мой маленький маффин…

— Способности к музыке — это лучшая разновидность таланта, миссис Хувз, — сказала я с легкой улыбкой. — Вы должны гордиться. Ваш жеребенок на пути к вдохновению душ других пони так же, как она сейчас вдохновляет вашу, просто живя.

— Она никого не будет вдохновлять, если я не смогу дать ей то, чего она заслуживает, — пробормотала Дерпи дрожащим голосом. — Мой маленький маффин вежлив с каждым пони — как старым, так и малым. И она работает изо всех сил в школе. Она учится так старательно. Она такая… такая милая…

Она шмыгнула носом и утерла слезу, прежде чем та могла пробежать сверкающей дорожкой по ее серой щеке.

— Ее страсть — это музыка, и я не могу ей ничем помочь. Ее мать не настолько талантлива, как она. Я даже не могу найти себе лучшее место в жизни, не говоря уж о флейте, что позволит ее мечтам стать реальностью. И какая же это любовь?

Я наклонилась к ней и осторожно положила свое копыто на ее.

— Ваша любовь — та искренняя вещь, которую ваша дочь будет помнить с радостью всю свою жизнь. Есть родители, которые считают, что деньги могут купить что угодно, но при этом они не дают своим детям необходимого внимания и уважения. И вы — не из их числа, мисс Хувз. Я верю, что так или иначе, вы найдете способ дать Динки то, чего она желает. Но вы уже даете ей то, в чем она нуждается. И если вы забудете слова, что я говорю вам сейчас, по крайней мере, вы будете помнить то чувство, что подводит вас на грань слез, когда я вам эти слова говорю. Ибо это есть нечто, что истинно и по-настоящему вечно.

Дерпи снова шмыгнула носом. На кратчайший миг я могла поклясться, что ее глаза выровнялись на мне. Она улыбнулась, такой улыбкой, что согревает меня и по сей день.

— Как только можно забыть слова столь доброй и понимающей пони, как вы?

Я лишь улыбнулась в ответ.

— Будьте близ своего ребенка, мисс Хувз, как всегда были. Рано или поздно, так или иначе, ее мечты сбудутся. Я вам обещаю.

И, прежде чем Дерпи смогла ответить, Динки прискакала обратно и принялась прыгать вокруг матери, хихикая и повторяя множество тех глупостей, что Пинки Пай только что говорила жеребятам. Дерпи едва ли могла удержать свою дочь на месте, а потому она, наконец, прибегла к крепким объятиям, обернув вокруг единорожки свои копыта. Динки хихикала и извивалась в объятиях, пока мать нежно касалась ее носом.

Как раз в этот момент внезапный холод пробежал сквозь меня. Я вздрогнула и потянула за рукава своей толстовки. На какой-то миг я могла видеть пар от дыхания, срывающийся с моих губ, и так я узнала, как всегда узнавала прежде, что мной было утеряно.

Один из глаз Дерпи моргнул, глядя на меня и ее тело вздрогнуло от неожиданности.

— Ой, здравствуйте! Могу вам чем-нибудь помочь, мисс?

Я прочистила горло, борясь с накатывающей на меня дрожью.

— Приношу извинения, — я встала. — Я не заметила, что этот столик занят.

— Ерунда! — голос Дерпи не уступал веселому тону ее хихикающей дочери. Если в чем можно быть уверенной, так это в том, что в тот момент она была счастлива. — Это же Сахарный Уголок. Пони свободны сидеть где захотят. Ведь так, мой маффин?

Динки лишь хихикнула. Я всегда завидовала Пинки Пай за тот эффект, что она оказывала на детей. Детские стишки и колыбельные были по-прежнему тем, что мне еще предстояло постичь.

— На самом деле, мне пора, — сказала я. И это было правдой. Солнце уже садилось и я еще не повстречалась с Твайлайт. Скоро наступит ночь и тогда я не смогу поговорить ни с кем. — Желаю вам обеим приятного вечера.

— Хехех… Я не знаю, как и почему, — сказала Дерпи. — но, кажется, у меня такой уже наступил.

Я покинула Сахарный Уголок и медленно направилась к библиотеке Твайлайт Спаркл. Накануне ночи вечер нависал над моим рогом как темное пурпурное покрывало. Вокруг меня лошадиные фигуры[2] спешили галопом по своим домам. Я никогда не понимала, почему столько пони завершали свои дела в такой спешке, когда Солнце садилось за горизонт, особенно в Понивилле. Я иногда задумываюсь, неужели я единственная пони, кто так делает: кто не спешит и позволяет холодному и бодрящему шепоту приходящего вечера убаюкать ее до безволия. Я поддалась моменту с тихим напевом, повторяя номер для пианино, которому научила меня мать, когда я была маленьким жеребенком. Моя семья жила гораздо лучше, чем семья Дерпи и Динки. Не думаю, что хоть раз задумывалась, что могу потерять все, что у меня было — как духовно, так материально. Я по-прежнему размышляю о том, как живется теперь моей семье, но стараюсь не давать этим мыслям воли. Мысли о мелодии для пианино унесли меня в теплые воспоминания прошлого. Хотела бы я сказать, что настоящее не столь холодно.

Фонари на улицах Понивилля загорелись к тому моменту, когда я достигла двери в библиотеку Твайлайт. Она была открыта — ассистент Твайлайт, должно быть, заносил что-то внутрь. И как только я вошла, я поняла, что не ошиблась. Спайк перетаскивал туда-сюда несколько упаковок антикварных книг, присланных из Кантерлота. Он посмотрел в мою сторону и приветливо помахал рукой.

— Привет! — он прошел мимо, неся сверток к противоположной стене комнаты. — Меня прет твоя крутая толстовка[3]!

— Спасибо, — сказала я. — Мисс Спаркл здесь?

— А что, у вас с ней назначена встреча?

— Спаааааайк! — как раз к этому моменту вошла во входное фойе из соседнего коридора упомянутая лавандовая единорожка. — Ты уже открыл пакет, в котором лежат все восемь томов Героев Эквестрийской Литературы…?

Она остановилась и тихо ахнула при виде меня.

— Ох! Извините меня. Я не знала, что здесь кто-то есть! — она моргнула медленно, а затем улыбнулась, и от улыбки у нее появились ямочки на щеках. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Я разве не упоминала, что Твайлайт Спаркл до смешного очаровательна?

— На самом деле, да, можете.

— Ясно. Ну… Эм… Я постараюсь, но было бы правильно сказать вам, что библиотека скоро закрывается и мне еще надо написать одно важное письмо…

— … Принцессе Селестии, — я кивнула. — Я знаю.

— Привет! — Спайк снова прошел мимо. — Меня прет твоя крутая толстовка!

— Да, я не сомневаюсь, — я повернула снова голову к Твайлайт, улыбаясь. — Поверьте мне, мисс Спаркл. Я думаю, вы будете очень… эм… заинтригованы тем, чем я хочу с вами поделиться, и затем я хочу попросить у вас помощи с одним делом.

— О?

— Я обещаю, что не задержу вас с отсылкой вашего письма Принцессе.

— Задержите? — на свету блеснули зубы Твайлайт Спаркл, когда она приоткрыла рот в нервном смешке. — К-кто сказал вам, что я боюсь задерживаться?

— Хехехех… Действительно, — я подошла к деревянному сидению и уселась на нем, достав свою седельную сумку. Бросив взгляд на Твайлайт, я прошептала:

— Мисс Спаркл, вы когда-нибудь слышали прекрасную мелодию, что застряла бы у вас в голове, но вы не знали бы, откуда она взялась и что она означает, но при этом ощущали бы непреодолимое желание напевать ее, несмотря ни на что?

Твайлайт Спаркл покосилась на меня с любопытством. Ее глаза исказились в очевидном недоумении. Я могла бы написать книгу об этом выражении лица у каждого пони, что встречался мне на моем пути. Но, в то же время, разве не этим я занимаюсь прямо сейчас, не так ли?

Я усмехнулась и вытащила лиру из сумки, держа ее перед собой. Глядя мягко на Твайлайт, я заговорила:

— Меня зовут Лира Хартстрингс, и вы никогда не вспомните обо мне. Вы даже не вспомните этот разговор. Так и с любым другим пони, с которым я когда-либо общалась — ведь все, что я сделаю или скажу, останется забытым. Какой бы текст я ни написала, лист останется чистым. Любое свидетельство моего существования, что я оставлю, исчезнет. Я заперта здесь, в Понивилле, по причине того же самого проклятья, из-за которого меня так просто забыть. И все же это не удерживает меня от того, что я люблю больше всего: от музыки. И если мои мелодии могут пробить себе путь в ваше сердце, значит, для меня еще осталась надежда. Если я не могу доказать вам, что я существую, то я, по крайней мере, могу доказать, что существует моя любовь ко всем вам, к каждому из вас. Пожалуйста, послушайте мою историю, мою симфонию, ибо это есть я.

— Я… — Твайлайт Спаркл кратко моргнула. Она провела по лбу копытом и встряхнула его, прежде чем дать словам пробиться сквозь напряжение, написанное на лице. — Я не понимаю. Что вы имеете в виду? Это какая-то…?

— Шшшш, — я улыбнулась и подняла левитацией лиру перед собой. — Просто послушайте.

Я закрыла глаза и сосредоточилась, касаясь телекинезом каждой струны, одну за другой. Мои выступления в сердце Понивилля сегодня были лишь репетициями. Здесь, перед Твайлайт, в самом центре акустики ее деревянного дома, я исполняла «Лунную Элегию №7» так мягко и красноречиво, как только могла. И хоть я не знала концовки, я скользила меж струн без тени сомнения. Когда выступление было окончено, я вновь открыла глаза, чтобы увидеть Твайлайт Спаркл, сидящую передо мной, с лицом, озаренным мелодией, что все еще эхом блуждала в ее одаренном сознании.

— Это… — Твайлайт начала шептать. — Это было… было…

— Скажите мне, — произнесла, прервав ее, я, взглянув на нее острым взглядом на мгновение. — Она знакома вам?

- Она… она знакома! — воскликнула она. — Мне кажется, будто я…. Будто я слышала ее от…

Я склонилась ближе. Мое сердце громко стучало. Я старалась изо всех сил, чтобы поддерживать свое внешнее спокойствие.

Наконец, Твайлайт Спаркл сказала, заикаясь:

— Э-это из лунных архивов! Да! Да, мне кажется, эта симфония из ранней Нео-Классической Эры! — она улыбнулась этому знанию, что расцвело в ее разуме, будто оно развернулось из до сих пор нетронутой части ее мысленной библиотеки. — Принцесса Селестия показала однажды ее мне до того, как вернулась Найтмар Мун. Она сказала мне, что это одна из немногих вещей, по которым она должна… помнить свою сестру такой, какой она была до того, как Принцесса Луна была запятнана духом, обратившим ее ко злу.

— Скажите мне, мисс Спаркл, — сказала я твердо. — Вы знаете, как она заканчивается?

— Та музыкальная композиция, что вы только что исполнили?

— Да.

— Она… она не была закончена?

— Нет. Но, вы, очевидно, слышали ее прежде. Вы знаете, как она заканчивается?

— Я… я не понимаю, зачем это все! — Твайлайт бросила взгляд в мою сторону, хмуря брови под своими фиолетовыми локонами. — Конечно, я слышала эту мелодию прежде. Но лишь потому, что Принцесса Селестия лично вынесла ее из лунных архивов и поделилась ею со мной! Но как вы можете знать о ней?

— Потому что я слышу ее, — прошептала я. — Когда я сплю. Когда я бодрствую. Когда я закрываю глаза. И когда я открываю их. Я слышу эту мелодию — и множество подобных ей — скачущую меж стен моего разума, резонирующую со струнами магии, что соединены с моим сознанием… как если бы мой рог ловил какие-то волны извне частоты живущих, в попытке сказать что-то мне, и только мне одной.

— Но… Н-но как? Почему?

— По той же причине, по которой вы, я подозреваю, ее не слышите, — глубоко вздохнув, сказала я. — По той же причине, по которой никто никогда не помнит, что говорил со мной. Ибо для них эту мелодию столь же легко забыть, как и меня саму.

— А? — Твайлайт Спаркл осела на задние ноги, часто моргая. — Мисс Хартстрингс, я не понимаю. Что вы имеете в виду, говоря, что вас легко забыть?

Я улыбнулась. Спайк снова проходил мимо меня, и я свистнула ему.

— Эй, мистер Зеленые Шипы!

— Привет! — сказал он, стоя перед последним свертком. — Меня прет твоя крутая толстовка…

— Да, мы поняли, Спайк! — сказала Твайлайт Спаркл, смотря на него раздраженно. — Разве ты не достаточно уже повторил это нашему гостю?

— Нашему гостю? — Спайк скорчил недоуменное лицо, перескакивая полуприщуренным глазом с меня на Твайлайт и обратно. — Извини, Твайлайт. Я ведь ходил распаковывать посылку, забыла? А я ее в первый раз вижу!

Прежде чем голос Твайлайт получил возможность сравниться с ее пораженным выражением лица, вмешалась я.

— Спайк, если можешь, сделай кое-что для меня. Я бы хотела взять Зоологию Зебрахары, авторства Джоки Гудолл[4]. Будь так добр, сходи за ней, пока я беседую тут с Твайлайт.

— Не вопрос! Зоология Зебрахары уже, считай, здесь! — и бойкий юный ассистент уже скрылся в дальнем коридоре.

— Эм… — Твайлайт рассеянно почесала голову копытом. — Откуда такой внезапный интерес к работе Гудолл?

— Содержание книги меня совершенно не волнует, — сказала я. — Просто так вышло, что я знаю, что эту книгу вы храните на самой дальней отсюда полке в библиотеке.

— И как вы можете это знать? Это ведь ваш первый визит в библиотеку — по крайней мере, с тех пор, как я стала ее заведующей.

— Хмммм… На самом деле, я уже посещала эту библиотеку. Многократно, — я спокойно улыбнулась ей. — И все мои визиты были после того, как вы прибыли в Понивилль, Твайлайт.

— Но я не…

— По правде говоря, я прибыла в Понивилль вскоре после вас, мисс Спаркл, — следующая часть была сложной. Мне всегда было сложно держать себя в копытах в такие моменты, но, мне кажется, со временем мне это начинает даваться легче. — Так же как и вы, я жила в Кантерлоте. Мы с родителями жили в Верхнем Алебастровом районе, на улице Старсвирла.

— На улице Старсвирла?! — уши Твайлайт дернулись, а глаза озарились. — Поразительно, ведь это всего через две улицы от дома, где я жила!

— 484, проспект Туманности, — сказала я, и свет в моих глазах вторил ее. — Ваша квартира была прямо над квартирой Мундансер.

Твайлайт не смогла сдержаться. Она отпустила напряженный смешок, который я слышала сотни раз.

— Это невероятно! То есть, вы хотите сказать, что знали так же и Мундансер?

— Да. Мы были лучшими друзьями в детстве.

— Вы с ней? И почему она никогда мне о вас не говорила?

— Нет, Твайлайт, — сказала я. — Я имела в виду мы втроем. Ты, Мундансер и я. Мы вместе ходили в магический детский сад, ну а все остальное известно… точнее, было известно.

Она смотрела, сощурившись, на меня, раскрыв рот.

— Но ведь… — она нервно сглотнула и помотала головой. — Я-я бы запомнила! Мундансер и я…

— Мы годами вместе ездили в магический летний лагерь. В одно лето, когда тебе было лишь семь, ты попробовала воспользоваться телепортационным заклинанием и из-за этого застряла на вершине башни королевской стражи. Нам потребовалось пол дня, чтобы найти пегаса, который спустил тебя обратно на землю. Тебе было ужасно стыдно, ты плакала. И как раз тогда ты наконец сказала нам с Мундансер, что тебя приняли в Школу для Одаренных Единорогов Селестии. Ты так долго хранила эту новость от нас в секрете, потому что боялась, что мы будем завидовать тебе и не захотим больше быть твоими друзьями. И трудно себе представить что-то столь далекое от истины. Мы любили и ценили каждый момент, проведенный с тобой. Годы спустя, когда мы с Мундансер тоже были приняты в Школу, ты показала нам ее территорию. Наш первый год учебы прошел без сучка, без задоринки, в отличие от первого года множества других студентов, и благодарить за это мы должны именно тебя.

Твайлайт слушала мои слова. Когда я закончила, она бросила взгляд в дальний конец комнаты и тихо пробормотала:

— Я… помню все эти моменты. Но тогда со мной всегда была только Мундансер. Я… совсем не помню вас, мисс Хартстрингс, — она взглянула наверх и на мгновение нахмурилась. — Как я могу быть уверена, что это не какая-нибудь глупая шутка? Это Рейнбоу Дэш подбила вас?

— Ты имеешь в виду, как тогда, когда она с Пинки Пай подменила тебе чернильницу на другую, с невидимыми чернилами? — спросила я с ухмылкой. — Или когда Рейнбоу Дэш залила тебе гриву кетчупом из спрятанного полного ведра, и когда ты пошла в ванную, то увидела, что ванна забита доверху упаковками замороженных колечек картошки фри[5]?

Я усмехнулась и глубоко вдохнула.

— Или когда она убедила тебя, что твой рог отваливается и, как истинный ипохондрик, ты потратила целую ночь, читая о заболеваниях единорогов, заснув в итоге посреди библиотеки? Я припоминаю, как она заглаживала свою вину, угощая тебя обедом в Сахарном Уголке.

— Как… как вы обо всем этом узнали?

— Потому что ты мне об этом рассказала.

— Ты хочешь мне сказать, что мы уже разговаривали?

— Десятки раз, — сказала я пустым голосом. Сложно вкладывать чувства в слова, что были повторены бессчетное число раз. Я старалась изо всех сил, чтобы оставаться доступной и приятной в разговоре. — Ты единорог немалого интеллекта, Твайлайт. Я знала это, когда мы были жеребятами. И я рада видеть тебя, ставшей ярким членом общества здесь, в Понивилле. Но, как и любой другой разговор, что у нас когда-либо был, этот сотрется из твоей памяти точно так же, как и все предыдущие.

— Это… это слишком безумно, чтобы в это можно было поверить.

Юный голос раздался сбоку:

— Эмммм… Твайлайт?

Твайлайт обернулась на него.

В комнате стоял Спайк, моргая пустыми глазами. Он держал книгу в руках, но оставался неподвижным посреди прохода из коридора, по которому он сюда пришел.

— Ты попросила меня о чем-то и я… я… — он покосился на том в своих руках. — Зоология Зебрахары? Фу, эта книга такая устаревшая. Там в ней зебр обзывают плохими словами. Зачем мы ее вообще храним?

— Спайк, это книга, которую попросила Лира Хартстрингс всего пару минут назад.

— Какая-какая Лира?

— Привет! — я помахала ему с улыбкой.

— О! — он моргнул, посмотрев на меня. — Привет! Меня прет твоя крутая толстовка!

— Ты что, хочешь сказать, что ты ее не помнишь? — голос Твайлайт повысился с нотками растерянности и злости. — Она тут сидела и говорила со мной уже минуты! Ты проходил мимо нее… наверное… раза три!

— Тьфу! Извини, Твайлайт! Я не знал! К тому же, разве нам не пора закрывать библиотеку? Довольно поздновато уже для странных визитов, тебе не кажется?

— Спайк…

— Мы с Твайлайт просто болтаем, малыш, — сказала я, помахав для убедительности копытом. — Не стоит на нас отвлекаться.

— Хых… Ладно, — он поковылял прочь с раздраженным стоном, практически волоча за собой толстый том. — Я магический помощник, а не привратник.

Когда он ушел, я вернула свой взгляд на застывшую в недоумении Твайлайт.

— Видишь? Он отошел от меня. Расстояние — один из способов, с помощью которых проклятье заставляет других забывать обо мне.

— И… эм… к-каковы другие способы?

Я взглянула в ближайшее окно. Красный поцелуй заката уже окончательно исчез. Чернота ночи опускалась на нас, и с ней придет бледное сияние луны.

— Время, — сказала я в итоге, выдохнув,[6] — Счет идет на минуты. Иногда час. Очень редко дается больше времени, но, сколько бы времени ни прошло, результат таков — знание о самом моем существовании сотрется. Именно из-за этого объяснения столь тяжелы — ведь каждый раз я едва успеваю добраться до того, чтобы спросить тебя о том, что мне действительно нужно.

— Простите меня, но мне необходимо объяснение! — воскликнула Твайлайт голосом столь же острым и отчаянным, как и выражение ее дрожащего лица. — Явление наподобие этого беспрецедентно! И даже если это правда, как хоть кто-то вообще способен выжить в таких условиях?

— Я смогла. Было нелегко, но я неплохо справляюсь.

— Мне по-прежнему тяжело поверить вашей истории, мисс Хартстрингс. Боюсь, вам придется показать мне куда больше, чтобы подтвердить, что все, что вы говорите не…

— Твоя первая неделя в Королевском Дворце в качестве магической ученицы Принцессы Селестии… — начала я. — Ее Высочество показала тебе галерею портретов множества высокочтимых единорогов в эквестрийской истории. Ты очень гордилась собой, потому что ты мгновенно узнала портрет Старсвирла Бородатого. Тогда твоя наставница отвела тебя в сторону и кое-что объяснила тебе. Она сказала, что у всех этих портретов есть одна общая черта. Все изображенные на них были ее бывшими учениками, всех их она когда-то обучала долгими годами, так же, как она взялась обучать тебя.

Глаза Твайлайт неотрывно глядели на меня, кроткие и беззащитные, когда я склонилась к ней и мягко продолжила говорить.

— Тогда ты впервые по-настоящему осознала, что такое смерть. Ты была маленьким жеребенком, полным энергии и жизни. Ты ощущала себя невероятно счастливой от того, что ты стала ученицей Принцессы Селестии, и у тебя в сознании не было прежде концепции конечности бытия. И, глядя на эти портреты, ты проигрывала историю Эквестрии у себя в голове, осознавая, что у будущего тоже будет своя история, и что ты будешь лишь ее частью — самое большее запечатленной навечно в ряду этих портретов. Ты внезапно начала плакать и ты не могла понять, почему. Принцесса Селестия провела с тобой всю ночь. Она не покидала тебя до тех пор, пока твои слезы не высохли. Она даже задержала восход Солнца для того, чтобы убедиться, что окончательно утешила тебя. И по сей день, очень мало кто знает, по какой причине почти пятнадцать лет назад утро было таким темным.

Я улыбнулась и положила копыто на ее, чувствуя внезапную дрожь ее тела и стараясь изо всех сил прогнать эту дрожь прочь, как поступила когда-то мудрая правительница.

— Ты рассказала мне однажды, Твайлайт, во время одного очень душевного разговора, что нам удалось провести несколько недель тому назад, что причина, по которой ты читаешь так много книг; причина, по которой ты предпочитаешь чтение дневному свету; причина, по которой ты не в состоянии хотя бы одну секунду своей жизни перестать обрабатывать информацию, состоит в том, что ты хочешь заполнить себя таким количеством знаний, какое только возможно, потому что история существует не просто так. Бессчетное количество поколений жило и умирало прежде нас для того, чтобы у нас было достаточно информации, которая, будучи примененной к нашему существованию, сможет сделать наш мир лучше. И не упражнять тем самым свой разум означает ни много ни мало потерю наследия тех пони, что жили до нас. Принцесса Селестия, как ты сказала мне, больше, чем просто твоя наставница. И ты, как та связующая искра, что держит воедино Элементы Гармонии, ты желаешь лучшего для Эквестрии, и ты желаешь лучшего для нашей Принцессы. И, следуя этому настрою, ты стремишься стать больше, чем просто портретом на стене.

Я улыбнулась, и лицо мое отразилось в паре глаз, что обретали все больший блеск по мере того, как лились мои слова.

— Так много раз твои друзья задавали тебе вопрос, почему ты никогда даже задумывалась о том, чтобы встретить юного жеребца, с которым можно романтично провести время. Ты неизменно отмахиваешься от их добродушных расспросов, притворяясь, что считаешь саму идею глупостью. Но внутри, ты понимаешь, что не можешь позволить себе пару, пока тобой движет беспрестанная жажда что-то изменить в этом мире. Но это ведь больше, чем просто причуда твоего характера, ведь так? Однажды, Твайлайт, ты собираешься написать книгу — подробный альманах всех важных и безвременных кусочков магического знания, на сбор которых, ты надеешься, хватит всей твоей жизни. И в заголовке этой книги, как ты мне рассказала, ты напишешь — «Путь Гармонии». Каждое утро ты просыпаешься с мыслями о книге, и ты думаешь о том, как Принцесса Селестия будет читать ее каждый день после того, как поднимет Солнце, в вечной хвале твоему вкладу в этот мир, который ты, к тому времени, уже много лет как покинешь. Ибо если есть что-то, чего ты, как и все пони, боишься больше смерти, Твайлайт, так это то, что ты будешь забытой.

Когда я закончила свою речь, Твайлайт больше не глядела на меня, но я знала, что она слушала меня со всем вниманием. Дрожь пробежала по ее телу и одинокая слеза скользнула по щеке. Она вытерла лицо копытом, вздрагивая, и прошептала голосом, что был даже излишне дрожащим:

— Как… К-как это случилось с тобой?

Я знала, что вновь я добилась ее доверия. Сердце мое екнуло. Но приближалась ночь. Я взглянула в окно. Луна еще не взошла. И все же, я вздохнула и сказала:

— Все, что я знаю, что это случилось, когда я приехала в прошлом году в город, на Праздник Летнего Солнца.

— В прошлом году? — Твайлайт шмыгнула носом, а затем моргнула, широко раскрыв глаза. — Ты имеешь в виду, когда вернулась Найтмар Мун?

— Да.

— С тобой что-то случилось, что вызвало это… это…

— Проклятье, — пробормотала я. — По крайней мере, я уверена, что это проклятье. Хех… Я не знаю, как еще это можно назвать.

— Но… как? Как оно работает? Что, если оно связано с Принцессой Луной — то есть, я имею в виду, Найтмар Мун?

— Я и так потратила уже достаточно времени, — сказала я тихо. — Объяснять все в подробностях невозможно в настоящий момент. Ты перестанешь понимать, что я вообще пытаюсь сказать, еще на полпути.

— Тогда запиши! — воскликнула Твайлайт. Ее влажные глаза метались по комнате в поисках бумаги и пера. — Запиши это словами, чтобы мы смогли это прочитать, и…

— Бумага будет казаться чистой для тебя, так же как и для любого другого пони, — сказала я с мягкой грустной улыбкой. — Поверь мне, я написала множество слов… на множестве поверхностей… в разных уголках Понивилля. Никто ничего не видит, по крайней мере, то, на чем есть мои надписи.

— Из-за того же фактора расстояния и времени?! — заметила Твайлайт Спаркл. На грани одышки, она внезапно посветлела лицом. — Знаю! Мы отправим письмо Принцессе Селестии! Прямо сейчас! Сила зеленого пламени доставит ей знание о твоем существовании в одно мгновение! Наверняка она может снять это «проклятье»! Спаааааайк..!

Я подняла копыта, останавливая ее.

— Мы уже пробовали.

— Правда?!

— Мммхм. Три раза, в разных ситуациях, месяцы назад. Все, что получит Принцесса, будет лишь облаком зеленого дыма и кучкой черного пепла. Все, что ты напишешь, обладая краткой памятью о моем существовании, все будет утеряно при телепортации.

— Тогда… тогда… — Твайлайт судорожно нащупывала идеи. Она дрожала всем телом. Я всегда восторгалась ее искренности и заботе, когда она доходила до этого «знания» обо мне, но при этом я не могла видеть ее столь смятенной. Единственным моим утешением было то, что этот момент всегда длится недолго, и я знала, и что приход забвения необратим.

— О! Фотография! — Она бросилась бегом через библиотеку к ящику стола, где лежал фотоаппарат. — Мы можем сделать снимок тебя и…

— У тебя уже есть мое фото, — сказала я. Поднявшись на ноги, я подошла к подоконнику и указала на снимок в широкой рамке, изображающий двух ярких пони на улице Кантерлота. — Точнее… это было бы мое фото, если бы… ну. Посмотри сама.

Твайлайт взглянула на фотографию с ней и Мундансер, стоящими и улыбающимися камере. Она скосила глаза, старательно вглядываясь в изображение будто действительно в первый раз.

— Странно… Фотограф, должно быть, совсем рассеянный. Тут, на фото, слева еще куча места.

— Место для третьей пони, наверное?

Твайлайт закусила губу. Она поставила фото на место, нервно сглотнула и посмотрела на меня.

— Ты… Ты можешь уйти из города, отправиться в Кантерлот и попросить аудиенции с… Принцессой Селестией…

Ее слова затихли после того, как она увидела выражение моего лица.

Я медленно покачала головой и сказала:

— То же самое проклятье, что огораживает меня от памяти других пони, держит меня в пределах Понивилля, — я пошла назад, туда, где стояла моя седельная сумка и лира. — Я предполагаю, это из-за того, что мы с Найтмар Мун были здесь в момент наложения проклятья. Когда бы я ни попыталась покинуть Понивилль, меня накрывает чудовищной волной низкой температуры, будто я вхожу прямо в космический вакуум.

Мои зубы защелкали слегка от одной только мысли об этом, и я дернула тесемками своего капюшона толстовки для усиления моих слов.

— Вот почему я ношу эту толстовку и шарф. Иногда холод заклятья приходит ко мне и становится невыносимым.

— Я… — Твайлайт вздрогнула и сгорбилась печально посреди библиотеки. Ее голос напоминал голос беспомощного плачущего жеребенка. — Я бы хотела найти способ помочь тебе, Лира. Пока я еще знаю достаточно для того, чтобы сделать хоть что-нибудь…

— Тогда сделай кое-что для меня, — сказала я, поднимая лиру своим магическим телекинезом. Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. — Ты уже делала это раньше, и это помогло мне безмерно. Я уверена, ты можешь это повторить и сейчас.

— Безусловно! — Твайлайт вскочила на ноги, и в ее глазах снова вспыхнул свет. — Скажи мне, что я должна делать!

— Помоги мне закончить мелодию.

— Ту, что ты играла раньше? — она сглотнула. — Мисс Хартстрингс, вы были правы в одном: я действительно стараюсь изо всех сил, чтобы стать живым хранилищем знаний, но, боюсь, музыку нельзя назвать моей сильной стороной.

— Не к твоим знаниям музыка должна взывать, — улыбаясь, сказала я мягко. — А к твоему сердцу, Твайлайт. Ты знаешь эту мелодию. Ты ее слышала раньше. Мне не нужно экспертное заключение, мне нужно знать, какую концовку продиктуют тебе чувства.

— Я… — она закусила губу и сделала шаг ближе, садясь прямо передо мной. — Я думаю, мне надо прослушать ее с начала.

Я кивнула. Я сыграла ей мелодию, мягко и осторожно. Темп был несколько быстрее в этот раз, ибо ночь пришла, и я почувствовала, что время начинает поджимать. Вскоре, композиция была закончена, и то, что я прежде именовала «Лунная Элегия №7» внезапно получило имя…

— «Плач Ночи»[7], — прошептала Твайлайт.

— О, именно так она зовется?

— Да. По крайней мере, мне так кажется, — сказала она с нервной улыбкой. — Согласно словам Принцессы Селестии, эта композиция была создана самой Луной всего несколько десятилетий перед ее изгнанием. Луна в те времена переживала период творческих позывов, полных скорби… по крайней мере до тех пор, пока ее зависть и ревность не слились воедино с той горькой порчей, что обратила ее в Найтмар Мун.

— Тебе известны ее заключительные такты?

— Я… — Твайлайт поерзала. — Я уже говорила тебе, Лира. Я не слишком хороша в написании нот. К тому же они все равно исчезнут с листа, если я запишу их во время разговора с тобой, ведь так?

— Тогда напой их, — сказала я. — Так мы всегда раньше делали. Я обещаю, — я подмигнула. — Я запомню.

— Мне… мне просто надо их напеть?

— Мммхмм.

— Окей. Эм… Так.

Все звуки библиотеки утонули в нежном потоке ангельского голоса, выводящего невидимые аккорды в центре пустого внутри дерева. Я слушала внимательно, и мое сердце давало ритм мелодии, идущей из самой души Твайлайт. Раньше, чем я ожидала, песнь окончилась. Она бы выдавила слезы из моих глаз, если бы не усмешка, что успела сорваться с моих губ раньше.

— Конечно. Хехех… так бледно.

— Клянусь, именно так она и кончается! — сказала Твайлайт. — Я помню этот момент так, будто это было вчера. Плач кончается внезапно. Я помню, что спрашивала об этом Принцессу. То был первый раз, когда я слышала смех Селестии. «Луна никогда не знала, как красиво поставить точку», сказала она. Хех… — она тряхнула головой с глупой улыбкой. — Забавно, как я умудрилась забыть этот момент, и вспомнить о нем только сейчас.

— Поначалу это всегда забавно, — пробормотала я, сосредоточившись на вливании магической энергии в лиру и повторении последних аккордов, что Твайлайт напела мне. Мелодия прокатилась пугающе неземным эхом по деревянной комнате. Теперь я знала, как кончается Плач. Еще одна неделя, еще одна элегия. Все настолько просто, что от этого больно. — Вот и все.

— Разве ты не собираешься сыграть ее целиком?

— Нет, — ответила я быстро. — Нет, не здесь.

Я тихо опустила лиру обратно в мою седельную сумку.

— Здесь ее играть… небезопасно.

Твайлайт Спаркл покосилась на лиру.

— В Плаче заложена магическая сила, не так ли?

— В большинстве элегий она есть, но она проявится только после того, как я соберу все мелодии, что я слышу в своей голове и солью их воедино своим инструментом. Они — лишь малые части великой головоломки и ежедневно я бьюсь над ее разрешением, хотя я бы солгала, если бы сказала, что работаю над ними совершенно одна. Я должна сказать спасибо тебе за завершение очередной элегии, Твайлайт, — я улыбнулась ей. — Каким-то образом ты никогда не подводишь меня.

— Если бы только я могла сделать больше.

— Что ж… — я отошла от своей седельной сумки и повернулась к Твайлайт, хотя лицо мое избегало ее взгляда. — Я все-таки немного соврала, когда сказала, что мне от тебя нужно только одно. На самом деле, мне нужно кое-что еще…

— Да?

— Это… — я не могла смотреть на нее прямо. Даже сейчас мне трудно поверить в то, что я сказала, что я сделала — что я попросила. Все эти месяцы, что остались позади, я повторяла себе, что должна быть сильной. Я уже получила от Твайлайт то, что мне было нужно, то, что поистине может помочь мне в моих поисках понимания. Не было никакого смысла просить у нее что-то еще. Но, думаю, я была слабее, чем предполагала, и в этом же заключается настоящая причина того, что я пишу эту в противном случае не имеющую значения запись.

— Это действительно звучит странно, и если ты хочешь, ты можешь ответить «нет». Это совершенно нормально, и я не могу тебя винить…

— Лира… — Твайлайт подошла ближе. — Что такое? Что тебе нужно?

Мне нравится думать, что у меня неплохо получается улыбаться. В любой ситуации, это выражение лица самое лучшее. Я ношу его постоянно, потому что я хочу, чтобы пони вокруг меня были счастливы. В конце концов, это то, чего заслуживает мир. И стоя там, на острие взгляда Твайлайт, я удерживала улыбку так же твердо, как и всегда. Но взгляд моих глаз, тем не менее, твердым не был. Изображение подернулось дымкой, когда я подняла их, чтобы посмотреть на нее.

- Можно мне попросить обнять тебя?

Я разговаривала с Твайлайт Спаркл по меньшей мере пятьдесят раз с тех пор, как на меня пало проклятье. Я проходила через те же самые беседы с ней уже две дюжины раз. В этот раз, тем не менее, я впервые сделала такую просьбу. Не могу представить, на самом деле, почему. Может быть, этот вечер был холоднее, чем обычно. Может быть, в моих мыслях засело милое дитя Дерпи. Может быть, вина лежит на Плаче — он закончился ужасно быстро, и я чувствовала ту пустоту, какую и должна навевать композиция Луны.

Мои мысли оборвались внезапно, ибо я оказалась в объятьях Твайлайт, и этот жест перехватил мое дыхание… сделав внезапно мир вокруг меня столь же теплым, как прежде. Я позволила ей держать меня, и мои передние ноги обернулись вокруг ее спины, и я закрыла глаза, покоясь на плече моего друга детства. Если забывчивость — это грех, то едва ли возможно назвать меня святой, ибо, будучи в ее объятьях, я внезапно осознала, что потеряла нить понимания того, чего я на самом деле ищу. Музыка — это прекрасная вещь, но это лишь подражание тому настоящему ритму, что бьется в наших венах, неся тепло наших сердец.

О, до чего хрупкие мы существа, пони: столь независимые и столь уникальные создания, что нам нужен блаженный звук смеха и струн арфы, чтобы заполнить ледяные бездны, пролегающие между нами, что полнятся обычно лишь пылью и слезами. Я внезапно захотела рассказать Твайлайт о столь многих вещах, но я знала, что слова в итоге подведут нас обеих. К тому же, слова обречены на забвенье. Наша нежная дружба бессмертна, и лучший способ выразить эту истину лишь в этом жесте. Если бы объятья могли длиться вечность, я бы смирилась с тем, что мое имя утратило бы всякое значение.

— Спасибо тебе, Твайлайт, — сказала я, вновь окунаясь в холод, когда мы разорвали наши объятья. Я шмыгнула носом, всего один раз, и улыбка вернулась на мои губы, чтобы заполнить тот краткий миг пустоты, поглотившей то, что было мгновение назад выражением моего лица. — Это значит для меня больше, чем ты можешь себе представить.

— Я лишь хотела бы, чтобы этого оказалось достаточно, — прошептала она грустно. На минуту она уставилась в пространство, а затем внезапно просветлела лицом, со счастливым возгласом. — Знаю! Заклинание памяти!

Она бросилась к высокой книжной полке, возвышающейся в дальнем конце фойе.

— Если я смогу сотворить заклятье достаточной силы, может, оно сможет противостоять тому, с помощью чего, чем бы то ни было, проклятье заставляет тебя оставаться забытой до тех пор, пока мы с Принцессой не сможем прийти к окончательному решению проблемы!

Я вздохнула.

— Твайлайт, сэкономь силы. В последний раз, когда мы попытались, это не сработало, так же как и в разы до того, — я стояла неподвижно, тогда как она носилась вокруг меня, собирая все больше и больше томов с полок со всей библиотеки. — Будет лучше, если ты не станешь себя переутомлять, и…

— Нет, я серьезно! Это заклинание, которое изобрел Старсвирл Бородатый!

— Ты имеешь в виду Буфер Концентрации? — прошептала я, глядя в окно. Я увидела серебристый свет луны, и сердце мое упало.

— Да! Откуда ты знаешь? Короче, если я смогу найти формулу и сотворить заклинание с мана-пылью в качестве реагента, всего чуть-чуть ее, то я смогу... — ее слова оборвались, равно как и ее шаги.

Холод пробежал по моему телу. С губ сорвался пар. Я не хотела оборачиваться. Я никогда не хотела оборачиваться, чтобы видеть, что происходит с пони, когда этот момент приходит. Но каждый раз я оборачиваюсь все равно. Так же, как и тогда.

Твайлайт Спаркл стояла со сверкающим рогом, совершенно неподвижно посреди комнаты. Вокруг нее висело несколько книг. Она разглядывала их с отстраненным интересом, будто они были роем надоедливых мотыльков.

— Что… Зачем я…? — она моргнула, нахмурилась и отправила левитацией книги по их местам, на полках. — У меня нет времени на сторонние проекты! Мне еще надо распаковывать Героев в Эквестрийской литературе.

Она закончила складывать книги, повернулась и мгновенно вскрикнула при виде меня.

— Ааай! Ой… Эм… п-привет! Как вы сюда попали, мисс…?

— Извините, — сказала я. Я уже натягивала на себя лямки седельной сумки. — Я не хотела вас пугать. Я просто заканчивала с одним… моим проектом.

— Ясно. Что ж, я бы не хотела показаться грубой, или что-нибудь в этом роде, — сказала Твайлайт с застенчивой улыбкой, — Но библиотека будет закрыта уже через…

Она взглянула на часы и поправила себя:

— О! Уже восьмой час! Эм, мы закрыты! Мы уже закрыты… ох, надо же, уже как пятнадцать минут?

— Я понимаю. Что ж, тогда мне пора, — я коротко поклонилась и подошла к двери. — До свидания, мэм. Желаю вам приятного вечера.

— Хехех… Вам того же, мисс, — по мере того как я удалялась, я слышала ее зов, в дальнем конце пустого внутри дерева. — Спаааайк?! Где тебя носит? Эти пакеты не распакуют сами себя! И ужинать мы будем после того, как закончим!

Сегодня, за несколько часов до того, как я написала эти строки, я вновь стояла на углу Главной улицы в солнечном центре Понивилля. Я понимала, что играть «Плач Ночи» на публике целиком было бы глупостью, так что я исполняла лишь малые отрывки из него, чтобы сродниться с ними до самых корней души, для того, чтобы когда придет время, исполнить полную композицию, укрывшись от всех.

Множество пони останавливались послушать, и немалая их часть бросала мне биты в металлическую банку, что я поставила у своих ног. Я видела Доктора Хувса, Бабулю Смит, Кэррот Топ и множество других приятных лиц. Несмотря ни на что, я не теряла своего сосредоточения вплоть до тех пор, пока не появилась одна конкретная пони. Прежде чем она подошла слишком быстро, я скрытно пододвинула банку с битами своим левым задним копытом, пряча ее от взглядов под зеленым кустом позади меня.

— О, какой небесной красоты мелодия! — сказала Рарити, и ее сапфировые глаза сияли ярко в свете полуденного солнца, когда она стояла предо мной со своими седельными сумками. — Но, дорогая, вы, похоже, просто замерзаете! Скажите мне, вы больны?

— Я… эм… я в полном порядке, — сказала я с улыбкой, ни на секунду не теряя ритм своих телекинетических касаний струн. — Я не больна. Просто я более чувствительна к холоду, чем любая среднестатистическая пони. Но посмотрите, у меня ведь есть эта чудесная толстовка и очаровательный шарф.

— Это замечательно! — сказала Рарити, ходя вокруг меня кругами. — Я просто не могу смотреть, как столь одаренный музыкант, как вы, замерзает насмерть! Отличный выбор шарфа, дорогая. Он восхитительнейше сочетается с цветом ваших глаз.

— Так и сказала пони, что мне его подарила, — заметила я.

— Что ж, если вам интересно мое мнение, то я считаю, что вы заслужили этот дар. Ваша музыка действительно придает прогулке по нашему городку настоящее очарование. Осмелюсь сказать, меня искушает желание дать вам несколько битов только лишь для того, чтобы показать, сколь высоко я это ценю.

— Хехех… — я прочистила горло и с трудом удержала мелодию.

— Поверьте мне, в этом нет нужды. Я… я-я даже не рискну такое предположить, — сказала я, хотя мои легкие уже сжались от стыда, стесняя дыхание.

— Ерунда! — взмахнула копытом Рарити и сказала: — Разве вы не слышали, дорогая? Щедрость — это линза души! Как иначе мы сможем увидеть, насколько нам всем повезло, что мы живем?

Она вскинула голову.

— Но если вы настаиваете, я просто оставлю вас наедине с вашей сногсшибательной музыкой. Возможно, мы когда-нибудь встретимся снова?

Я почувствовала, что мне стало легче дышать. Я посмотрела на нее и улыбнулась.

— Да. Я уверена, мы встретимся.

— Превосходно. Пока-пока, мадам маэстро! Хехехех… — и она ушла.

Часом позже я сидела в Сахарном Уголке, бережно держа чашку чая в своих копытах. Я не сделала ни единого глотка. Все, что я делала — лишь смотрела на тонкие ниточки пара, поднимающиеся от напитка, безрадостно отмечая, как холодно мне было по сравнению с памятью о первых за многие месяцы милосердных объятиях.

Банка, полная битов, стояла на моем столе. После четырех дней игры подряд в центре Понивилля, я вновь накопила достаточно денег для того, чтобы купить ингредиенты, необходимые для моего маленького эксперимента. Теперь у меня был «Плач Ночи» в полном виде, но того было совсем недостаточно для того, чтобы сыграть композицию целиком. Мне нужно было приобрести правильные магические ингредиенты на случай, если что-то пойдет не так. В конце концов, я уже не раз прошла этой дорогой — и даже весь мировой запас шарфов и свитеров не спасет меня от холода, что лежит за последними нотами, что будут сыграны на моей лире.

Если бы я не продолжала работать над своим проектом, тогда я могла бы потерять возможность выкарабкаться из этой проклятой ямы, в которой я оказалась. Почему же тогда я чувствовала, что я собираюсь совершить грех, воспользовавшись этими битами? Я ранее пользовалась преимуществами своего «положения», совершая множество вещей, которыми я не сказать чтобы гордилась, хотя результат и оправдывал средства. Но сейчас, внезапно, после всего того, что я оставила позади — после тех объятий — я размышляла о том, смогу ли я жить в мире с собой после того, как я… найду себя.

— Ох, вау! Лира. Скажите мне, вы музыкант?

— Хммм? — я посмотрела наверх. Признаю — я мгновенно встрепенулась. — Ох, эм… Да. Что-то типа того.

Твайлайт Спаркл улыбнулась мне из центра кафе.

— Я всегда восхищалась музыкантами, потому что множество моих друзей-единорогов пошли изучать музыку, тогда как я изучала другие науки в Кантерлоте. Хотела бы я найти время, чтобы освоить музыкальную теорию. Она одновременно и удивительна, и прекрасна.

Я легко вздохнула.

— Поразительно, как многое в жизни может одновременно быть и тем, и другим, не так ли?

— О! Эм… Извините. Меня опять унесло, — пробормотала Твайлайт, описав глазами круг глупо улыбнувшись. — Кхм. Меня зовут Твайлайт Спаркл. Я заведую библиотекой Понивилля, в восточном районе.

— А еще вы ученица Принцессы Селестии и живое воплощение Элемента Магии, ответственный за удаление порченой сущности из Найтмар Мун.

— О… — Твайлайт робко улыбнулась, опустив свои уши лавандового цвета. — Значит, вы слышали и об этом тоже, да?

— В это сложно поверить? — я, наконец, сделала глоток чая. Возможно, он и не был таким уж холодным. — Некоторые из нас куда лучше запоминаются, чем другие. Я играю музыку, вы — спасаете целую Эквестрию.

Я подняла чашку, как будто для тоста, и улыбнулась.

— Когда-нибудь мы с вами еще встретимся. Хмм?

Она медленно моргнула, глядя на меня, затем хихикнула.

— Ехехех… Ага. Каждому свое, да?

— Самое главное мое правило.

— Что ж, вам стоит как-нибудь заглянуть в библиотеку. Я буду более чем рада показать вам все тома, что у нас есть по теории музыки. У меня есть как минимум двенадцать книг, написанных только про древние эквестрийские лиры. Готова поспорить, вы их проглотите в мгновение ока.

— Хехехех… — у меня не хватило духу сказать ей, что я их уже прочитала. Дважды. — Если нужда в этих книгах меня когда-нибудь позовет, мисс Спаркл, я, возможно, воспользуюсь вашим предложением.

— Надеюсь на это, — сказала Твайлайт с мягкой улыбкой. — У каждого из нас есть свой талант. И делиться его плодами… это как узнавать друг друга лучше. И разве нет лучше способа не чувствовать одиночества в большом мире, чем делать то, в чем мы лучшие, и делиться результатом с остальными? В этом заключен главный ключ к достижению гармонии, по крайней мере, мне так кажется.

Я слушала ее и инстинктивно мой взгляд упал на банку, полную битов. И, внезапно, меня озарило.

— Мне кажется, одна мудрая пони однажды сказала, что «Щедрость — это линза души. Как иначе мы сможем увидеть, насколько нам всем повезло, что мы живем?»

— Хммм… Кто бы это ни сказал, звучит действительно красноречиво.

Я кивнула.

— Блистательно красноречиво.

— Что ж, наслаждайтесь чаем. Меня ждет встреча с друзьями. До свидания, — Твайлайт махнула копытом и ушла. Я повернулась к передней части заведения, когда я что-то внезапно услышала. Я крутила головой, а мои уши прядали, чтобы уловить пугающе знакомую песнь. Твайлайт напевала под нос несколько финальных тактов последней элегии, и на ее лице при этом была улыбка. Я даже задумалась, понимала ли она эту мелодию, но потом я поняла, что это неважно.

Я счастливо вздохнула и собрала свои вещи, начиная с банки золотых битов. Я внезапно поняла, что мне делать сегодняшним вечером. Мой эксперимент может подождать. Что значит лишь одна неделя, сброшенная в колодец пустоты?

Этим вечером, длинный тонкий сверток магически подлетел к входной двери понивилльского дома к западу от центра городка, скользнув по дверному звонку. Я напрягла свои телекинетические силы, сидя вдалеке, в кустах, и вскоре сверток позвонил в дверь. После того, как звук гонга музыкального звонка прозвучал и затих, я опустила сверток на крыльцо и спряталась за деревом на переднем дворике.

Спустя несколько секунд открылась дверь. Дерпи Хувз выглянула наружу, покачиваясь, с усталостью в ее косящих глазах после целого дня развоза посылок и писем по всему Понивиллю. Она посмотрела налево, затем направо и на мгновение я испугалась, что она не заметит мою покупку, что я только что сделала в магазине на пути сюда.

Наконец один из ее янтарных глаз повернулся вниз, и она увидела предмет. Ее брови нахмурились. Она наклонилась и подтолкнула его носом, будто боясь, что коробка может ожить и прыгнуть на нее. Опытная почтальонка покрутила сверток в поисках маркировки или какой-нибудь идентификационной карточки, что может указать на личность отправителя. Повинуясь внезапному порыву, она ухватила края коробки и распахнула ее. Ее челюсть немедленно отвисла.

Я тихо наблюдала, кусая губу.

Дерпи рухнула на задние ноги. Дрожащий вздох слетел с ее губ, когда она вынула из коробки тонкую золотую флейту, осторожно держа ее серыми копытами. Ее глаза — оба ее глаза — были прикованы к инструменту, и вскоре они наполнились слезами. Подавив всхлип, Дерпи улыбнулась и вскочила на ноги.

— Динки! Мой маленький маффин! — она бросилась обратно в дом. — Смотри! Смотри, что мамочка нашла для тебя!

Дверь медленно и со скрипом закрылась позади нее, пропустив сперва сквозь свою раму радостный писк счастливого жеребенка.

Впервые за долгие дни я вновь почувствовала тепло объятий Твайлайт, но на этот раз для этого мне не нужен был другой пони. Я была одинока, как и всегда, и хотя от следующего этапа моего музыкального эксперимента меня отделяла теперь нехватка битов, оно стоило ожидания.

Возможно… вполне возможно, что прекраснейшие моменты, что случаются в жизни, происходят лишь тогда, когда история отказывается быть свидетелем.

С улыбкой я натянула капюшон толстовки на голову, развернулась и пошла прочь в свете алого поцелуя заката. Понивилль не переставал быть прекрасным ни единую секунду своего существования.

У вас когда-нибудь застревала в голове прекрасная мелодия, но вы не могли понять, откуда она возникла?

Эта мелодия — это я.

II — Сон Безумца

Дорогой Дневник,

Что происходит с нами между сном и явью? Каждую ночь, когда восходит луна, мы бредем как овцы в эту глубокую тьму, не зная истины, что приводит в действие механизмы, лежащие в столь долгом и благородном молчании меж биений наших сердец. Те самые ли мы пони, когда мы просыпаемся? Или то, что пробуждается каждое утро, — лишь углеродная копия мыслящего существа, легшего спать вчерашним вечером? Что за странный это должно быть гомункул, голем, слепленный по хрупкому чертежу последних мыслей дремлющей души? Посему, должно быть, неудивительно, что мы преследуем наши амбиции, наше вдохновение и наши надежды лишь по инерции, до самого печального конца.

Как же тогда мы должны называть наши сны? Являются ли они манифестацией сожалений? Или, может, они являются эссенцией всех наших привязанностей, брошенных в пылающее горнило смертного страха? Снятся ли нам сны потому, что мы знаем о наших потерях, обо всей этой бесцветности, о которую разбиваются наши желания и мечты, подобно яйцу, брошенному в кирпичную стену?

Я раньше верила в это. Приход ночи казался мне хозяином смерти. Сон был истрепанным торопливым шепотом — как трепыхание серых крыльев или сжатие ног перевернутого на спину мотылька в конце его короткого и бесплодного жизненного пути, проведенного в погоне за поиском предназначения в пламени. Когда пони одинока и сознание ее ясно, когда она брошена к подножию нависающей тьмы целого мира, что забывает ее, сны — не более чем диссонансная увертюра симфонии криков.

То была совершенно безумная идея тогда, когда меня вдруг озарило: сон во многом похож на песню. Очень часто пони забывают название композиции. В других случаях, даже чаще, пони забывают имя композитора. И то, что не пропадает в провале меж сном и пробуждением, и есть мелодия - не поддающийся описанию голос, что играет с нашими ушами, подобно матери, вылизывающей новорожденного жеребенка. И когда мы открываем глаза навстречу золотому сиянию нового рассвета, наши тела движет нечто большее, нечто, что задает ритм, под который наши сердца будут танцевать, нечто, что заставляет нас выползать из кроватей, как воскресшая душа благословлена выползти из могилы.

Жизнь — совершенно невозможное явление, бледное, темное и трусливое на каждом повороте своего пути. Но нечто в холодной пустоте ночи, что-то столь же черное, если не чернее, чем сама смерть, впускает мелодию в плоть наших сердец, как садовник сажает семя в безразличную почву. То, что вырастает из наших снов, есть симфония, иногда — оркестр, лишенный музыканта. И, как этот оркестр, мы расцветаем навстречу Ничто, пока наш поиск, наш рост не станет жизнью самой по себе, не станет чем-то невозможным, наподобие попытки вспомнить имя музыканта, которому нас не представили только лишь для того, чтобы узнать, что тот музыкант - это мы сами.

Я обожаю видеть сны. Это делает меня безумной? Осмелюсь сказать, это делает меня живой.

То был канун праздника Летнего Солнца. По всему Понивиллю пони собирались в небольшие веселые группки, окружая сияющие костры, что светили подобно янтарным султанам под алым сиянием поцелуя угасающего заката. Воздух полнился смехом, шепотом и музыкой, когда обитатели деревни готовились к ежегодной традиции - ночи, проведенной без сна в радостной власти братского единства. Принцесса Селестия в этом году посещала Балтимэр, но это не мешало понивилльцам пылко приветствовать утренний восход и возносить благодарность своей повелительнице-аликорну за то, что она каждый день несет свет Эквестрии.

Одна душа, тем не менее, была далека от ликования. Земной пони сидел одиноко у костра, отстранившись от гущи толпы. Мрачная тень той ночью лежала на его оранжевой шкуре и землисто-коричневой гриве, и она дополняла собой меланхоличное выражение лица жеребца, устало глядящего в пламя, лишь едва-едва прядающего ушами в ответ на музыку, что лилась через его опущенные плечи. И, тогда как вокруг него медленно умирал день, возводя пурпурный купол над полной летней радости деревней, он, закрыв глаза, лишь холодно вздохнул.

И в этот самый момент эхом прокатился сквозь треск горящего костра веселый голос.

— Карамель! Эй, здорово, дружище! Что с тобой такое?!

Карамель посмотрел наверх, вздрогнув, а затем вздохнул с облегчением. Он надел заученную улыбку, столь же сладкую, как и его имя, и притом столь же нетвердую.

— Здорово, Тандерлейн… Блоссомфорс. Что вы двое задумали?

Пара пегасов пододвинулась к костру, у которого сидел Карамель.

— Мы у тебя тоже самое спросить хотим, друг! — заявил Тандерлейн. — Вся банда уже отвисает у ратуши.

— Говорят, нареченный сын Мэра — Вондерболт — приехал сюда из Клаудсдейла! — добавила Блоссомфорс с широкой улыбкой, и ее веснушки подсветились близкими язычками пламени. — Наверняка он покажет нам какие-нибудь воздушные трюки, прежде взойдет луна и начнется фейрверк!

— Хмм… Звучит, конечно, здорово, — сказал Карамель с улыбкой, которая уже увядала. — Но поймите, ребята. Ваша маленькая компашка пегасов, безусловно, крута, но, когда я с вами, я всегда чувствую себя балластом.

— Чушь! — лицо Блоссомфорс вытянулось. — Как ты мог такое вообще сказать, Карамель? Мы обожаем, когда ты с нами.

— Ага, к тому же… — Тандерлейн подергал бровями. — Там будет Винд Вистлер…

— Шшш! — Блоссомфорс своим молочно-белым крылом стукнула Тандерлейна легко по груди. — Тандер! О чем мы недавно говорили…?

— Тьфу! Извини! Я всего лишь пытался…!

Карамель прочистил горло. Он посмотрел на пару и сказал:

— Вы сегодня оба — Души Солнцестояния, не так ли?

Два пегаса глянули на него, застенчиво улыбнувшись. Их щеки подернулись одинаковым тоном красного, а их копыта беспокойно принялись ковырять землю.

— Да, то есть…

— Значит, получается, это ваш второй раз подряд, когда вы были Душами Солнцестояния?

— Здесь, на самом деле, нет никаких других вариантов…

— Я знаю, все пони говорили о нас еще со Дня Копыт и Сердец, но…

— Е-мое… хехехех… неужели это прям так важно?

Карамель мягко и крайне искренне улыбнулся им.

— Я рад за вас. И, я уверен, все другие пони тоже. Я надеюсь, для вас праздник Летнего Солнца будет фантастическим и запоминающимся. А что же до меня… Я только лишь хочу посидеть здесь и расслабиться. Много всего прошло за последний год, и только сегодня мне выпала первая возможность… просто подумать… ну, понимаете?

— Но это ведь не значит, что ты должен думать в одиночку, ведь так? — спросила Блоссомфорс с сочувствием, озарившим черты ее лица. — Это же особенная ночь, Карамель. У тебя есть друзья. И, на самом деле, Винди буквально накануне говорила, как она… о… эм…

Она виновато закусила губу и глянула на Тандерлейна.

Тандерлейн улыбнулся, коснулся ее носом и в последний раз глянул в сторону Карамеля.

— Ты уверен, что не передумаешь, бро?

— Ну же, Души Солнцестояния, — говорил Карамель отстраненным голосом. Он закрыл глаза и снова отдался расслабляющим музыкальным аккордам, что были серенадой для его ушей, мягко уводящей вглубь ночи. — Встретьте рассвет вместе. Не беспокойтесь обо мне.

Два пегаса медленно, грустно покинули его. Их копыта звучали далеким шорохом на фоне треска углей костра. И едва лишь его друзья стали лишь памятью, Карамель вздохнул. Он открыл глаза и нарисовал два одинаковых круга в земле меж ним и огнем, будто бы намечая карту вечности своего одиночества.

И точно в этот самый момент музыка стихла.

— Это ведь во многом как видеть сны, не так ли?

Карамель моргнул, ощущая себя неуютно. Он поднял голову, оглядываясь кругом, пока, наконец, его взгляд не упал на меня.

— Эм… Что как видеть сны? — спросил он.

— Жить, — сказала я, стоя в нескольких метрах позади него, прислонившись к деревянному столбу. Моя лира левитировала передо мной; я подняла оба передних копыта, чтобы опустить каменно-серый капюшон со своего рога. — Восход и закат: наши дни проходят мимо, меж сном и пробуждением. Это похоже на постоянно меняющуюся постановку с самым темным занавесом, который только можно представить.

Я мягко улыбнулась и принялась перебирать магией струны на лире. Инструмент вел разговор; мои слова были лишь фоновым рефреном[8].

— А ты — ты кажешься актером, потерявшим мотивацию. Могу ли я осмелиться спросить — почему?

— Послушайте, спасибо за вашу заботу, но, если вы не против, я на самом деле здесь просто хочу расслабиться со своими мыслями, — сказал он. — Но вы можете… эм… Вы можете, впрочем, играть свою музыку. Ее приятно слушать.

— Хмммм… Что ж, ладно, — я легко улыбнулась и продолжила перебирать струны мягким касанием магии. — Музыка так музыка.

Но по мере того, как мелодия продолжалась, Карамель едва ли оставался спокоен. Он ерзал, его ноги вздрагивали с резкостью, способной поспорить со щелчками углей в горящем костре. Наконец он заговорил.

— Мои друзья просто меня не поймут.

— Хмм? — произнесла я, продолжая играть. — Что ты сказал?

— Мои друзья. Пегасы, которые здесь только что были.

— Те, что счастливо ушли прочь без тебя? Кто может их винить? Это ведь должна быть ночь радости и праздника, не так ли?

— Ну, да…

— И есть ли причина, по который ты не празднуешь вместе с ними?

— О, ничего серьезного, — сказал Карамель.

— Что ж, хорошо. Я просто буду здесь стоять и играть, — произнесла я, с трудом пряча улыбку.

Его челюсть напряглась. Раздув ноздри, Карамель громко пробормотал:

— Я раньше любил это ежегодное событие. Но в этом году... это непросто.

Он говорил со мной, а ведь я была абсолютной незнакомкой. Что-то в усталых чертах его лица оглашало его отчаянную нужду говорить, ибо в противном случае я бы никогда не стала тратить силы на выманивание истины из него.

— Как ничто другое, праздник Летнего Солнца напоминает мне о том, сколько времени осталось позади… — он испустил дрожащий вздох, вновь устремив свои голубые глаза на пламя перед собой. — … и как мало хорошего вышло в итоге.

— Ясно, — я кивнула, наполняя воздух грустной мелодией, что подходила к тону его голоса. — Итак, кому-то не спится — не говоря уж о том, что кому-то ничего не снится.

Он криво улыбнулся слегка, затем скосил на меня глаза.

— Вы ведь не отсюда, не так ли?

— Я не собираюсь распространять какие-нибудь ужасные слухи, которые твои знакомые могли хотя бы запомнить, если ты об этом.

— О, я совсем не о том, — сказал он, хотя дрожь в его голосе ставила честность слов под вопрос. — Просто… сейчас праздник Летнего Солнца и все должны быть у себя дома, там, где они счастливы.

Он нервно сглотнул и добавил:

— Они должны быть с теми, кого любят.

— Я… далеко от дома, — сказала я с холодной отстраненностью. Но холод этот быстро сменился теплотой улыбки, когда я тронула струны лиры весело и с напором. — Но те, кого я люблю? Хехех… Их я не покину ни на мгновение. А что насчет вас, господин хороший?

— У меня… — голос Карамеля дрогнул, будто некий жуткий кинжал прорывался сквозь его плоть. — У меня все непросто.

— Что же может быть настолько непросто, чтобы уничтожить саму возможность чего-то столь простого, как поиск себе второй Души Солнцестояния? — заметила я с улыбкой. Напев кратко мелодию, чтобы саккомпанировать нотам моей лиры, я продолжила говорить:

— Ведь это традиция, что стара как само время. Когда Принцесса Селестия впервые подняла Солнце над Эквестрией, она увидела три пары пони — предков единорогов, земных пони и пегасов — и благословила эти Души Солнцестояния светом, что необходим им был для основания цивилизации, стоящей на красоте, чести и любви. И по сей день у каждого пони есть драгоценная душа, которую они ценят выше всего. И уверена, ты не исключение.

— Хммм… Да… — промямлил Карамель. — Думаю, все потому, что я боюсь.

— Разве не боимся все мы?

— Но это же не оправдание! — воскликнул он, нахмурившись в гневе, вряд ли направленном на меня. — В последнее время жизнь у меня непроста. Но я могу справиться с ней в одиночку. Но Винди…

Гримаса гнева рассеялась на лице Карамеля, сменившись выражением боли. Он вздохнул, сгорбившись вновь на земле перед костром.

Я напела и сыграла на струнах еще несколько аккордов, прежде чем вновь бросила на него взгляд.

— Полагаю, ты говоришь о некой ‘Винд Вистлер’, которую недавно упоминали твои друзья.

— Хммф… Она в моей жизни особенная кобылка, — сказал Карамель, позволяя своему взгляду плавиться в пламени костра. — Ты сказала, что жизнь - это как сон, так? Когда Винди рядом, это всегда хороший сон, и я не хочу от него пробуждаться никогда. Она так добра, так весела, так честна и умна. Ее смех заставляет меня распадаться вдребезги так, будто я сложен из спичек, и только звук ее голоса может собрать меня вновь.

— Хихихи… — я хихикнула и остановила свою игру на лире. — Сдается мне, я наткнулась в этом году на костер Вильяма Фланкспира.

Он улыбнулся криво и бросил на меня взгляд уголком глаза.

— Винд Вистлер сама однажды сказала, что я говорю как поэт. Хотя, когда я рядом с ней, мне кажется, будто я набрал в рот камней. Мне никогда не удается сказать то, что нужно.

— Редко слова работают так, как того желаем мы, — сказала я. Решительно я возобновила игру на лире, заполняя гармонией пространство меж глотками воздуха. — Так почему же Винд Вистлер сейчас не здесь, не с тобой? Я бы заплатила сотню битов, чтобы посмотреть, как взрослый жеребец выплевывает камни, набившиеся ему в рот.

— Я бы мог попросить ее стать моей Душой Солнцестояния в мгновенье ока. Но…

— Но, что?

— Это было бы неправильно, — сказал он тоном поражения.

— О?

Карамель сглотнул. После нервного вдоха, он, наконец, решился сказать:

— Жизнь моей семьи на ферме дошла до последнего предела. Наши посевы сельдерея умирают, и мы не сможем вырастить достаточно к грядущему сезону урожая в этом году. Мои мать и отец отчаялись настолько, что начали продавать собственность, но даже это не помогает нам. Я нанялся на две разные работы в городе, только лишь для того, чтобы поддержать их, чем могу, но боюсь, уже слишком поздно. Моя семья связалась с какими-то дальними родственниками в Вайнпеге. И мы всерьез задумываемся над тем, чтобы уехать из города до Теплого Очага, покинуть ферму — продать ее, и все такое. Я, наверное, могу остаться в Понивилле, но что это будет за жизнь? В самом лучшем случае, я буду жить в квартире, едва находя время, чтобы поспать, лавируя меж двух, а то и, быть может, трех работ.

— Однозначно, звучит как большая неудача, — сказала я с глубокомысленным кивком. — Хотя, я должна спросить, каким бы прямолинейным ни показался вопрос — как же это все связано с тем, что ты сейчас не проводишь время с Винд Вистлер?

— Мы все больше и больше сближались большую часть прошедшего года, — сказал Карамель. — Она так мало знает обо всем том ужасе, который обрушился на меня. И все в моей жизни обещает стать еще безумнее, и… и…

Он зажмурил глаза, кратко вздрогнув.

— Она так весела и полна жизни. Ей ни к чему оказаться придавленной к земле весом неудач такого вшивого земного пони, как я. Ни к чему ей мои проблемы, загрязняющие голубое небо над ее головой. Я… я люблю ее. Я действительно люблю, и вот почему я должен ее отпустить…

Я выдала низкую ноту. Ее острая дрожь танцевала меж нас, когда я бросила заинтересованный взгляд в его сторону.

— Да неужели?

— Если я предложу ей стать моей Душой Солнцестояния, я подам ей неверный знак, — пробормотал он. — Это праздник Летнего Солнца, наступление нового года — для меня, по крайней мере. Пришло время мне отдать себя работе на мое будущее… И ее будущее тоже.

С тяжкой грустью он посмотрел в огонь, так, будто веселые цвета его жизни были брошены во всепожирающее пламя.

— Пришло время мне… отказаться от Винди. Это к лучшему.

— Хммм… — я кивнула и сказала монотонным голосом: — Всегда к лучшему, когда мы позволяем мечте умереть прежде, чем она исполнится. В конце концов, ведь когда мечта приводит нас туда, куда мы жаждем попасть, пропадает всякий смысл мечтать, не так ли?

Карамель моргнул. Он посмотрел на меня, прищурившись.

— А?

Я хихикнула.

— Хихихи… Тебе тоже кажется это чушью, да? — я продолжила играть, на этот раз бросая в мелодию веселый ритм. — Скажи мне, ты когда-нибудь слышал Легенду о Безумной Пони?

— Эммм… — Карамель почесал голову в растерянности, затем хитро ухмыльнулся мне: — Чего? Ты, значит, возомнила себя бардом?

— Я раньше делала и куда большие глупости. Хочешь ее послушать?

— Что? Легенду? — он сглотнул и снова повернулся к огню. — Не знаю. Она длинная?

Я бросила взгляд на западный горизонт. Там, на краю мира, все еще лежала полоска алого. Луны нигде не было видно.

— Достаточно короткая, как и все хорошие вещи в этом драгоценном мире. Если ты хочешь, я не скажу ни слова, и позволю говорить моей лире. Разницы особой нет…

— Хех, я не против. Я ведь никуда не тороплюсь… — он вздохнул и уставился на далекие костры, где другие пони сейчас общались в больших компаниях, все отмеченные радостью, который он был столь болезненно лишен. — К тому же, мне не помешает хорошая история. В последнее время жизнь была скучной повестью.

Я улыбнулась. Самая лучшая аудитория — это невинная аудитория. И самая сложность в том, чтобы продержать ее в том ж невинном состоянии на протяжении всей истории. Не задумываясь ни на мгновенье, я подняла лиру высоко над своей головой и позволила грядущим нотам взмывать высоко, куда не дотянутся до них языки пламени костра.

— Легенда о Безумной Пони начинается в городке — совсем как этот — во время праздника Летнего Солнца — столь же торжественного и ликующего как и этот, которым мы сейчас уже готовы насладиться…

«Жители этого городка были полны радости и экстаза. Видишь ли, в тот год канун Летнего Восхода был самым темным и самым долгим, и когда Принцесса наконец подняла Солнце, оно было самым ярким и воодушевляющим. Все пони пели и танцевали на улицах в ликовании — все, кроме одной пони, прибывшей сюда из другого города, обнаружившей, что ей мало чему радоваться. И, на самом деле, вскоре она узнает, что есть много от чего сходить с ума.

Все началось довольно незаметно. Пони бросали на нее взгляд дважды, и оба раза с одним и тем же выражением. Затем пони махали ей чаще одного раза, будто приветствуя ее в первый раз снова и снова. Затем те жители городка, с которыми она общалась ранее и была в этом совершенно уверена, воспринимали ее как совершенную незнакомку, как было тогда, когда она только приехала сюда несколько дней назад.

— Я не понимаю. Разве мы не говорили недавно? — спрашивала она их. — Разве не вы ухаживали за мной в госпитале, когда я очнулась после сотрясения? И вы — не вы ли двое нашли меня этим утром без сознания в тени городской ратуши?

Пони отвечали ей лишь пустым взглядом, мотали головой и продолжали свой яркий праздник. Весь город охватила страстная агония празднества Летнего Солнца, и среди всего этого стояла пони, совсем одна, пытаясь смириться с осознанием, что она не просто одинока в своем затруднении, но что она проклята.

Конечно же, она была проклята. Как еще можно было бы назвать ее положение? Она принялась проталкивать свое лицо в поле зрения каждого пони, которого встречала на своем пути. Она, дыша быстро, как при лихорадке, просила, умоляла, требовала, чтобы хоть кто-то запомнил ее. С каждой попыткой жители деревни лишь становились все более и более глухими к ее отчаянию. Казалось, будто абсолютно все, что она говорила, кричала и бормотала сквозь плач, мгновенно улетало в бездонный колодец забвения. Одно дело быть отвергнутой, изгнанной, даже казненной. Но самое ужасное — быть игнорированной, узнать, что весь твой дух и твоя личность — не более чем пыль, задолго до последней дороги в могилу.

— Почему вы так поступаете со мной?! — кричала, рыдала она. — Что это за такая жестокая шутка?! Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь! Пожалуйста, обратите внимание на меня!

Но чужие уши были глухи к ее мольбам. Независимо от того, как бы испуган или шокирован ни был бы житель, он или она забывал об этом мгновения спустя. Она начала задумываться, не спит ли, ибо только кошмар может быть окрашен в столь бессердечные цвета. В отчаянии, пони снизошла до драмы, достойной театра абсурда, начав пинать копытами все вокруг нее, сшибая фигуры Принцессы и разбивая рыночные прилавки, полные сувениров имени Селестии.

И когда даже таких приступов истерики оказалось недостаточно для того, чтобы выбить из колеи других пони, она решилась пойти против своей доброй природы — против последнего ошметка достоинства — и сбросила факел Летнего Солнца в ближайший цветочный сад, воспламенив тем самым здание городского суда. Немедленно фестиваль прекратился и каждый житель, увидевший тлеющий хаос, бросился за ведрами воды, чтобы остановить пламя. А пони стояла в круге света сотворенного ею пожара, громко похваляясь своей ответственностью в этом ужасном поджоге. И, конечно, пара жеребцов-полицейских потащила ее в сторону тюрьмы на дальнем конце городка.

Пони не могла себе даже представить большего счастья. Она приветствовала офицеров слезами радости, практически обнимая их каждый раз, когда получала такую возможность, счастливо позволяя им уволочь ее в зарешеченную камеру — если бы только это по-настоящему значило, что она действительно каким-то образом существует. Представь себе ее отчаяние, когда, дотащив ее до участка, полицейские остановились на месте, растерянно моргая, будто освобождаясь от заклинания сна. Они горячо извинились перед пони за беспокойство и освободили ее, чтобы та ошеломленно брела по улицам, пытаясь сообразить, было ли реально то, что только что произошло, или то была горькая галлюцинация.

И затем, вернувшись к зданию городского суда, она чуть не упала без сознания. Не только огонь был погашен и ущерб восполнен, но и все пони вокруг вновь праздновали — пребывая в забвении о возвращении безумного поджигателя — как если бы ни единой жестокости не произошло в этот день. Пони вскоре осознала, что отныне может быть или святой или грешницей, и притом ни та, ни другая сторона морального компаса больше не имела никакого значения. Она была ценна для других не более чем тень ее собственного дыхания, да и та тоже ветшала на глазах.

Но не это сделало ее безумной. Нет, последняя ниточка паутинки, на которой держался ее разум, еще только готовилась порваться. Она, тащась по городу, с сердцем, столь же тяжелым, как и ее копыта, достигла библиотеки. Там она нашла пони, которая, как она была уверена без тени сомнения, ее узнает благодаря их общему детству. Именно эта душа привела ее на праздник Летнего Солнца в эту деревню, и, безусловно, она разобьет ту темную тучу, что собиралась вокруг ее проклятой жизни. И едва постучав в дверь, за которой показалось веселое лицо ее подруги, она ахнула радостно. Но тот восторженный выдох был ее последним таковым, ибо пони увидела на лице своей подруги то же самое пустое выражение непонимания, что заразило собой весь этот город.

Потеря любви друга равносильно смерти без похорон. Целые галактики растворялись за миллионы лет, и даже они были бесполезными вещами. Ни одно живое существо не должно столкнуться с подобной реальностью, стать островом без моря — в окружении лишь бесконечной черноты апатии. Пони рождены не для одиночества. Оно противно нашей природе. Нас тянет друг к другу. Мы связуемы, как вода. Пустота Вселенной существует только лишь потому, что мы находимся здесь, в ее центре, охватываем сознанием все стороны, и отмечаем все, чего недостает; все, что холоднее и страшнее зимней ночи, что жаждет пожрать нас, ибо не понимает — так, как понимаем мы — что значит быть в тепле, быть счастливым, быть вместе.

Надежда безумной пони умерла в тот день, но вскоре она осознала, что впереди у нее еще не одна смерть. Ее кошмар был тюрьмой с толстыми стенами из черноты и множества смертоносных слоев. Она умирала каждый раз, когда говорила с пони, смотрела на пони или даже делила сам воздух с ними. Ужасающе само по себе быть забытым — но быть игнорированным снова и снова теми же душами, без шанса на передышку? Она шаталась по улицам, как бездушное тело, коим она внезапно себя осознала, равно как и то, что быть ей такой вечность. Разум ее в скорбной жажде искал в самых удаленных уголках сознания выход из этого ужасного сна, но обречен был навечно на бесплодность поисков.

Как пробудиться от бесконечного сна? Вопрос более не стоял в том, чтобы жить или нет. Она должна пробить выход из сна — этого проклятого маскарада страдания — и тогда ее боль и одиночество останутся позади. То, что лежит там, за последним вдохом засыпающего тела, может быть чернее самой черноты, но пони внезапно осознала, что забвение безвредно для души, лишенной способности видеть.

День подходил к концу, празднество прошло и ушло. Все праздничные украшения убрали из центра города. Стоял поздний вечер; жители готовились ко сну. Она тоже была готова заснуть.

И вдруг, откуда ни возьмись, один из двух земных пони, собирающих оставшееся после праздника оборудование, взглянул наверх и увидел безумную пони, стоящую на карнизе четвертого этажа ратуши. Он ахнул, его сапфировые глаза наполнились шоком и ужасом, тем самым, что она весь день изо всех сил старалась у кого-нибудь вызвать. Только теперь было поздно. Несмотря ни на что, он замахал ей копытом, крича своему товарищу:

— О благая Селестия! Быстро, найди пегаса — кого угодно, кто может летать! — когда его друг убежал, сбивая дыхание отчаянным рывком, он смело подошел к стене здания и поглядел наверх, на нее. — Мэм, я не знаю, через что вы прошли, и я не буду даже притворяться, что знаю, но, пожалуйста, прислушайтесь — это не решение. Должен быть другой путь!

Но безумная пони перешла черту, за которой бесполезно было взывать к ее разуму. Если ее слезы не были достаточным тому свидетельством, то, возможно, ее растрепанная грива и грязная шкура говорили многое испуганному жеребцу внизу.

— Прекрати! Просто прекрати говорить! — закричала она. — Твои слова ничего не значат! Они бессмысленны! Скоро ты обо мне даже не вспомнишь! Я и так уже мертва — значит должна быть и по-настоящему!

— Нет! Не говори так! Никто не заслуживает бессмысленной смерти! — жеребец, стоя далеко внизу, протянул к ней копыто. — Я обещаю, что не забуду тебя! Просто отойди от карниза и позволь нам с тобой поговорить!

— Ты ничего не можешь мне пообещать, что не будет проглочено временем! — сказала она, икая, изо всех сил стараясь выровнять дыхание. Ее душа колебалась на грани и грозила утащить и тело вслед за собой. Пони, падающие во сне, никогда не долетали до земли. Она была более чем готова проверить эту теорию. — Эта деревня ничто для меня! Это тюрьма! И ничего больше! Ничего!

— Послушай… — земной пони внизу поднял оба копыта и заговорил спокойным, успокаивающим голосом, хотя дрожь его тела не уступала дрожи ее. — Даже если все настолько ужасно и безнадежно как тебе кажется, это ничего не решит! Ничего не улучшит! Тебе нужно найти в себе силу поверить и отойти от края! Не позволяй себе уйти прежде своего времени!

Наконец безумная пони наслушалась достаточно.

— Почему?! — она выплюнула на него сверху слова, пылая гневом. — Почему бы мне просто не прыгнуть?! Почему бы мне не закончить этот кошмар раз и навсегда?!

Он посмотрел на нее, но то был каким-то образом уже совсем другой жеребец, либо она только сейчас заметила его — также, как многие жители замечали ее каждый раз как в первый раз только лишь для того, чтобы сразу забыть. Но на этот раз забвения не будет, и она поняла это, потому что она была носителем этой памяти, силы, которая всегда была с ней, но которая только сейчас эхом прокатилась по пещере ее наказующего положения. Возможно, тому виной были его прижатые уши или мягкий контур его губ, или влажный блеск его сапфировых глаз, что доставили смысл сказанных им слов до ее сознания. Так или иначе, какая-то часть безумной пони, часть, которую она считала пропавшей вместе с ее разумом, внезапно откликнулась на самую суть его слов, как маленький жеребенок пробуждается от мягкой мелодии, щекочущейся в ее ушах, и встречает золотой рассвет с песней, старой, как само время:

Потому что ты особенная, ты драгоценная, и в этом мире останется куда меньше радости, если ты решишь его покинуть.

Безумная пони молчала. Она глядела вниз, на жеребца. Он был абсолютным незнакомцем. Он не знал ее, и, спустя минуты, он не будет помнить ее, и все же это не оградило его от того, чтоб коснуться самой глубинной части ее души, части, что все еще хранила тепло, ибо он напомнил ей, что эта часть еще жива. За какие-то секунды он вполне мог создать ее… или воссоздать, только лишь потому, что мог, и потому, что хотел. Он был той драгоценностью, о которой он говорил, ведь он не знал, что не пройдет много времени, и он уйдет, оставшись лишь тенью, выжженной на стенах осажденного разума безумной пони.

И тогда она осознала, какой эгоистичной была в своей муке и отчаянии. Не она одна умирала столько раз подряд, снова и снова. Эти пони — эти замечательные жители городка — вот кто умирал каждый раз. Они были не более чем забывчивыми тенями прошлых себя, бумажными фасадами душ, что когда-то благословляли землю своим правом вносить каждую свою мысль в правомерное постоянство, но более не могли из-за безумной пони, оборвавшей их мечты.

Вся деревня умирала, пони падали налево и направо в забвение, ибо она — проклятая пони — набралась вопиющего нахальства скакать сквозь их жизни и наделять их своей заразой. И здесь их было так много, бессчетное количество пони, кто кратко смеялся или улыбался ей, слишком много для того, чтобы рыть могилу каждому, но достаточно, чтобы петь по ним песнь — подобную вибрирующей мелодии, идущей от ее затылка, подобную рефрену, что повторяется громче и громче с каждым ударом сердца. Ее сердце отныне билось ради жеребца, ради его бесценных слов, что скоро взметнутся в пустоту забвения куда быстрее, чем могло бы долететь ее бренное тело. Все эти лица были застывшими кадрами, счастливыми и прекрасными, до конца времен, такой же, какой может быть и она, если осмелится, если сойдет с ума — сойдет ради только лишь того, чтобы сотворить жизнь из кошмара и обнаружить скрытые в нем секретные цвета.

Прежде чем это озарение перестало сиять в ее сознании ярче, чем любой рассвет способен сиять, сквозь ее тело пробежала волна холода, и она уже знала, что нечто, какое-то мгновение, бывшее здесь, утеряно навсегда — жеребец уже начал оглушено моргать, как младенец, просыпающийся в люльке. Но едва он пробудился от своего сна, и слезы его пропали, ее собственные глаза ощутили те слезы. Она улыбнулась в первый раз за последние несколько дней и отошла от края карниза.»

Моя лира оплакала окончание дня. И, хоть она звучала печально, песня ее была очерчена радостью, как и моя легкая улыбка. Я стояла с другой стороны костра от Карамеля, завершая свою историю под фиолетовым одеялом опускающейся ночи.

«Проклятье безумной пони не окончилось в тот день. На самом деле то было только начало. Но тогда зародилось нечто иное — глубокое и искреннее тепло, что проведет ее сквозь грядущие месяцы, полные льда. Ее сумасшествие будет вести ее. Оно даст ей храбрость и настойчивость, необходимые для того, чтобы жить во сне безумца, чтобы петь песни тем, кто вскоре забудет лицо исполнителя, в надежде, что они обретут смысл в их звучании. Ибо, видишь ли, память становится лишь тенью, едва оказавшись пережитой и лишенной всех ярких красок. Тем не менее, только музыка способна донести искренние вибрации струн чьей-то души, мелодию, что пробуждает нас от самых темных снов, или же вневременной хорал, пробивающийся к нам сквозь слои наследий былых поколений смертей и потерь. Тому научил безумную пони жеребец. На одном дыхании он показал ей, что каким бы ни было мрачным ее проклятье, у нее еще есть сила (и долг) ценить момент и жить. Жизнь — это единственный сон, которым мы можем управлять, и он кончается лишь тогда, когда мы обыскали уже каждый его угол в поисках цвета, чтобы обратить его в песню.»

Я остановила музыку, и внезапная пустота стремительно высосала воздух из легких Карамеля. Он глядел на меня нежно, не обращая внимания на пламя костра, дрожащее между нами, так, будто тот был куда более тусклым маяком, чем свет моей музыки.

— Это прекрасная легенда, — прошептал он. — Она печальна. И все же… все же…

— Печаль невозможна без блаженства, — сказала я мягко, с улыбкой, столь же хрупкой, что и мои следующие слова. — Мы здесь, сейчас — мы счастливы, здоровы, у нас все восхитительно. Но, как и память, даже это растает, и тогда я буду петь песни лишь пустоте. Потеря и любовь занимают свои важные места в этом мире. Мы можем принимать их с отчаянием или удовольствием. Я выбираю последнее, потому что это делает потерю тихой и безмятежной, ведь я знаю — я наслаждалась теплыми течениями моего существования с достоинством и изяществом. Наши дни на земле с легкостью могут превратиться в дом душевнобольных, окруженный стенами из страха, по которым будут ходить патрули наших сожалений. В наших силах перестать беспокоиться о будущем возведении сторожевых башен, и просто радоваться палящим кострам, разведенным здесь и сейчас. И… хехех… Уверяю тебя, это совсем не то, что даже близко способно быть оценено в одиночку.

Карамель сглотнул, и его голубые глаза увлажнились.

— Винд Вистлер любит меня, и я хочу любить ее. Но как я могу ее любить, если мне нечего ей дать?

— Ты можешь дать ей себя, — сказала я, вновь касаясь струн моей лиры для того, чтобы мелодия легенды снова достигла его ушей. — Ты можешь дать ей себя и жить, жить с ней, для того, чтобы вы оба были чем-то большим, чем просто память. Чтобы вы могли встретить рассвет вместе, вне зависимости от того, сколь бледным кажется грядущий день, потому что вы можете позволить себе это, и потому что в этом мире останется куда меньше радости, если ты откажешься от чего-то столь драгоценного.

Он болезненно улыбнулся. Что-то яркое зажглось в уголках его глаз. Я могу узнать эту бледную искру в мгновенье ока, и я знала, что ее поисками в чужих глазах я только и занималась последний год. Я подавила внезапный приступ дрожи, взглянув в лицо Карамеля, когда он сказал:

— Удалось ли этой безумной пони найти способ снять свое проклятье?

Я сглотнула.

— Нет. Она так и не нашла его, — сказала я. — Но она не может отрицать то, что проклятье дало ей способности, которые другие пони не имеют возможности испытать, способности петь песни о тех вещах, о которых, как она осознала, забыла даже она сама. И все же…

Я глубоко вздохнула, поглядев недолго в огонь.

— Она готова отдать всю эту интуицию и знание — хотя бы на один единственный день — чтобы найти того жеребца, что изменил ее жизнь…

Я медленно подняла голову и внимательно посмотрела в его сапфировые глаза, и сказала голосом, окутанным клубами пара, что отделял нас друг от друга как стороны света:

— И сказать ему, как она благодарна. Она бы сказала жеребцу, что никогда не прервет свой сон; она всегда будет помнить его.

Искры со щелчком взметнулись и угасли над костром, подобно цвету, что на мгновенье мелькнул в глазах Карамеля. Он моргнул, осознавая, что пришла ночь и что он одинок. Ужасная дрожь пробежала по его телу. Куда бы он ни поглядел, кругом везде сгущались тени, одна чернее другой. Потому он перестал обращать внимание на свое зрение и доверился слуху. Прекрасная мелодия касалась его ушей, как утренний рассвет, поднимающий просыпающегося жеребенка из постели. Он повернулся и увидел костер в нескольких метрах от него, окруженный смеющимися празднующими пегасами. Карамель буквально подпрыгнул и бросился галопом туда, как одержимый.

Кобылка с небесно-голубыми крыльями и светлой гривой вовсю болтала с подругой у горящей кучи дров. Ее хихикающий голос звучал как колокольчики. Карамель чуть не упал в обморок от этих мелодичных звуков, изо всех сил стараясь удержаться на ногах позади нее. Решительно он прочистил горло и прошептал:

— Винди?

Винд Вистлер повернулась к нему. При виде его, ее крылья затрепетали, а ее карие глаза зажглись внутренним светом.

— Карамель! Я… — она помедлила, задержав дыхание, сглотнула, затем выдавила: — Я думала, ты говорил, что не отмечаешь в этом году…

— Я знаю, что я говорил. Но я просто… — начал он, но его слова затихли бесцельно. Он стоял здесь, на острие растерянности, его глаза глядели в огонь, будто в поиске причины, почему он подошел к ней. Медленно, его уши дернулись, ибо он вновь услышал безвременную мелодию, и она мягко потянула уголки его губ вверх.

— Я слушал музыку. Очень красивую, очаровательную музыку, — сказал он, улыбаясь, затем повернул свой взгляд на нее, чтобы вновь насладиться ее видом. — Но того было мало, потому что ты не слушала ее со мной.

Перья Винд Вистлер дрожали, стоя торчком, а ее золотой хвост дважды свернулся колечком, когда она тепло улыбнулась ему.

— О, милый… — ее улыбка была столь же хрупкой, что и дамба, сдерживающая слезы в ее глазах. Ее близкие друзья тихо отошли назад, давая ей и Карамелю огромное пространство — как если бы вот-вот должен был начаться бальный танец. — Я тоже скучала по тебе.

— Винди, мне… эм… — Карамель закусил губу, и к нему вновь вернулась дрожь от внезапного чувства, что он будто недостоин ее небесного взгляда. — Мне интересно… если ты, конечно, не запланировала ничего особенного на это празднование…

— Да, Карамель, — она широко улыбнулась, и ее зубы блеснули белизной столь же ярко, как и луна над их головами. — Я бы очень хотела быть с тобой Душой Солнцестояния.

Карамель моргнул. Он бросил взгляд по ту сторону костра, чтобы увидеть подмигивающие и улыбающиеся лица Тандерлейна и Блоссомфорс. С кривой улыбкой он уселся рядом с Винд Вистлер.

— И как же ты догадалась, что именно это я хотел у тебя попросить?

— Ммммм… — она прижалась к нему, коснулась носом и нежно мурлыкнула ему в ухо: — Докажи тогда, что я неправа.

Он с шумом выдохнул и коснулся ее носом в ответ. Его голос звучал как голос маленького жеребенка:

— Ни за что.

Он кратко шмыгнул носом.

Винд Вистлер заглянула ему в глаза в тревоге:

— Карамель? Все… все хорошо?

Его влажные глаза блеснули в свете близкого пламени. Печаль затмила собой теплую улыбку, когда он сказал ей:

— Я просто счастлив, что живу, и живешь ты. Ты как хороший сон, который никогда не кончается, Винди. Прости, что не сказал тебе того раньше.

Она улыбнулась в ответ.

— Что ж, ты сказал сейчас, не так ли?

Оба хихикнули и прижались друг к другу, купаясь в тепле празднества Летнего Солнца. Я стояла, играя на лире, сразу за границей пляшущего янтарного сияния костра, куда я пришла, когда луна отрезала мою песню от Карамеля.

Даже сейчас я не могу вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как прекратилась музыка. Едва я осознала, что мелодии больше нет, я глянула вниз и увидела, что прижимаю инструмент к своей груди. Вздох сорвался с моих губ, печальный и счастливый одновременно. Инструмент — лишь начало мелодии. Это слушателям нужно в действительности закончить композицию, даже если конца и не существует.

Покой момента был прерван оглушительным громом. Карамель, Винд Вистлер и другие посмотрели наверх и закричали приветственно первому из множества фейерверков, что озарил фиолетовый туман над миром. Понивилль превратился в трепещущий образ янтарного пламени и радужных взрывов. Пони танцевали на улицах — кобылки и жеребята, кобылы и жеребцы, все, как один — души солнцестояния, поклявшиеся друг другу в восторженной радости остаться на ногах до самого утра, когда покровительствующая им Принцесса принесет в мир настоящее сияние, отражающее гарцующую радость их сердец.

Они были столь заняты своим весельем, что едва ли хоть один житель заметил пони, бредущую сквозь самое сердце праздника, пони, не освещенную кострами, пони, что не отбрасывала тень от огней фейерверков.

Я остановилась на полпути через центр городка, оглянувшись через плечо. На мгновение я увидела (или подумала, что увидела) дорожку моих следов, пропадающих позади меня в ярком лунном свете с пугающе ровной скоростью. И, глядя на столь нереальное зрелище, я сделала то, что только безумная пони способна сделать.

Я улыбнулась.

Если все, о чем я мечтаю, это оставить следы в этом мире, то самое большее, чего я добьюсь — это оставлю лишь могильный камень.

III — Основы

Дорогой Дневник,

Что определяет пони? Ее ли сны? Или ее мысли и амбиции? Или то, что она надеется свершить, прежде чем умрет? Или ее страхи и беспокойства, все то множество вещей, которых она боится в своей жизни?

Когда я жила в Кантерлоте — когда я была рядом с моей семьей — я четко знала, каким будет мое будущее. Я знала, какую карьеру я буду преследовать. Я знала тип жеребца, за которого я выйду замуж. Я даже знала, каких жеребят я бы хотела иметь. Если бы кто-то спросил меня тогда: «Что определяет пони?» я бы ответила: «Совокупность всех моих талантов».

В это было легко поверить, когда у меня еще был дом. Когда я прибыла в Понивилль — когда я была брошена за ледяной занавес вечной ночи — я будто прошла испытание огнем, что выжег все, лишил меня всех убеждений, которые я считала незыблемыми.

Я не думаю, что хоть какой-то пони готов к тому, чтобы стать бездомным, ибо какова ценность всей той совокупности талантов, если ни один из них не гарантирует ни еды, ни постели, ни объятий, которым можно отдаться, оставив беспокойства позади? Никакие годы сочинения музыки или философских измышлений не подготовили меня к ночам, что я провела в поисках пропитания на улицах, или места для сна в остовах заброшенных зданий. Были моменты, в которые я готова была сдаться смертному страху. У любой нормальной пони не осталось бы никакого выбора, кроме как сдаться.

Но вскоре я также обнаружила, что никто не может быть готов к такому благословению — как была благословлена я. Если это дом является тем, что определяет пони, тогда я построена из камней, принесенных теми, кто куда сильнее и щедрее меня. Немало душ здесь, в Понивилле, кто никогда не сможет услышать песен, что пою им я. Но едва ли это можно назвать трагедией, как считала я раньше, ибо здание, выстроенное из кирпичей моих мелодий, уже существует в их сердцах и в их глотках. Я знаю об этом, потому что они были столь щедры, чтоб поделиться со мной этими основами.

Моя дрожь прекратилась, едва я услышала ее. Это точно должна была быть она — я знала, что ни одна другая пони не ходила по этой грунтовой дорожке между моим домом и ее фермой. Сквозь рев летнего ливня я слышала шарканье ее копыт по деревянному настилу веранды моей хижины.

Я подняла взгляд от ручки и бумаги, на которую я наносила последние штрихи записанной версии «Плача Ночи». Предо мной пламя сложенного из кирпича камина догорало до тусклого сияния. Я была столь погружена в работу, что невидимые ледяные ветры едва ли меня беспокоили. Дождь продолжал греметь по деревянным дощечкам гонта[9], и я по-прежнему слышала ее нерешительные движения снаружи. Мне было скорее любопытно, чем беспокойно. Поправив рукава своей толстовки, я встала, прошла через всю хижину и быстро открыла переднюю дверь.

Эпплджек подпрыгнула и, ахнув, развернулась лицом ко входу. Я не привыкла видеть ее напуганной… равно как и промокшей до невозможности. Несчастная кобылка стояла на моем крыльце, мокрая от головы до кончика хвоста. Светлые локоны окаймляли ее веснушчатое лицо, осаждаемое приступами дрожи и красным сиянием стыда.

— Приветствую, — сказала я с безмятежной улыбкой, удерживая дверь нараспашку своей магией. — Так себе денек для прогулок, не правда ли?

— О. Простите, — пробормотала Эпплджек и поежилась. Мир позади нее закрывал толстый занавес настоящего водопада. Извилистая грунтовая дорожка, проходящая мимо хижины, давно превратилась в темно-коричневый грязевой поток, и яркий полуденный свет преломлялся призрачно-серым сиянием на фоне леса, тянущегося с другой стороны.

— Эм… Елки, все похож плохо, очень плохо, — она застенчиво усмехнулась. Я заметила под ней корзинку, обернутую промокшими полотенцами, как если бы она использовала последние еще сухие частицы своей шкуры, чтобы защитить сверток от еще большего загрязнения. — Я ток хотела передышку взять, от этого хренова потопа. Клянусь, эти пегасы больше не дают нам нормальных предупреждений, как раньше.

Я пожала плечами.

— Для меня этот дождь такая же неожиданность. Обычно я днем хожу по делам. А сегодня — вот, так сошлось, что я дома, работаю над кое-чем, — я мило улыбнулась. — Кстати о доме, вам, похоже, не помешает смена обстановки.

— О, мэм, даж не думайте! — Эпплджек помотала головой и указала на неистовый ливень. — Уверена, он закончится… эм… когда-нить. Не волнуйтесь. Я от вас отстану уже скоро. Я и не собиралась ведь навязываться…

— И какая же я буду пони, если я оставлю вас тонуть в этом дожде? — я отошла назад на несколько шагов и указала внутрь хижины. — Забирайтесь внутрь. У меня тут есть камин. Позвольте мне вас отогреть.

— Эм… — Эпплджек закусила губу. Она поглядела на меня, затем на дождь, на свою корзинку, а потом снова на меня. — Вы совершенно точно уверены, шо я не помешаю?

Я лукаво улыбнулась.

— Тащи свой мокрый хвост сюда, пока я не передумала!

— Шож, ладно… — она вздрогнула, прежде чем, скромно шаркая, вошла в хижину, таща за собой свою корзину. — Фух. Знаете, я шото не припомню этого местечка, шо странно — учитывая, шо я постоянно хожу этой дорожкой. Разве где-то тут раньш не стоял кинутый амбар?

— Вполне мог стоять, — сказала я с улыбкой, закрывая за ней дверь, чтобы мы обе оказались отрезаны от леденящей влажности снаружи. — Я тут в городке недавно, относительно говоря.

— Ну, тогда здорова вам, и добро пожаловать в соседи, — сказала Эпплджек. Я пододвинула к ней ведро и она, уловив намек, положила шляпу на пол и начала выжимать свои длинные светлые пряди над металлическим контейнером. — Клянусь, всеж, эта хижина будто за ночь тут выросла.

— Мммм… Не совсем, - сказала я. Я подошла к камину и подхватила магией несколько новых поленьев с металлической стойки сбоку. — Но я вас не виню за то, что вы ее не замечали.

Я кинула несколько кусков дерева в камин, чтобы поддержать пламя. Вскоре яркое синяние снова разлилось по хижине, на этот раз грея не только меня.

— Я не… из тех пони, что легко привлекают к себе внимание. Так что неудивительно, что у моего дома та же привычка.

— Я заметила яблочные деревья, посаженные между хижиной и тем сараем, шо у вас позади, — сказала она. Затем, помедлив, описала круг глазами и ухмыльнулась сама себе. — Хех. Конечно же, я заметила яблочные деревья.

— Вам ни к чему себя в этом винить.

— Я заметила, они привиты. Вы их сами посадили?

— Мммм… — я прошла по хижине, мимо своей кровати и открыла деревянный шкаф, полный свежих полотенец. — Да. Но мне кое-кто помог.

—У меня целый сад, с сотнями таких же, буквально чуть дальше по дороге.

— Значит, мы соседи! — я улыбнулась ей.

— Хех. Пожалуй, да. Терь мне неудобно, шо не сказала «здорово» раньше. Вот те и мое гнилое гостеприимство, — ее голос затих, когда она оглядела стены моего дома. — Хых… Ну вы только посмотрите, а!

— Хмм? — я подошла к ней. Проследив направление ее взгляда, я поняла, что она смотрит на множество музыкальных инструментов, развешанных на стене. Мы обе были окружены весьма знакомым ассортиментом флейт, гитар, арф, колокольчиков, скрипок, виолончелей и кларнетов — все это висело на металлических крепежах на стенах освещенного огнем интерьера хижины.

— О. Хех… Я музыкант, — протянула я, так, будто это могло лаконично объяснить этот несомненный лес оркестровых инструментов вокруг нас. — В этом одна из причин, по которой я не живу в центре городка. От всего этого грохота, который я обязательно буду учинять, большая часть «гостеприимства» быстренько получит себе пинок по крупу.

— Шо? Вы сочиняете музыку, или шото в этом роде?

— Я ищу ее.

— Я… — Эпплджек, закончив выжимать свою гриву, закусила губу. — Я, кажись, не поняла.

— Я тоже, — улыбнулась я и передала ей полотенце. — Пока я не найду, что ищу — я не понимаю. А потом настает очередь следующей тайны.

Она приняла у меня полотенце, и я вновь подошла к камину, чтоб добавить еще немного дров в огонь.

— Кстати, меня зовут Лира. Лира Хартстрингс.

— Эпплджек, — представилась она, так, будто это был первый раз.

Это всегда «первый раз», и я не могу не чувствовать ее очарование каждый раз. В голосе пони есть особый мелодичный тон, когда она считает, что никогда с вами прежде не говорила, и говор Эпплджек — это нечто, о чем скрипки могут только мечтать. Я не могу дождаться дня, когда мне доведется услышать ее представление вновь. Именно потому моя жизнь есть симфония.

— И, клянусь, я не собиралась никого напрягать, — продолжила она. — Я бы дошла до дому тихо и спокойно, если б этот ливень начался на пол-чиха позже.

— К чему такой путь в обход города, если я могу поинтересоваться?

— Потомушто вот, — Эпплджек накинула полотенце себе на шею и начала распутывать корзинку от ее промокшей обертки. — О, Селестию молю, не испорться… фух!

Она выдохнула с облегчением, явив на янтарный свет камина маленькую куклу-аликорна. Игрушка была сухая — пожалуй, она была самым сухим предметом в хижине; и она прижалась к ней носом так, будто это был ее собственный младенец.

— Я бы прям со скалы прыгнула, если б шо плохое с ней случилось.

— Что ж, ваш секрет в надежных копытах, мисс Эпплджек, — сказала я, глупо подмигнув.

— А? — она моргнула, глядя на меня, затем нахмурилась.

— Эй, тихо! Эт нишо такого! — прочистив горло, она положила куклу обратно в корзину. — Она моей малой сестренки, Эпплблум. Ма подарила ей эту куклу, прям перед тем как они с Па трагично погибли. Пусть они покоятся с миром.

Она уселась и вздохнула, млея в тепле камина, и продолжила говорить:

— У Эпплблум ща пони-оспа. Она со всеми пони семьи Эпплов случается в этом возрасте. У меня самой болезнь была чем угодно, только не отдыхом в постельке из лепестков роз, так шо я хочу, шоб у нее все прошло легче. Сходила в город, отдала куклу подремонтировать и почистить, но вот дорога назад… ну… — она указала на стену хижины, за которой по-прежнему гулким эхом разносился звук шквала дождя, затапливающего мир. — У меня чуть сердце не лопнуло. Я не могу позволить, шоб кукла Эпплблум испортилась. Мож, вы теперь поймете, почему я вот так вот захватила ваше крыльцо.

— Вы ничего не захватывали, Эпплджек, — спокойно сказала я. — Я прекрасно вас понимаю. Но, если позволите мне заметить, не о кукле вам стоит сейчас беспокоиться. Вот… — я сходила к своей койке и подтянула шерстяное одеяло. — Ни к чему и второму члену семьи Эпплов слечь с чем-нибудь мерзким.

— О, прошу вас, мисс Хартстрингс, я не могу…

— Шшш, — я обернула одеяло вокруг Эпплджек и пододвинула ее поближе к камину. — Вы можете. Просто расслабьтесь. Вы прошли через настоящий, дождем промоченный кошмар — это меньшее, что я могу для вас сделать.

Она сделала глубокий дрожащий вдох и вскоре комфортно устроилась у огня, позволяя своему телу сохнуть в уютном тепле.

— Хммм… Пожалуй, эт очень приятно.

— Я тоже так думаю, - улыбнулась я.

— Шо, кстати, напоминает мне о камине у нас на ферме, — сказала она, прижимая края одеяла плотнее к себе. В ее зеленых глазах танцевали отражения искрящих углей. — Мой Па построил его. Он мне сказал однажды, шо воспользовался теми нечерченными чертежами, которые его отец и отец его отца использовали, когда семья Эпплов впервые обосновалась в этой части Эквестрии. Можете представить? Так много домов, и все они построены вокруг одинакового очага.

— Это наглядно показывает… — я устроилась с другого краю камина и мягко посмотрела на Эпплджек. — … что можно создавать прекрасные вещи, когда у тебя заложены хорошие основы.

Двенадцать месяцев тому назад я была хнычущей размазней. Я лежала на боку в темном углу амбара на краю города, свернувшись в клубок и закрыв лицо парой дрожащих копыт. Единственное, что могло в своей болезненности поспорить со скорбью, что терзала меня, был леденящий холод, продирающий меня до костей. Уже несколько дней этот мороз, это замогильное дыхание, что гнало меня в страхе по улицам Понивилля, было моим беспощадным врагом. Но в тот момент, тем не менее, прячась там, в заброшенном амбаре, среди пыли и сена, я приветствовала это ледяное чувство, ибо дрожь, что оно на меня насылало, стряхивала мои слезы, заставляя меня думать, что все, что со мной происходит, — на самом деле лишь иллюзия.

Судорожным от икания дыханием я обоняла деревенские ароматы, окружающие меня. Эти руины были моей родственной душой — столь же потерянным и забытым кусочком истории. Моя седельная сумка, полная жалких пожитков, была брошена в угол, когда я, спотыкаясь, вошла сюда, и сейчас, в редких солнечных лучах, тонкими иглами пробивающихся сквозь дырявые доски кровли амбара, я почти не могла отличить мою лиру от случайных останков фермерского инвентаря, разбросанного вокруг.

Еще один всхлип, еще один приступ дрожи: я слышала, как жалким писком мой голос прорвался сквозь крепко сжатые губы, и голос этот был совершенно чужим для меня. О, как и я сама хотела бы забыть себя, думала я. Жизнь моя не казалась бы столь невыносимой, если бы я не могла более помнить чувств, что по-прежнему охотятся за мной как гончие псы — памяти о безумной пони, сеющей по городу разрушения, о лице Твайлайт Спаркл, глядящем сквозь меня, будто я невидимка, и об огромной высоте, что легла подо мной, когда я стояла на крыше ратуши, качаясь на краю…

Я застонала и зарыла лицо в копыта. Я казалась себе маленьким жеребенком. Я пыталась бежать отсюда, направившись на восток. Если бы я только могла добежать домой, в Кантерлот, я бы так и поступила. Но меньше чем через полмили от границы Понивилля чудовищная стена холода обрушилась на меня, столь могучая, что я начала терять чувствительность ног. Я бросилась назад, к центру городка, где собралась с силами и попыталась отправиться на этот раз на запад. После того же расстояния, оставленного позади, неслышимый буран ударил по моему телу, и мне пришлось развернуться назад, в сердце моей внезапно возникшей тюрьмы.

Не было никакого смысла молить пони о помощи. На самом деле, я даже не хотела на них смотреть. Жители Понивилля были веселы. У них был всякий для этого повод, но я не ненавидела их за это. Я ненавидела себя. Оказываясь у них на пути — подвергаясь воздействию их радужных ожиданий — я только лишь больше осознавала, как холодна, голодна и испугана я была. Так что я поступила так, как эти три фактора меня вынуждали — я спряталась.

Я убежала на западный край города, где холод был достаточно слаб, чтобы его терпеть, но достаточно суров, чтобы держать меня в сознании, и забилась в пустое нутро этого заброшенного амбара на обочине грунтовой дороги. Я хотела собраться с мыслями, но вскоре я поняла, что такое решение этой задачи даже невозможнее чем мне казалось. Мне нужно было собраться с духом, но тот слишком быстро рассыпался на сотни мелких кусочков, которые вместе уже не собрать, как нельзя собрать слезы, текущие по моим копытам на грязный пол и солому.

Даже если бы я и могла привести себя в норму, я не знала, хочу ли того. Мне не нравилась перспектива того, к чему душа моя будет прикована, той судьбы, которую я не могла предсказать. Одно дело – быть бездомной. Но быть безымянной? Ты можешь жить в особняке, купленным за самое большое в мире состояние. У тебя может быть миллион домов, миллион акров земли с миллионом слуг, живущих на ней только ради следования твоим приказаниям. У тебя быть может даже клочок земли на самом священном кладбище мира, зарезервированный для тебя. Но до тех пор, пока ты безымянен, у тебя нет места, который можно назвать «дом», ни в этой жизни, ни в том, что лежит за ней.

Я размышляла об этом, я плакала из-за этого, дрожала в отчаянии, лежала без сил из-за этого, когда впервые появилась она.

— Земли ради! — ее протяжный голос эхом отразился от ветхих стен амбара. Мои уши услышали шорох четырех копыт по ту сторону деревянной дверной рамы — из сияющего внешнего мира вошел силуэт. — Кажись, я шото слышала! Эй… Есть кто? Кто-нибудь? Кто здесь?

Я и не подозревала, что во мне еще сохранилась какая-то энергия, но, тем не менее, я вдруг вскинулась на ноги с громким тяжелым вдохом. Я повернулась к ней, и первое, что я увидела, — это ее веснушки. Яркая полоска света выхватила пару ее зеленых глаз и самую теплую из виденных мною за три голодных дня улыбку.

— Ухты! Здорово тебе! — она помахала обоими передними копытами над головой, чтобы показать, что не желает зла. Я увидела коричневую шляпу, до смешного длинную светлую гриву и две корзины яблок, висящих у нее по бокам. — Расслабься, сахарок. Я совсем не хотела тя пугать.

Она выглядела как само определение сильной, бесстрашной, работящей земной пони. И вдруг, все эти черты внезапно растаяли и переплавились во взгляд, полный мягкости и сестринской заботы.

— Ой, дорогуша, выглядишь ты совсем плохо! Я слышала, как ты плачешь как бедная вдова у дороги в никуда. С тобой все хорошо?

Что я могла ей сказать? Что могу я сказать кому угодно, что будет иметь хоть малейшее значение? Жизнь дала мне молоток и стамеску, но мой мир обратился в грязь и песок. Я даже почти пожалела, что не прикинулась мертвой вместо того, чтобы ей отвечать. Может, я бы тогда осталась незамеченной, каким и должен быть призрак, которым я стала.

Вместо этого она твердо посмотрела на меня и сказала:

— Ты ведь понимаешь, шо этот амбар тут стоит брошенным уже десятки лет, ага? Твой дом далеко?

Ее слова были вкусными, как успокаивающая музыка, которую мне не выпадала прежде удача услышать, и они были достаточно добры для того, чтобы выжать еще больше влаги из моих глаз. Я лишь шмыгнула носом, потому как не могла оторвать взгляд — не от нее, а от парных корзин красных фруктов, украшающих ее фигуру. Внезапно я осознала, насколько сухо у меня во рту. Послышался глухой бурлящий рокот, будто сотряслась деревянная постройка у нас над головой.

Она тоже услышала этот звук, но, будучи в более ясном сознании, правильно распознала его.

— Хехех… Голодная, да? — она ухмыльнулась, следя за направлением моего взгляда. — Что ж, давай познакомимся как надо, а? Меня зовут Эпплджек. Держи.

Она, повернув голову себе за спину, ловко подхватила носом фрукт и кинула его мне.

— Держи апельсин. Хехехех… кхм. Это старая семейная шутка.

Но я уже ее не слышала. Вкусовые сосочки на моем языке кричали криком мне в уши, ибо я заглотила яблоко меньше чем за минуту. Давясь, но не возражая против того, я завела несколько мягких кусочков, как упирающееся стадо, себе в глотку. Догрызя яблоко до сердцевины, я не была до конца уверена, помогло ли оно мне утихомирить голод, но, по крайней мере, оно совершенно точно высушило мои слезы.

Эпплджек присвистнула.

— Тпру, лошадка[10]! Тише, девочка! Хехехех… Хорошо, шо я их мою перед тем, как отнести на рынок, а? — она уселась на задние ноги передо мной. — Што ж, я те сказала свое имя. Думаю, мне, мож, повезет услышать твое?

Я содрогнулась, избегая ее взгляда, равно как и вопроса. Даже сейчас, мне кажется, я говорю мое имя вслух только лишь чтобы успокоиться. Его, определенно, придумала не я, и если бы я решила найти подходящую ему замену, я бы выбрала мою лиру. Разве может что-то лучше выразить мою сущность? Все, что было важно для меня в тот момент это то, что что-то терзало меня сильнее, чем холод и голод. Эпплджек была такой настоящей, такой теплой, такой… материальной. Я готова была сделать все, сказать что угодно, лишь бы разбить нависающий горизонт одиночества, грозящий затопить собой все.

— Лира, — в конце концов выдавила я. — Лира Хартстрингс.

— Лира, — кивнув, отчетливо прошептала она. Дотронувшись копытом, она приподняла поля своей шляпы и улыбнулась мне безмятежно. — Оченно красивое имя у тя, Лира.

Взгляд мой мгновенно вновь подернулся дымкой. Я чувствовала биение своего сердца. Я хотела обнять ее. Я хотела, чтобы она обняла меня. Я хотела тепла, безопасности, счастья, и я знала — ничто из этого не продлится долго. Ничто из всего этого не продлится долго. Мне надо было закончить разговор тогда раз и навсегда. Мне нужно было взять свои седельные сумки и убежать галопом из амбара, спрятаться в лесу, где куда менее одаренные интеллектом существа улыбались бы мне, кормили бы меня и напоминали бы мне, что я все еще что-то, достойное любви. Как напоминал тогда успокаивающий голос Эпплджек, лаской своей изгоняющий дрожь из моих членов, будто и не была я покрытой грязью и потеками слез оборванкой.

— Я знаю этот город как подошву моего копыта, — продолжила Эпплджек. — И я скажу, я тя прежде тут ни разу не видела, Лира. Ты тут типа навестить семью? Есть тут кто, к кому я тя отвести могу? Нет же никакой нужды убиваться тут, в этом грязном старом амбаре, да?

Она моргнула, и скосила на меня глаза.

— Эм… Мисс Хартстрингс?

Поначалу я не могла понять, почему она задает мне так много вопросов. Но едва фигура ее качнулась и начала тонуть в безграничных тенях, до меня дошло. Я теряла сознание. Я упала в обморок как какая-то жалкая дамочка, потеряв чувствительность тела. Голод, похоже, не столь утомителен, пока не напомнишь себе, что ты еще способен есть пищу. Это чувство лишило мои ноги опоры, а когда я очнулась — мир показался мне в тысячу раз ярче, чем внутренности амбара. Я увидела землю, проплывающую подо мной, и когда я подняла взгляд, то увидела качающийся горизонт.

— Эй, очнулась! — я почувствовала вибрацию голоса Эпплджек. С дрожащим вдохом я поняла, что она тащит меня, перекинув через свою спину. Грунтовая дорога вела к красному амбару, ютящемуся меж садов, полных вкусных яблок, и я плыла над дорогой к этому сияющему центру. Мир за пределами Понивилля становился все холоднее и холоднее, но тепло тела и дыхания Эпплджек расплавили мою дрожь.

— Просто расслабься, сахарок. Я тебя несу в безопасное место. С тобой все будет просто замечательно.

— Здесь… — я, будучи переброшенной через ее позвоночник, боролась за ровность дыхания. Дни панического бега по улицам Понивилля принесли боль моим ногам, которую я только сейчас начала ощущать. — Здесь ты живешь?

— Отож! Ферма Сладкое Яблоко, родина самых лучших красных фруктов во всей Эквестрии! — мы прошли мимо деревянной ограды и тележек для яблок. До меня доносились звуки домашнего скота и запах сена. — Но мы с моей семьей можем устроить тебе экскурсию попозже. У тебя, кажись, оченно злая лихорадка, Лира. Тебе надо согреться.

Едва услышав это, я ахнула.

— Ты… т-ты помнишь мое имя?

— Ну конечно же, дорогуша! Хех… Только то, шо семья Эпплов — простой фермерский народ, еще не значит, шо мы простаки!

Иногда мне кажется, что единственный в мире неисчерпаемый ресурс — это слезы. Закрыв глаза, я улыбнулась — хрупкой, распадающейся на осколки улыбкой — и крепче ухватилась за Эпплджек. Мир вокруг меня был ярок, будто праведный огонь выжигал потрепанные грани кошмарной дымки, что нависала над моей головой последние дни.

Меня почти расстроило то, что меня сняли со спины. Я открыла глаза, внезапно осознав, что я в доме этой благословенной кобылки, уложена на диван в середине старинной гостиной, полной семейных фотографий и самодельных домашних украшений. Передо мной был камин, и он был пуст, как и я внутри. Вид этот пробудил во мне дрожь, и Эпплджек, должно быть, заметила это, ибо вскоре она уже хватала сухие дрова с металлической стойки.

— Вот, дай-ка мне его зажечь. Устраивайся поудобнее, а я пойду за Бабулей Смит, шоб она сделала тебе суп.

— Бабуля… Смит…? — прошептала я. И в тот момент мои уши встали торчком, уловив звук голосов в дальнем конце дома. Эпплджек была здесь не одна. Это место было живым, и я чувствовала свою чужеродность, сидя на безукоризненно чистом семейном диване, со своими взъерошенными волосами и запятнанной шкурой.

— Ее зовут Лира Хартстрингс, Бабуля! — услышала я направленный через весь дом крик Эпплджек, в продолжение разговора, о котором я, в моем отупленном состоянии лишь отчасти была осведомлена. — Я ее нашла у самой границы города! Бедняжка, кажется, уже очень давно не знала никакого гостеприимства.

— Сп… — я закусила губу, ежась от новой волны дрожи. — Спасибо вам большое, м-мисс Эпплджек. Но вам не стоило так напрягаться только лишь чтобы… чтобы…

Мой голос затих, ибо я вдруг погрузилась в целое море согревающего жара. Был зажжен камин и мои уши с наслаждением встретили вкусное пощелкивание горящего дерева, а мое тело поистине растеклось по каждой складке дивана.

— Оооооооооо, Селестия, это прекрасно, — прошептала я с пьяной улыбкой.

Ответная улыбка Эпплджек была куда как очаровательнее.

— Нишо не лечит болезнь лучше, чем купание в тепле камина семьи Эпплов, — она подмигнула. — Блин, помню я, когда у меня была пони-оспа. Свернуться здесь у огня помогло мне пережить не одну лихорадочную ночь.

— Я не больна,— сказала я так вежливо, как только могла. — Я…

Я ощутила болезненный комок у себя в горле. Я не хотела слишком злоупотреблять щедростью этой кобылки, но, в то же время, то был первый раз за множество дней, когда я могла… расслабиться и забыться. Я хотела выплеснуть все свои проблемы на кого-нибудь, но я не хотела отягощать их тем, что они едва ли вообще способны понять.

— Я растеряна, Эпплджек, — выпалила я. Пробежав копытом сквозь мою растрепанную гриву, я подавила всхлипы прежде, чем они успели начаться. — Я так растеряна… и я не знаю, с чего мне начать.

— Шо ж, не знаю, как насчет тебя, но я считаю, шо дом — это всегда лучшее место, откуда можно начинать.

— Дом?

— Дом — это то, шо определяет пони, по крайней мере, я всегда в это верила, — она поставила металлический защитный экран перед выложенным кирпичом очагом и подошла ко мне. — Когда-то давно, когда я была просто маленькой кобылкой, я покинула эту ферму и отправилась в большой город, думая, шо я смогу жить другой жизнью, не так, как остальная моя семья. И клянусь, то было одно из самых-самых тупых решений в моей жизни. Хех. Я чуть глаза себе не выплакала за те несколько дней, пока я не убежала обратно домой; и с тех пор все у меня в полном порядке.

Она встала надо мной и нежно провела копытом по моей гриве, подцепляя то торчащий из нее листок, то соломинку, что я собрала на себя в том амбаре, где она нашла меня.

— Иногда мы покидаем наш дом — даже если это означает, шо мы сбегаем из места, дороже которого для нас в мире нет, — потомушт мы так жаждем найти себя. И шо тогда происходит? Мы только теряемся еще больше.

— Я не сбегала из дома, Эпплджек, — сказала я с мягким вздохом. Невидимый порыв ветра настиг меня из ниоткуда. Горящий очаг вдруг оказался в долгих милях от меня, когда образы Кантерлота замелькали у меня перед глазами. — Я бы все отдала, чтобы вернуться туда. Но я не могу.

— И почему же, сахарок?

Я закусила губу. По моей шкуре побежали мурашки. Я прижала передние ноги к груди и боролась с ледяными тенями так долго, как только могла. Эпплджек была так добра ко мне. И меньше всего мне хотелось награждать ее видом истощенного гостя, упавшего без чувств посреди гостиной. Никогда еще в своей жизни я не предвидела, что стану такой, какая я есть сейчас: бездомной бродягой, единорогом без предназначения и титула. Всю свою жизнь я наблюдала бродяг, собирающихся по дальним темным улицам Кантерлота, и я всегда смотрела на них с одновременно жалостью и любопытством. А теперь я оказалась на их месте, источая тот же омерзительный запах. Но даже у тех убогих душ было больше надежды, чем у меня. Даже если я смогла бы добраться до дома, смогла бы я претендовать на то, что прежде было моим? Могли ли мои родители хоть чем-то помочь мне?

Мама. Папа.

— Ничего, — прошептала я дрожащими губами. — Ничего не осталось у меня, к чему я могла бы вернуться.

Я вжалась глубже в диван. На мгновенье мне захотелось, чтоб это был гроб.

— Хммм… Шо ж, пока шо у нас здесь есть для тебя местечко, сахарок, — сказала Эпплджек. Ее самоотверженность оттеняла лишь яркая улыбка на лице, с которой она быстро подошла к шкафу, открыла его и принялась копаться в рядах висящей внутри одежды. — И у меня еще кое-шо есть для тя. В самый раз штука, от твоей лихорадочной дрожи.

После мгновения усердного копания она вытащила наружу свело-серый предмет одежды, ухватив его ртом. Она положила его рядом со мной.

— Вот, пожалста. Кое-шо, шо я надевала часто, когда была чуть моложе, шоб работать в садах осенью. Конеш, в последнее время я редко ее ношу, потомушт вырастила себе вторую шкуру. Хех.

Я посмотрела на нее, потом на подарок. После внимательного изучения я поняла, что это толстовка-свитер с длинными рукавами. Без задней мысли, я окутала одежду сиянием телекинеза и осторожно накинула ее на переднюю часть моего тела. Наконец после некоторой борьбы я просунула копыта в рукава и села с комфортом, что дала мне толстовка, обернувшая мои дрожащие конечности. Вскоре мурашки ушли, будто куртка впитывала тепло, плывущее ко мне от камина. Оглядываясь назад, я задумываюсь нередко, что больше тепла принес мне этот щедрый жест сам по себе. Эпплджек желала подарить мне частичку себя, и я будто бы оказалась в беспрерывных ее объятьях. Я не могла не улыбнуться, ибо я вспомнила, каково это - быть в компании пони, для которого ты значишь больше, чем какой-то чужак. Я была более чем готова назвать эту вежливую и чуткую кобылку словом «друг».

— С-спасибо. Правда, Эпплджек, — сказала я, свернувшись клубочком у подлокотника кресла, купаясь в теплом свечении очага. — Спасибо за все. Как я хотела бы тебе отплатить.

— Мой дом — это твой дом, — она лишь пожала плечами. — Расслабься, отдохни и приди в себя. Позже мы посмотрим, как тебе помочь с поиском своего места, как думаешь?

Я тихо-тихо хихикнула.

— Конечно, так и думаю, — я улыбнулась, позволяя серым рукавам толстовки свешиваться с копыт, преумножая тепло. Когда я была маленькой, я нередко завидовала Твайлайт Спаркл, желая, чтоб у меня тоже был старший брат, который бы заботился обо мне, пока родителей нет дома. Мне всегда было интересно, каково это. — Хотя не знаю, есть ли в мире место с таким же прекрасным камином, как у тебя.

— Эт хороший камин, — сказала, кивнув, Эпплджек. — Мой Па построил его. «Всегда будь уверена, что закладываешь хорошее основание», говаривал он. «Остальное сделает время, без сучка, без задоринки все будет работать, только если основание твердо.»

Она посмотрела на мгновенье в огонь. Казалось, она внезапно значительно постарела, хотя и сохранила куда больше силы, чем другие пони, в лицах которых я вижу хрупкую меланхолию.

— Я думаю, я всегда придавала этим словам много весу. Мой Па был основанием моей жизни.

Я плавала в облаке головокружительного тепла, но все же по-прежнему осознавала вес слов моего нового друга.

— Я уверена, он тобой гордился бы, — сказала я.

— Хммм. Я могу лишь только заставить его гордиться еще больше, - ее зеленые глаза сверкнули на мгновенье, когда она улыбнулась и затем прошла мимо меня. — Пойду узнаю, как там суп Бабули поживает. Вернусь мигом.

— Ага, хорошо, — сказала я, устраиваясь поудобнее на диване. Искры плясали на защитном экране передо мной. Я глядела в пламя, позволяя мыслям о недавних событиях расплавиться и утечь прочь. Я натянула капюшон моего свитера-толстовки на рог и глубоко вздохнула, прогоняя прочь мрачную часть себя, что контролировала мои дрожащие в страхе ноги столь много ночных часов, полных отчаяния.

Это была моя первая возможность сесть и глубоко подумать за последние дни. В результате нечто темное и таинственное всплыло в моем сознании, нечто, что танцевало на гребнях волн, по которым я плыла все недавнее время. Чем больше я размышляла об этом, тем больше мои уши вздрагивали, ибо я осознавала, что я раскапывала мелодию из темных глубин моей души. Некий бессмертный напев, что рождался в закоулках моего разума и оставался неспетым с того самого момента, когда я — испуганная и замерзающая жертва вечной ночи — содрогнувшись, очнулась в темном переулке.

Будучи столь погруженной в эти размышления, я лишь запоздало заметила желтую фигуру, идущую где-то на краю моего бокового зрения… вдруг остановившуюся и ахнувшую.

Я оглянулась на звук. Предо мной был маленький жеребенок с большими янтарными глазами. Красный бант болтался на алой гриве, ибо маленькая кобылка дрожала. Не мне одной было холодно? Нет, дело не в этом. Она меня испугалась.

— О, здравствуй, — сказала я настолько мягким и безобидным голосом, насколько смогла. Я улыбнулась и слегка наклонилась. — Ты, должно быть, сестра Эпплджек.

Девочка сделала шаг назад от меня, с глазами, большими как тарелки.

— Оххх… — ее челюсть отвисла, а на радужках ее глаз, как лунный свет на волнующейся глади пруда, заплясал отблеск белого света. – Охххх… Эйджей?!

— Шшш… все нормально! — я криво улыбнулась. — Думаю, твоя сестра забыла упомянуть, что у нее гости…

— Шо такое, Эпплблум? — знакомый оранжевый силуэт быстрым шагом вошел в комнату, затем немедленно застыл на месте. Мое сердце дрогнуло, ибо Эпплджек вдруг закричала: — Эпплблум! Уходи отсюда! Быстро!

Задыхаясь, маленький жеребенок шмыгнул к своей сестре. Я смотрела, в растерянности моргая, как Эпплблум спряталась позади кобылы. Эпплджек стояла в угрожающей позе, закрывая ее от меня и буравя взглядом меня на диване. От всей ее доброты и гостеприимства не осталось и следа, все разлетелось осколками об обвиняющий нахмуренный взгляд, твердый как алмаз.

—И кто-же ты, подери тебя сеном, такая?! И шо ты делаешь в моем доме?!

— Ч-что?! — ахнула я. Мое сердце тяжело стучало, будто намеревалось сию же секунду пробить дыру в толстовке. — Но… но… я просто… я думала…

— И это шо, моя куртка на тебе надета? — воскликнула Эпплджек, сощурив сурово глаза. Я слышала хнычущий голос Эпплблум, укрывающейся копытами, прячущей лицо. Позади обеих сестер, из соседней комнаты подошла старая зеленошкурая кобыла, приведенная любопытством о творящемся здесь жестоком беспорядке.

— Ты шо, лазала в моих вещах?! — продолжила Эпплджек, почти презительно. — Колись!

— Эпплджек, я…

— Ты… Ты знаешь мое имя? — Эпплджек наклонила голову набок. Ее гнев был на мгновенье потушен растерянностью, но вскоре это облако покинуло ее сознание, вновь сменившись презрением. — Тебя кто-то подговорил? Если так — это не смешно! Нам хватило компашки буйных жеребчиков, шо разносили нам амбар несколько месяцев назад! Этой ферме больше беспорядки здесь не нужны! Ну так ты будешь мне отвечать, или нет?!

— Я не понимаю! Я же Лира, помнишь? Мы же только что… — я остановилась на полуслове. Мое сердце на мгновенье застыло, и я почувствовала, как тепло гостиной вновь растворяется в пустоте. Следующий мой выдох был всхлипом, ибо я получила напоминание о собственной глупости. — О, благая Селестия, это снова происходит.

— Шо снова происходит?! Шоб тебя, барышня! Я тебя спрашиваю, с чегой-то ты вломилась в наш дом?!

— Слушай… Эм… — я, слабая, с дрожащими ногами, встала с дивана. — Это… я не…

Я сглотнула и сделала от них шаг назад, махая копытом. — Я не знаю, как объяснить э-эту…

— А ты попытайся! — по железному твердое и ледяное выражение лица Эпплджек приблизилось ко мне. Огонь озарял каждую жесткую линию ее лица, не оставив и капли света для ее веснушек. — Пока я не позвала полицию.

— Мы же говорили с тобой буквально секунду назад, Эпплджек! Ты принесла меня сюда с окраины города…

— Принесла тебя сюда?! Я тебя впервые в жизни вижу!

— Я знаю, тебе так кажется… но… я клянусь! — я сглотнула, прежде чем принялась заикаться как жеребенок-врунишка, отчаянно пытающийся избежать ремня. — Мы разговаривали! Ты разожгла камин! Ты дала мне эту куртку…

— Правдоподобная история. Ты считаешь, шо я тупая?

— Н-нет! Ради милости Луны, я не говорю о том, что ты… — я остановилась на месте. Дрожь моя возросла четырехкратно. Я чувствовала, что мои кости обращаются в лед. Мое зрение поплыло рассеянно по множеству семейных портретов, опоясывающих гостиную. Я не видела ничего, кроме лиц незнакомцев, вроде этих трех душ, что сгрудились предо мной. Они были для меня незнакомцами, и останутся таковыми навсегда. Лицо мое исказила гримаса, будто я рожала знакомый мне ужас… — Извините… я… м-мне… надо идти!..

— Ну уж нет…

Я развернулась и отчаянным галопом бросилась к дальнему концу дома.

— Простите меня!

— Эпплджек..! — раздался голос старой кобылы. — Она убегает!

— Нет уж, не убежит! Маки?!

Их кричащие голоса стихли, когда я рывком свернула за угол и понеслась к входной двери. Но вместо нее я врезалась во что-то большое и красное.

— Умф! — Я упала на задние ноги, чувствуя тошноту. Взглянув наверх, я ахнула. — Аах!

Высокий жеребец нависал надо мной, его красная шкура переливалась волнами моря железных мышц. В любой другой ситуации он был бы для такой кобылки как я прелестнейшим видом. Но в этот момент, тем не менее, он выглядел угрожающе, как плотоядный минотавр.

— Биг Макинтош! — услышала я голос пожилой кобылы, перекрикивающий приближающийся из комнаты позади меня цокот копыт Эпплджек. — Хватай ее, пока не сбежала..!

Я стиснула зубы, бросая быстрые взгляды направо и налево. Я заметила ванную комнату на расстоянии прыжка от меня. И едва красный громила бросился на меня, я выскользнула из-под его ног и кинулась к двери. Ручка уже засияла телекинезом, и я залетела внутрь, магически захлопнув дверь за собой. Дом сотрясался от копыт пони, что бросились по моему следу. Я поскользнулась на коврике и чуть не упала, удержавшись на своих четырех как раз вовремя, чтобы запереть дверь и прижать ее своим весом.

Дверь дрогнула раз, потом еще. Я закричала и прижалась к ней, дрожа, в отчаянии надеясь, что хрупкий бастион моего оголодавшего тела и искрящей магии выстоит против праведного гнева целой семьи.

— О, Селестия. О, Селестия, прошу тебя… - я начала рыдать, мои слезы скапливались на воротнике толстовки, подаренной мне призраком. Дверь содрогнулась в третий раз, и я чуть не опрокинулась, изо всех сил удерживаясь на копытах, скользящих по гладкой плитке.

— Отрой дверь! — услышала я голос Эпплджек. — Клянусь, я тебя не трону, девочка. Но — падуумай сама — тебе придется объясниться!

Я услышала бормотание одного из членов семьи прямо за дверью.

— Ты разве не знаешь, шо понивилльская полиция может тебя посадить за вторжение в чужой дом?

— Пожалуйста! Просто оставьте меня в покое! — плакала я, почти задыхаясь. Я шептала, прижавшись к деревянной поверхности двери: — Полиция ничего не сделает! Поверьте мне! Никто не может ничего сделать со мной. О благословенная Луна…

Я икнула и сползла по двери на пол, сжав голову копытами и крупно трясясь. Мелодия звучала сейчас громче, так, будто она хотела вырваться из моего черепа и залить стены ванной тем, что останется от моей души.

— Я просто хочу, чтобы кто-то помог мне, как почти помогли вы. Разве я слишком многого прошу?

С другой стороны не было ответа. Я сидела, шмыгая носом, обнимая свои задние ноги и трясясь, наверное, уже минуту… две минуты… три. Я моргнула, вытерла глаза светло-серым рукавом и взглянула наверх.

— Э-эй? — нервно проговорила я. И вновь, нет ответа. — М-мисс Эпплджек? Эпплблум? — я сглотнула. — М-маки?

Тишина.

В задумчивости я встала. Я долго смотрела на дверную ручку, прежде чем, наконец, собралась с силами, чтобы отпереть дверь телекинезом. Толкнув светящуюся дверь, я высунула голову в коридор. Там никого не было видно. Я успокоила свое захлебывающееся дыхание достаточно для того, чтобы проскользнуть по коридору. Доски пола скрипнули подо мной. Напряженно морщась, я крохотными шажками подошла к краю входа в гостиную, где эта катастрофа началась и тихо заглянула за угол.

Эпплджек стояла перед камином, повернувшись задом ко мне.

— Хммм… кажись, жуткая растрата дров посреди лета, — она опустила шляпу и почесала свою светлую гриву, глядя на потрескивающий очаг. — И кому эта идея в голову пришла? Эпплблум?

— Эт не я, сис! — ответил маленький желтый жеребенок, проходя мимо. — К тому ж, мне ж нельзя класть туда бревна без спросу у тя или Биг Мака! Разв эт ты мне не гришь каждый раз?

— Как бы ты там себя ни возомнила всей такой послушной, я иногда сомневаюсь…

— Эй! Эт шо еще значит?!

— Э… Не надо тут друг на друга шипеть, девочки! — старая кобыла уселась на кресло-качалку и улыбнулась, наслаждаясь теплом камина. — В конце концов, эт как раз то, шо старик-доктор прописал для моих костей. Хех ехех хех. Оххх… Эпплблум, будь хорошей девочкой, сходи за бабушкиным пледом. Вот хорошая моя кобылка.

— Конечно, Бабуля Смит.

— Я, пожалуй, пойду, помогу Биг Маку с делами, - пробормотала Эпплджек, бредя к задней двери дома.

—Разрази меня гром[11]! — она улыбнулась и покачала головой, уходя в алеющий закат. — И куда утекает время? Я, наверное, уже старею.

— Хихихихи… — не сдержалась Эпплблум, укладывая плед на свою бабушку. Вдалеке было видно, как Эпплджек закатила глаза и скрылась из виду.

Закусив губу, я отошла от этой сцены. Я стояла, не дыша, в коридоре, наедине со своей дрожью. Я бросила быстрый взгляд на мое отражение в круглом зеркале, висящем на стене. Всклокоченный, заляпанный грязью единорог глядел на меня. Подняв копыто, я поиграла с капюшоном, свисающим у меня за головой. Именно в этот момент я осознала предел дружбы, которую я могу позволить себе в этой жизни.

Мой желудок вновь забурчал. Я бросила печальный взгляд на выход из дома, но он будто магическим образом отдалялся от меня, равно как и вина за то, что я намеревалась сделать далее. За смазанное мгновенье, я галопом вбежала на кухню семьи Эпплов. Я открыла дверцы первого же шкафчика, попавшегося мне. Там я обнаружила буханки хлеба, которые немедленно смахнула в передней карман моей толстовки. Здесь еще было множество других вещей, на этой кухне — дорогие и соблазнительные безделушки, которые я могла бы продать за множество битов в центре Понивилля — но я не стала отвлекаться на то, чтобы коснуться хотя бы одного. Это было мое первое ограбление, и оно было маленьким. Я помолилась Селестии, чтобы оно было последним, и побежала прочь с фермы, в отчаянном рывке навстречу моей лире, как будто она была единственной вещью, что могла сказать мне теперь, что же отныне есть «дом».

Когда Эпплджек завернула за поворот дороги на следующее утро, я тут же ее заметила. Прошел всего один день после моего небольшого «происшествия» на ее ферме, и я с тех пор не проспала ни секунды. Мое тело поддерживала дрожь; мой желудок был полон краденого хлеба. Несмотря на сочетание вины и одиночества, я не пряталась в углу амбара, как должна была бы. Я стояла на его краю, на виду оранжевой пони, что неспешно шагала по грунтовой дорожке.

Конечно же, она увидела меня. К моему беспокойству, смешанному с облегчением, она встала неподвижно посреди дороги и улыбнулась мне.

— Опа, здорово! — ее улыбка электризовала. Она вполне могла заменить собой рассвет, как мне казалось. — Не ждала встреть пони в такую рань!

Она поерзала под весом двух яблочных корзин по своим бокам.

— Охота позавтракать? Обычно продаю одно яблоко за один бит, но седня я ся щедрой чувствую, так шо могу и два за один.

Ее веснушки — далекий образ любящей сестры, которой у меня не будет более никогда — услаждали мне взгляд. Чем дольше я смотрела на них, тем больше ее лицо будило во мне память о распахиваемых и вычищаемых кухонных шкафчиках. Я оторвала взгляд от нее, отказываясь так же и от вида вкусных яблок, что она желала продать мне.

— Эм… Спасибо, но не надо, мэм. Я… эм… я тут просто жду кое-кого.

— Неужели? Кого-нибудь, кого я знаю? У меня тут, в этом городке, друзей уже накопилось будь здоров.

Я закусила губу, в неловкости прислонившись к деревянной дверной раме амбара.

— Вы… Вы ее не знаете, — я вздохнула и провела копытом по своей гриве, отчаянно стараясь не выглядеть столь жалкой, бездомной бродягой, которой я, безусловно, ей казалась. — Но, может… возможно, вы ее однажды узнаете.

Я попыталась улыбнуться; проще было бы отрастить себе пегасьи крылья и улететь в небеса.

— Ты в порядке, сахарок? Эт, конеш, не мое дело, но выглядишь ты мрачновато, — Эпплджек поправила шляпу и бросила мне сочувствующий взгляд, теплый, как огонь в камине. — Эт красивое утро. Ни к чему бороздить рогом землю. Те над посмотреть в небо, ради разнообразия.

Я почувствовала, как края моих губ, наконец, поползли вверх — это движение было мной совершенно неконтролируемо. Я дышала теперь чуть легче, моя дрожь вроде как начала пропадать.

— Я просто… эм… — я начала говорить прежде, чем поняла, что слова срываются с моих губ. Я задалась вопросом, как долго мне придется запинаться, прежде чем я смогу выдать истину, достаточно подходящую к данной ситуации. — Я просто думала насчет этого амбара…

— Да? И что с ним?

— Кому он принадлежит? — я глянула на убогую деревянную постройку, в которой я провела целых две последних беспокойных ночи. Где-то там, внутри, моя лира и моя седельная сумка лежали, как проклятые драгоценности усеянного занозами саркофага. — Им вообще кто-то владеет?

Эпплджек тихо хихикнула и подошла, чтобы встать со мной бок о бок.

— Лучше спросить, кому он вообще нужен? — она безжалостно пнула часть рамы, из-за чего вертикальная доска беспомощно упала между нами на землю. — Наскока я помню, этот амбар тут стоит дольше, чем я живу. Мои Ма и Па никогда о нем не заговаривали. Возможно, конеш, он принадлежал семьи Филти Рича, прежде чем те подались в розничную торговлю, но эт, должно быть было многие годы тому назад. Неа, если я правильно понимаю, эт земля ничейная, бери кто хошь. Хотя сомневаюсь шото, шо она кому-то вообще нужна.

Она глянула на плотный ряд деревьев, что отделяли грунтовую дорожку от задней части старой постройки.

— Даже если эти деревья срубить, понадобится сотня пони, или куча магии, шоб смягчить землю достаточно для посадки чего-нить. Короч говоря, дорогуша, амбар этот уже у всех из памяти выпал… как и много чего еще, шо осталось от Понивилля в наши дни.

Я посмотрела на постройку, проведя с любовью копытом по раме.

— Я знаю кое-что о выпадении из памяти… — прошептала я отстраненно.

— Хммф. Забавно.

С любопытством, я глянула на нее.

— Разве?

— Не, не это, — она потерла подбородок, кося глаза на что-то ниже моей шеи. — У меня раньше была такая же куртка, как та, шо на тебе надета.

Я сглотнула и нервно поправила длинные рукава.

— Неужели?..

— Хмммфф… Хехех… Но я ее не надевала уже долгие годы.

Я подняла бровь.

— Я полагаю, из-за того, что много работая на холодном воздухе, вы отрастили себе вторую шкуру?

Глаза Эпплджек дернулись от этой мысли.

— Ну, эт ловко сказано.

Я глубоко вдохнула, затем прочистила горло, оглядываясь на хрупкие стены амбара.

— Скажите мне… Как можно честно… эм… заработать немного денег в этом городке?

— Денег?

— Битов, ага, — я кивнула и посмотрела на нее. — Вы не знаете, кто-то из понивилльцев нанимает пони…

Я закусила губу, обдумывая невозможность мысли, которую я высказывала.

—… для одноразовых работ?

— Если хошь узнать шо-нить о предложениях по работе, прост сходи, взгляни на доску объявлений на центральной улице, — сказала Эпплджек. — Хотя я сомневаюсь, шо ты найдешь шо-нить кроме постоянных работ.

Я сглотнула и опустила глаза на землю.

— Точно. Могла догадаться…

— Хотя, уверена, шо много шо одноразового можно найти для музыканта, — весело сказала она.

— Музыканта?

— Ну же, не тупи[12], девушка! — она показала на мою Метку, усмехнувшись. — Ты ж получила эт не потому-шт любишь лизать марки, а?

— М-мой особый талант, — пробормотала я мертвенным голосом, будто кусок льда возник в моей голове. — Точно…

Я оглянулась на лежащую вдалеке, внутри амбара, кучу соломы, в которой была спрятана моя лира.

— Хммм… — я повернулась обратно к Эпплджек и указала на ее Метку. — Я вижу, ваш талант — продажа апельсинов.

Она моргнула, глядя на меня, затем фыркнула. Ее шляпа чуть не упала, когда она громко расхохоталась. Я присоединилась к ней, хихикая; и, внезапно, день стал теплее.

Когда Эпплджек завернула за поворот дороги, она сразу остановилась, глядя на деревянный амбар. Это, разумеется, был тот же самый деревянный амбар, мимо которого она проходила каждое утро на своем пути в город, только теперь рядом с ним была поставлена зеленая палатка.

— Эт еще шо за ерунда..?[13] — она, с любопытством, скосила на нее глаза. Ее уши щекотала мягкая мелодия, доносящаяся сквозь ветви, окружающие грунтовую тропинку. — В город шо, цирк приехал?

— Или, может, странствующий менестрель?

Эпплджек посмотрела на меня.

— А? — вздрогнула она, когда четыре бита подлетели к ней и приземлились на поля ее шляпы.

Я стояла на пороге амбара, прислонившись к полуразвалившемуся косяку и перебирая струны своей лиры.

— Этого будет достаточно для пары ваших вкусных яблок, мэм?

Эпплджек оглянулась на указанные мной корзины, свисающие у нее с боков. Она опустила шляпу и подобрала биты.

— Ну, честн говоря, барышня, этого хватит на четыре.

Я улыбнулась ей старательно отрепетированной полуулыбкой, которая у меня стала получаться все лучше и лучше за множество недель, проведенных за игрой в городе.

— Что ж, в таком случае. Пусть будет четыре. Они выглядят совершенно восхитительно, и у меня как раз есть свободные биты.

— Вот как? — сказала Эпплджек, подбирая четыре лучших фрукта из своих корзин и складывая их для меня в пакетик. — Я вижу, вы кобылка в отпуске?

— Более-менее да, и, кстати, должна сказать, этот город выглядит ярче и ярче с каждым новым днем. Я раздумываю над тем, чтоб задержаться здесь подольше, — продолжая играть, я пододвинулась к ней. — Вы, я погляжу, в отличной форме, если позволите мне так сказать, мэм. Скажите мне, вы работаете на ферме?

— Хех, на самом деле, да, работаю, — она криво улыбнулась и протянула мне на копыте пакетик с яблоками. — И если вы точн собираетесь тут остаться надолго, тогда вы бы рано или поздно обо мне и моей семье узнали. Мы растим яблоки здесь уже давно.

— Давно, хм? — я осторожно взяла пакет своими сияющими искорками телекинеза и положила рядом с палаткой у амбара. — Тогда вы, возможно, сможете кое-что мне подсказать.

— Выкладывайте.

— Этот амбар: он кажется заброшенным. Это так?

— Ну, эм… вроде как, да.

— То же касается и этой земли?

— Ага, насколько я знаю.

Я глубокомысленно улыбнулась.

— Итак, полагаю, эта постройка стоит тут без цели?

— К чему вы ведете? — Эпплджек бросила взгляд в сторону. — Собираетесь его снести?

— Ну, возможно, — я снова коснулась струн и игриво пнула задним копытом деревянную стену постройки. — У вас, случаем, нет ли опыта в этом деле?

— Хах! Извините, барышня, но вам не ко мне.

— О?

— Я б хотела вам чего посоветовать, но правда в том, шо я ничего не знаю о снесении амбаров. Но вот постройка амбаров – эт другое дело, — она обмахнула себя шляпой, спасаясь от жара утреннего солнца, затем надела шляпу обратно на свою светлую гриву. — На самом деле, я не раз видела, как мой Па строил кучу всего в свое время. Пусть он покоится с миром.

Шумно выдохнув, она пробормотала:

— Он мог строить бревенчатые хижины хоть во сне, если б захотел.

Я подняла бровь.

— Бревенчатые хижины?

—На раз плюнуть! Его даж в этих местах прозвали «Домосад». Хех. Но — ага, — она отошла обратно на грунтовую дорожку. — Мне пора на рынок. Но все ж, если хотите узнать шо-нить о снесении амбаров – поспрашивайте пони в городе.

— Кого, например?

Когда Эпплджек завернула за поворот дороги, она тут же замерла, услышав рычащий голос. Деревянные щепки летали по воздуху в сопровождении размазанных вспышек ярких цветов, то проносящихся на виду, то скрывающихся из него.

— Рейнбоу Дэш? — она напряженно покосилась на этот беспорядок в утреннем воздухе. Медленно, она отодвинулась к краю дороги, пораженная зрелищем разрываемого на части амбара — доска за доской — знакомой ей голубой пегаской, которая с силой прошивала насквозь своим ловким телом деревянную постройку.

— Ой-ей, девочка! — она пригнулась, когда волна ошметков дерева посыпалась ей на голову. — Смотри куда ныряешь! Серьезно! Я шо, войну проспала?

— Держи, — к ней магически подлетел шлем.

— Тебе он пригодится, — сказала я с улыбкой, стоя рядом со своей палаткой и припасами. — Ей иногда немного срывает резьбу, но от того только интересней наблюдать.

— Эм… Думаю, да, действительно срывает, — Эпплджек сняла шляпу и неловко набросила шлем на ее место. — Я могу вообще узнать узнать, есть ли в этом хоть капля смысла?

— А что тут так трудно для понимания? Здесь стоит амбар, и скоро его тут не будет. Не так ли, мисс… Рейнбоу Дэш, я права?

— Хыыыыыыых! — пегаска в защитных очках не отвлекалась от выбивания широкой, зияющей дыры в центре амбара. Она расшатала несущую балку голыми зубами и приготовилась вышибить этот кусок потолка задними копытами. — Хааах…!

— Ээ-гей?! — крикнула я, сложив рупор из передних копыт. — Земля вызывает Рейнбоу Дэш!

— Чего?! — Рейнбоу Дэш посмотрела на меня сверху вниз. Постепенно ее гримаса берсеркера растаяла. Она встречала каждую волну растерянности частым морганием глаз. — Погодите. Чего? Как вас там, еще раз?

— Лира.

— Лира кто?

— Лира Хартстрингс, — я наклонилась вперед, сверкая рогом сквозь дырку в шлеме так, будто это можно было выдать за символ доверия. — Помнишь? Я — та пони, которая платит тебе пятьдесят битов за то, чтобы снести этот амбар до основания.

— Погоди-ка, — Рейнбоу Дэш взлетела над нами, ярко сияя своими рубиновыми глазами. — Ты хочешь мне сказать, что мне не только можно все ломать, но еще и заработать на этом?

— Однозначно! — я широко улыбнулась.

— Охрененно круто! — она свернулась кольцом в воздухе и рванулась ракетой к тому, что осталось от постройки. — Подавись, амбар! Рррррр!

Послышался раскатистый, взрывной грохот. Мы с Эпплджек сжались под дождем щепок.

— Шо ж, я погляжу, вы в городе новенькая! — проворчала Эпплджек, затем стряхнула налетевшую древесную труху со своих корзин полных яблок. — Но вы, должно быть, реально щедро шо-нить подарили ЭрДи, шоб уболтать ее на тяжелую работу с утра пораньш!

— Она ваша подруга?

— Ага, причем верная, хотя иногда она — скорее верная боль в заднице, — Эпплджек подавила ухмылку, которую игриво подхватил и ее голос. — Например, когда она случайно пригоняет дождевое облако на не тот край яблочных садов.

— Эй! — спектральная молния мелькнула над головой, прежде чем снова врезаться в амбар. — Я все слышала.

— Вы владеете фермой? — спросила я с трудом, из-за очередного налетевшего облака обломков.

— Кхм. Ааага. Ферма «Сладкое Яблоко».

— Вот это я понимаю, товарное имя.

— Э. Ну, когда надо, так и есть. А шо? Вы намылились влезть в бизнес по продаже яблок? Потомушт, эт дело уже и так в этом городке схвачено.

— Нет, дело не в этом, — сказала я, бросив взгляд на сеющую своей работой хаос Рейнбоу Дэш. Все больше и больше пятен солнечного света падало на дорожную пыль по мере того, как амбар медленно распадался у нас на глазах. — Я надеялась найти пони, у которой есть какой-нибудь опыт относительно местной земли. Мне, видите ли, нужен кое-какой совет.

— Правда? И какой же вам нужен совет?

— Видите ли я… эм… — я помялась немного, стоя на месте, и мягко улыбнулась. — Я остановилась тут в городе… это вроде как каникулы, более-менее. Но я думаю, что останусь тут на гораздо больший срок, чем ожидала. То есть… почему бы и нет? Хех… это красивая деревушка.

— Я всегда так считала, — сказала Эпплджек с улыбкой.

— Вы, случаем, не знаете ли какого-нибудь пони, кто хорошо разбирается в строительстве?

— Строительстве чего?

— О…. — я глубоко вдохнула, глянула на ряд дубов, окружающих обрушающийся амбар и прошептала: — Бревенчатых хижин.

Эпплджек мгновенно просветлела.

— Отож, еще как! Хехехех… забавно, что вы эт помянули!

Я сглотнула и прошептала:

— И не говорите…

— Я как раз знаю кой-чего-другое об этом деле! — она улыбнулась. — Мой Па мог строить бревенчатые избы, хоть прям во сне. Он меня научил всему, шо я знаю. Пусть покоится он в мире.

— Мои соболезнования.

— Весьма признательна.

— Что ж… — я поправила рукава толстовки и повернулась к Эпплджек. — Если вы не против, могу ли я спросить… с чего лучше всего начать?

— Начать надо с хорошего, крепкого топора.

Я моргнула. По какой-то абсурдной причине, этого я не ожидала.

— О?

— Хехехехех… — Эпплджек хитро на меня покосилась. — Если вы, конечно, не богаты достаточно для того, чтоб древесину купить…

Она указала на лес.

— То, похоже, для вас тут работенки будет навалом. Именно так каждая семья в этих местах и начинала.

— Да, — я сглотнула, и выдавила храбрую улыбку. — Полагаю, в этом есть смысл. Эм…

Я почесала шею и скромно посмотрела в сторону.

— Могу ли я побеспокоить вас вопросом, где я могу достать подходящий топор… не говоря уж и о других инструментах?

— Эй! Да без проблем! — Эпплджек прислонилась к ближайшему дереву и ухмыльнулась. — Хотя вам, наверн, придется эт все записать, если вы, конеш, сможете сосредоточиться, когда Рейнбоу Дэш обрушивает нам на голову реконструкцию Лунной Гражданской Войны. Не так ли, Рейнбоу?

— Хыыхххх… а? Чего? — Рейнбоу Дэш остановилась и зависла у нас над головами, тяжело дыша и потея. — Эпплджек? Почему на тебе шлем?

Она скрестила глаза и хлопнула своими защитными очками себя по лицу.

— На кое сено это мне вообще?

— Ты шо, головой жахнулась слишком сильно, или шо? — Эпплджек едва сдержалась, чтоб не расхохотаться. — Те лучше ся не поранить, пока не покончишь с заданием мисс Хартстрингс!

— Каким заданием?! — нахмурилась Рейнбоу Дэш. — Что еще за мисс Хартстрингс?!

— Эй, привет! — я помахала ей, улыбаясь. — Я заплачу тебе сотню битов за то, что ты снесешь этот амбар до основания!

— Погодите-ка. Ты хочешь мне сказать, что мне не только можно все ломать, но еще и заработать на этом? Охрененно круто! Рррррррр!

Когда Эпплджек завернула за поворот дороги, она тут же скорчила гримасу. Медленно, среди падающих на землю янтарно-желтых листьев, она прямым ходом направилась навстречу ритмичному стуку.

— Эм… мэм? Вам, случаем, помощь не нужна?

— Нннн… нет! — воскликнула я. Возглас этот вышел как злобный рык, но я уже слишком утомилась, чтобы извиняться. Потея, я размахивала левитирующим топором в трех футах от меня, прорубаясь сквозь толстый ствол дуба. Мой рог пульсировал у меня во лбу, а невидимые нити магической силы звенели в агонии от того, что я напрягала мои телекинетические мышцы до предела их прочности. — У меня все под контролем! Осталось только убедить это долбаное дерево со мной сотрудничать! Ннннрр!

Я вновь махнула летающим топором. Древесные щепки и опилки брызнули над плоским куском расчищенной земли у дорожки. Как бы я ни рубила, ни колошматила и ни крошила дерево топором, структура его древесины не показывала никаких признаков того, что она готова сломаться в обозримом будущем.

— Кхм. Как мне не было бы неприятно влезать в чужое дело… — улыбнулась мягко Эпплджек и обошла, держа безопасную дистанцию, вокруг неуклюже работающей меня. — … но я оченно бы хотела, шоб вы мне позволили показать вам как надо.

— Мммфф… Разве вам… — рубила я. — …не нужно… — кромсала я. — … идти на… — молотила я. — Соревнование Железного Пони?.. …Ааай!

Я упала на изнеженную свою задницу, задыхаясь, а топор шмякнулся в грязь рядом со мной.

— И сколько уже пони знает об этом деле между мной и Рейнбоу? Клянусь, она, небось, хвалилась всему городу, так шо даж совсем чужой пони обо всем узнал. — Эпплджек подошла и тронула копытом ручку топора. — Но, серьезно, все-таки. Можно мне?

Я несколько раз глубоко вдохнула, вытерла пот со лба и махнула ей.

— Да как хотите…

— Шо ж, ладно, — она улыбнулась и подхватила топор зубами. Подойдя к дереву, она приложила инструмент к нему и остановилась, глянув на меня. — Вишь ли, дорогуша, ты эт все непрально делаешь. Если пони нужн срубить какое-нить дерево, типа этого красавца, то ему нужн рассчитать, куда у него больш всего весу опирается, для того, штоб направить его куда надо, когда оно падать будет.

Она обошла дерево кругом и хлопнула по части ствола, перпендикулярной тому месту, где я столь жалким образом в нем ковырялась.

— Вот здесь вот — самое лучш место. А потом, когда выберешь пральное место, рубить надо вот так.

Эпплджек снова зажала топор во рту. Ее мышцы натянулись, а копыта врезались в землю, когда она начала раз за разом бросать весь вес лезвия в толщу ствола. Ее сколы были весьма заметно наклонены, топор впивался в дерево под сорокапятиградусным углом в сторону корней. Едва диагональный разрез прошел половину толщи ствола, она направила взмахи топора горизонтально, так, что стало видно, как аккуратная зарубка начала возникать в самой толще дерева.

— Уух… — все, что я могла — лишь чесать голову и смотреть на нее разинув от удивления рот. — У вас, наверное, очень, очень крепкие зубы.

Эпплджек закончила работу и выплюнула топор обратно на землю.

— Хмм… Аага, думаю, должно быть, так и есть, — она даже не вспотела. Я наблюдала за ней, как она обошла дерево кругом, на сторону, противоположную зарубке, и скосила туда сосредоточенно глаза. — Я с деревьями работаю всю свою жизнь. Живу на яблочной ферме, там, за углом. Не сомневаюсь, вы когда-нибудь да слышали о ферме «Сладкое Яблоко».

— Вполне возможно, что слышала, — сказала я с улыбкой. — Кстати, спасибо за помощь…

— Э нет, мы еще не закончили, сахарок, — Эпплджек указала на кору. — Теперь надо врубиться прямо в ствол с другой стороны от надреза. И как только прорубишь шо осталось от толщи — дерево упадет в направлении косой зарубки. Улавливаешь?

— Улавливаю, — я подошла к дереву и, приготовившись, подняла левитацией топор. — Хотя должна спросить, вы всегда проводите утро, помогая случайным единорогам валить деревья?

— И шо ж такого в вас случайного? — Эпплджек отошла на безопасное расстояние и ухмыльнулась. — Вы тут приехали в Понивилль и хотите здесь поселиться, как честная пони, если я правильно поняла. Так шо для меня эт было б как-то не по-соседски, просто пройти мимо и позволить вам вот так, ни за шо сжечь себе этот ваш магический рог!

— Хех… — я сосредоточилась и принялась рубить дерево параллельно горизонтальному надрезу, что она сделала у основания зарубки. — Вы так говорите, будто любой пони, кто попадется на вашем пути — ваш сосед.

— Да, пожалуй… — Эпплджек отряхнула свою шляпу, наблюдая за моей работой. — Эт реальн хорошая стратегия, как по мне. Золотое правило не такое уж золотое, если его не полируешь, общаясь с каждой душой, с какой встретишься, как думаете, а?

Я остановилась на мгновенье, чтоб помедитировать над этой фразой. Вдохнув чистейший осенний воздух, я улыбнулась, будто получив прилив энергии.

— Это очень твердый жизненный принцип, мэм, — я продолжила рубить. По всей своей длине дерево неустойчиво дрожало, медленно отклоняясь в сторону, в которую Эпплджек его направила со знанием дела своим надрезом. — Неудивительно, что вы - идеальный кандидат для Железного Пони.

— Хех. Не хочу вас расстраивать, но вряд ли я заработаю этот титул только лишь за добродушие.

— Позвольте с вами не согласиться.

— Забавно…

— Хмммм?

— О, да нишо такого… — Эпплджек потерла подбородок. — Поклясться могу, я помню, где-то здесь раньше стоял амбар.

— Уверена, он сделал то же самое, что и все прочие бесполезные вещи, — прошептала я, производя последние, финальные удары. — Он исчез.

Дерево треснуло и начало отклоняться от нас.

— Ииии… Вот и все! — я отошла назад, широко улыбаясь.

— Кхм. Щас лучше бы было кричать «берегись», барышня.

— О. Эм… — я глубоко вдохнула и открыла рот. И в этот момент земля содрогнулась от грохота. Оторвавшиеся от рухнувшего на землю дерева листья взметнулись вокруг нас. Я моргнула и слегка покраснела. — …берегись?

— Фррххехехехехех.

Я оглянулась на хихикающую кобылу и улыбнулась.

— Полагаю, я не могу просто вырезать в стволе нору и в ней жить, да?

— Вам надо делать зарубки глубже, мисс… мисс…

— Хартстрингс, — сказала я, с легким кряхтением вытесывая своим топором куски с боков дубовых бревен. Деревья, что еще остались стоять вокруг расчищенной вокруг нас области, были голыми, полностью лишенными листьев. Жгучий холод висел в воздухе, подгоняя меня в подготовке укладки следующего ряда деревянных балок медленно вырастающего на обочине дороги дома. — И у меня все идет хорошо. Я очень бы не хотела вас напрягать в столь прекрасный день.

— Даже и не говорите! — Эпплджек, улыбаясь, помахала копытом. Вокруг ее шеи был намотан одноцветный коричневый шарф, защищающей ее от кусачего ноябрьского холода. — Я всегда на пути домой не тороплюсь, как раз на случай, если мне попадутся пони навродь вас, кому нужно копыто помощи.

— Что ж, я вам благодарна. Мне действительно, действительно надо его закончить, — заявила я, потея и тщательно концентрируясь, стараясь сделать идеальную засечку, чтобы она подошла к остальным уже сложенным мной бревнам. — У меня это и так кучу времени заняло. Моя магия не может заменить настоящий высококлассный опыт, если вы понимаете, о чем я.

— Однозначн. Всегда жалела единорогов.. — начала Эпплджек, но затем моргнула и покраснела. — Эм. Без обид.

Я улыбнулась, не прерывая работу.

— Без обид.

— Эт просто от того, шо вы все возомнили себе, шо способны сделать кую угодно грязную работу с этими вашими замечательными рогами. Две моих лучших подруги — единороги, и я знаю совершен точно, шо от поднятия слишком большого весу у пони будет оченно жутко болеть голова. Думаю, оно хорошо, шо вы себя подгоняете. Я только вот жалею, шо не довелось мне заметить вас раньше и раньше помочь.

— О, мисс Эпплджек… — я улыбнулась, нанося по древесине последние штрихи свои топором. — Поверьте мне. Вам волноваться не о чем.

— Ну, если настаиваете. Готовы уложить все на место?

— Поможете с направлением?

— Не вопрос!

Я глубоко вдохнула, напрягла мышцы и направила мощный поток магии сквозь рог. Медленно, я подняла целое бревно и слевитировала его над расчищенной землей к прямоугольному основанию, что я уже заложила. Следуя направлениям Эпплджек, я осторожно положила бревно так, что его пазы сошлись с пазами бревен, что уже там лежали.

— Так, сюда… Вот так, отлично! Ии-ха! Видите? Готова поспорить, оно легло куда лучше, чем остальные!

— Я уже это вижу, — шумно выдохнула я, поправляя воротник и вытирая пот с шеи. Я искренне улыбнулась ей. — Спасибо вам, Эпплджек. Без вас я бы не справилась.

— Пфф, — она пожала плечами и поправила шарф. — Я только подкинула вам совет, а вы уже меня благодарите, будто я ваш работник, или еще кто. Я просто рада помочь, мисс Хартстрингс. Главное, не забудьте положить раствор[14] между бревнами. Я вам могу показать как, если хотите. Мой отец был экспертом по постройке бревенчатых хижин, знаете ли.

— Неужели? — я сделала глубокий вдох холодного осеннего воздуха и мягко посмотрела на нее. — Могу ли я поинтересоваться, не от того ли, что он построил большую часть этого городка?

— Забавно, шо вы об этом спросили, барышня, — дыхание Эпплджек, стоящей рядом со мной на плоской деревянной платформе лесов, покидало ее рот густым паром. Вместе мы заканчивали закладывать штукатурку под верхние бревна завершенных стен хижины. — Немало пони об этом не подозревают, но Понивилль вырос втрое, пока мой Па был жив. Это он в ответе за многие решения городского совета, включая и расширение проектов по жилью в северной части города.

— Правда? — криво улыбнулась я, кладя новую порцию извести. Снежинки кружили и ложились белыми пятнышками на синий брезент, играющий роль временной крыши хижины. — Значит, интересовали его не только яблоки, яблоки, яблоки?

— Эй! Нет нишо плохого в яблоках, яблоках, яблоках! — она на мгновенье нахмурилась, когда я вдруг по-жеребячьи захихикала. Со спокойной улыбкой она посмотрела на заснеженную даль леса и сказала: — Мой Па верил, шо себя надо обеспечивать всем самому, но совесть его распространялась куда дальше того. Каждая душа, шо ему встречалась, была пони в нужде, и он никогда, ни на секунду, не прекращал работать, шоб каждый получил столько же возможности сиять в жизни, сколько и он. А шо, я считаю, из него бы вышел превосходный мэр…

Она вздохнула и опустила свои зеленые глаза.

— Если б судьба решила ему с Ма улыбнуться…

— Сожалею, — прошептала я.

— Хех. Ни к чему, — она улыбнулась, вновь поднимая взгляд на меня. — Я ни о чем не жалею, потомушт Па научил меня всему, шо мне нужно знать, шоб поддерживать семью и тех, кого я люблю.

— Мне кажется, вы очень счастливая пони, Эпплджек, — не могла не пробормотать я. Моя работа остановилась на мгновенье, пока я боролась с волной холода. — Знать, где и подле кого ваше место…

— Мой Па всегда говорил: «Всегда будь уверена, что закладываешь хорошее основание. Остальное сделает время, без сучка без задоринки все будет работать, только если основание твердо», — она посмотрела мне в глаза, сказав эти знакомые слова. — И как я это понимаю, мисс Хартстрингс, мы все в этой жизненной суете на равных. И разве есть способ насладиться ей лучше, чем сделать все как надо? Прямо вот сейчас, нет другого места, которому я бы подходила лучше, чем вот здесь, помогая вам.

Я мягко вздохнула, поправив рукава толстовки, чувствуя жаркие пальцы каминного тепла в дальнем углу моей памяти.

— Миру нужно больше таких пони как вы, Эпплджек.

— Хех… — ее щеки слегка покраснели. — Чушь! Я ведь просто делаю то, шо мне сказали делать правильно. Тут куча пони, куда более добрососедски относящихся к другим, чем я.

— Да? — я наклонилась ближе к настилу и положила новую порцию извести. — И кто же, например?

— Ну вот, возьмем для примеру одну пони, — Эпплджек передала мне очередной кирпич. — Бабуля Смит считает, шо она — это именно пони. Биг Мак думает, шо это один из местных мулов. Кто бы то ни был, мы ни разу не увидели и дюйма этой личности, но эт ей не мешает заходить последние месяца три каждое субботнее утро подряд, и оставлять корзинку с подарком у нас под задней дверью.

— О? — я наслаждалась теплом костра, разведенного у самой частично достроенной стены хижины. Потянувшись к нагреваемому корыту цемента, я подхватила немного смеси и намазала ее на кирпич, прежде чем положить оный на медленно растущую дымовую трубу вдоль северной стороны дома. — И что же это за корзинка с подарком?

— В этом самое смешное — две буханки хлеба, и каждый раз они еще горяченные… будто только-только доставленные из местной пекарни!

— Хех… — я безмятежно улыбнулась самой себе, укладывая кирпичи все выше и выше, следуя руководству Эпплджек. — Кто-то, должно быть, считает, что у вас нет навыков печения хлеба.

— Ха! Еще чего. Но все ж, мы так и не смогли выяснить, ни кто из городского народа приносит нам подарки, ни почему это делают тайком. Но я жаловаться не собираюсь! Хлеб вкусный, и эт избавляет меня от необходимости самой печь регулярно. Больше времени для работы на ферме, понимаете?

— Не сказала бы, что это такой уж ценный подарок.

— Лучшие подарки — это то, в чем мы нуждаемся, а не то, чего мы хотим, — она выдохнула клуб пара на морозном зимнем воздухе и махнула копытом на медленно растущую каминную трубу. — Например, кому еще в голову придет проводить Вечер Теплого Очага, достраивая последние части бревенчатой хижины?

— Я сама виновата, — прошептала я. — Надо было мне закончить с этим еще давно.

— По крайней мере, вы твердо нацелились на работу, — она улыбнулась и подмигнула мне. — Хорошая рабочая этика — эт значит быть готовой учиться, даже если работаешь на износ.

— Я должна вас поблагодарить, мисс Эпплджек, — сказала я весело, вытирая пятно цемента у себя со лба и широко улыбаясь. — Камин — это целиком вы. Я очень рада, что покончила с ним быстрее, чем успела кончиться зима.

— Шо ж, думаю, вы им все равно можете воспользоваться, если вдруг заморозки ударят, — сказала Эпплджек, передавая мне очередную пару гвоздей. Белый снежный мир лежал позади нее; она стояла на лесах в своей зеленой безрукавке и коричневой шляпе. — Однако ж, эт все-таки отличная труба. Но прям щас лучше б нам закончить с вашей крышей.

— Очень вам благодарна, Эпплджек, — пробормотала я, крайне сосредоточенно прибивая последние несколько досок кровельной дранки на крыше бревенчатой хижины. — Но я и так отняла у вас кучу времени. Разве вам не надо сажать семена?

— Будто бы какой еще пони не спит в этот час. Хех. — она описала глазами круг и сказала, бросая взгляд в сторону центра Понивилля поверх голых древесных крон: — Будем делать дела по мере их поступления, я думаю. Зима, мож и будет убрана к завтрашнему утру, но впереди еще несколько недель холодной весны. Плохо будет, если ваш дом к тому времени еще не будет достроен.

— Вы ведь очень важная пони в этом городе, не так ли? — улыбнулась я, прибивая очередные куски дранки. — Могу представить, сколько все владельцы ферм вам должны каждую весну за то, что вы очищаете их поля от снега.

— Хех… Я довольно неплохо умею лаять приказы, да, если вы на это намекаете, — Эпплджек ухмыльнулась с проблеском гордости. — Но я б с радостью выкинула мегафон и взялась бы за плуг, если б оно было необходимо, шоб закончить все вовремя хотя бы раз.

— Что вы имеете в виду?

Эпплджек вздохнула.

— Только то, шо каждый год Понивилль опаздывает с Уборкой Зимы, и во многом из-за того, шо мало здесь таких ранних пташек вроде нас с вами.

— Хмм… — я забила последний гвоздь и посмотрела на нее. — Похоже, вам не помешает некоторая организованность.

— Как бы я ни хотела тож в это верить, но я могу только делать шо к лучшему, и убедиться, шо поля очищены и засажены. Я, мож и не совсем ко времени успеваю, но сеном клянусь, я могу быть точной.

— Вы гораздо больше, чем просто находчивы, Эпплджек, — сказала я с улыбкой. Почувствовав краткий порыв холода, я поправила воротник толстовки на шее и заявила: — Вы из тех кобыл, что протягивают копыто помощи всякому и каждому пони на вашем пути. И пока об этом ваша забота, кого волнует, за сколько времени вы успеваете? Неужели вы думаете, что только земля нуждается в Уборке? Пони ведь на ней живут, знаете ли.

— Хммм… Думаю, эт хороший взгляд, — Эпплджек почесала подбородок и вздохнула: — Все ж отдам последний свой бит за то, шоб успеть хоть раз.

— Ну, может, я могу в этом году вам помочь! — я положила молоток и извернулась, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. — Таково мое предложение. Если, конечно, вы не против того, что чужак берется участвовать в вашей работе.

— Хех… —Эпплджек ухмыльнулась. — Если вы душой настроены помочь, и у вас есть четыре сильных копыта, чтоб этот настрой направлять — никакой вы не чужак.

— Слова вашего отца?

— На самом деле мои собственные, хотя я б солгала, если б сказала, шо он меня на них не вдохновил, — она подмигнула. — Итак, кажись, надо вам достать безрукавку, или шо-нить в этом духе.

— Смотря какую… — я пробежалась копытом по своей гриве и улыбнулась ледяному воздуху. — Они бывают бежевого цвета?

— А для чего эти палки? — я оторвала взгляд от ряда цветущих побегов, торчащих из земли. — Пони из садового магазинчика не слишком-то мне много объяснила про них.

Эпплджек подошла к ряду юных яблонь.

— Они для того, шоб деревья росли прямо и как надо. Штука прививания в том, шо саженцы не слишком-то готовы расти как надо, держась одними корнями. Так шо, пока вы подвязываете молодые деревца к палкам, вы их защищаете от заваливания, или чего похуже.

Я усмехнулась. Стая птиц мелодично пела над нашими головами, низко пролетая над распускающимися листьями деревьев, что окружали залитую солнцем полянку с моей хижиной.

— Вы, должно быть, знаете яблони как подошву своего копыта.

— Хотела бы, шоб они сами себя так же знали. Жизнь была бы куда как проще, если б деревья сами себя сажали.

— Ну и в чем бы тогда был интерес?

— Эт я и твержу постоянно брату моему — Биг Маку, — она обошла рядом со мной зеленеющий газон свежепосаженной травы.

— Одной весной он нас подговорил сажать груши. Мне по-прежнему кошмары снятся о том следующем лете, — пробормотала она, с легкой дрожью. — С тех пор мы договорились, шо я дела в семье веду, а не он. Хехех.

— Думаю, из него скорее вышел бы неплохой талисман, — сказала я, подмигнув.

— Фу, — она закатила глаза. — Можете спросить половину кобыл в городе, и, думаю, они с радостью согласятся. Никаких дубинок в мире не хватит их отгонять, Селестией клянусь.

— Кстати говоря, о лете, — я глянула на вход в мою хижину. — Могли бы вы дать мне кое-какой совет насчет добавления деревянного навеса на вход?

— Шо, типа как веранда, или шо?

— Ага, — сказала я, кивнув. — Этот городок куда красивее, чем тот, из которого я приехала, и я была бы не прочь провести вечер-другой, сидя здесь.

Я пожала плечами.

— И — ну — никогда не знаешь, когда вдруг может пойти дождь.

Эпплджек подняла глаза от камина. Ее тело было уютно обернуто шерстяным одеялом; она бросила на меня взгляд искоса.

— Оченно мне интересно, вот, — ее голос был тихим шепотом, едва слышимым сквозь рев ливня, грохочущего по стенам хижины. — Что же такой музыкант как вы делает на окраине города? Большинство творческого народу собирается ближе к центру Понивилля. Кажись, жутко жаль, шо такая добрая пони как вы, ютится в настолько одиноком углу.

— Поверьте мне… — я дышала легко, делясь с ней теплом трещащего огня. — Я и вполовину не столь одинока, как вам кажется.

— К вам часто ходят гости?

— О… иногда, — я улыбнулась. — Одна подруга, например, взяла в привычку заглядывать сюда регулярно.

— О, да? Как ее зовут? Готова поспорить, я ее знаю.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, что выражение моего лица переплавляется в нечто холодное и меланхоличное.

— Нет. К сожалению, вы ее не знаете.

— Шо ж, рада слышать, шо вы не совсем одинока. Ну и, в конце концов, у вас тут уютная маленькая хижина, — она снова улыбнулась, глядя в мягко-красное сияние огня. — Должно быть, оченно мирная жизнь.

— Да. Очень.

— Не против, если я спрошу: а чем вы занимаетесь по жизни?

— Чем занимаюсь по жизни? — повторила я, оглядывая ряды музыкальных инструментов, окружающие нас на стенах. —Я… живу. Я живу, чтобы жить счастливо, чтобы сочинять аккомпанемент красоте, что я наблюдаю, чтобы записывать все то, что печально, и что утеряно, ибо все мрачные моменты в жизни есть лишь тени того тепла и той радости, для распознания которых мы зачастую слишком заняты.

Я поправила светло-серые рукава толстовки и улыбнулась.

— Но я никогда не бываю слишком занята. Я пони, что слушает, Эпплджек, и гораздо чаще, чем наоборот, мне нравится то, что я слышу, ведь в чем же смысл ненавидеть те немногие достойные любви ценности, что были нам даны? Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, чем же я была благословлена. Но я благодарна за то время. Это ведь как строить дом: можно изучить много нового в процессе возведения стен и крыши в первый раз. И едва он закончен, он перестает быть лишь продуктом твоего труда, и только труда. Скорее, это сумма всей любви и поддержки, которую дают нам наши любимые друзья. В итоге, дом - это просто продолжение тебя, нечто, что не может существовать без основ, заложенных теми, кто для тебя важен, — я закрыла глаза и спокойно вздохнула. — Пока я живу здесь, все мои новообретенные друзья живут со мной, и посему это место есть нечто постоянное… как память, что никогда не угасает. И разве можно называть это одиночеством?

Я, на самом деле, не ждала ответа на мою прочувствованную речь, но не ожидала я и абсолютной тишины. По мере того, как секунды уносились прочь, сияние огня угасало за моими закрытыми веками. Я почувствовала, как холодный ветер пронесся по хижине, хотя все окна были закрыты. Когда я открыла глаза, я увидела пар, срывающийся с моих губ. С неизбежным стуком зубов я глянула в сторону.

— Эпплджек…?

Она терла копытом себе лоб, отходя от краткого приступа головокружения. И едва она пришла в себя, ее зеленые глаза широко распахнулись.

— Какого сена…? — растерянность мгновенно расцвела в панику, когда она судорожно оглянулась на ее странное окружение, ощущая складки шерстяного одеяла, обволакивающие ее, как смирительная рубашка. — Где… ради Селестии…

— Эпплджек…

— Аа! — ахнула она и подпрыгнула, чуть не споткнувшись о корзинку с куклой Эпплблум. — Ш-шо случилось? Шо я здесь делаю? Почему у меня грива мокрая…?!

Она начала дрожать, как та хрупкая душа, которую она однажды вынесла на себе из амбара, в месте давно забытом, в стародавние времена.

— Оой блин… Я шо, потеряла сознание под дождем, да?

— Пожалуйста… — я встала и подняла передние копыта. — Просто успокойтесь…

— Извините, я не хотела быть вам обузой, мэм. Просто, это так…. — она закусила губу и пробежала копытом по своим мокрым локонам, дрожа всем телом. Я никогда прежде не видела Эпплджек такой слабой или испуганной. Мне немедленно захотелось ее обнять. Никто никогда не должен чувствовать на своих плечах вес целого мира, рассыпающегося на части, — никто, кроме меня. Если бы хижина рухнула, обратившись в пыль вокруг нас, я готова поспорить, она бы была напугана куда меньше.

— Как я могла отключиться под ливнем? — ее голос ломался, так, будто она была на грани чего-то, чего я едва ли была достойна быть свидетелем. — Что со мной такое? Я никогда вот так… так…

— Эпплджек… Послушайте меня… — я подошла к ней и положила копыта ей на плечи, заставляя ее взгляд тонуть в моем. — Вы сильная кобыла. Но нужно немало сил, чтобы доверять другим пони. Так что поверьте мне сейчас. Все нормально. Вы попали под дождь, и я вас приняла у себя.

Я убедительно улыбнулась, замещая тепло, что она потеряла, отойдя от камина.

— Мой дом… это ваш дом.

Постепенно дрожь Эпплджек унялась, как всегда унималась моя… благодаря ей, бессчетное число раз в прошлом. Она сглотнула и кивнула, а ее губы слегка изогнулись.

— Думаю, эт хорошо звучит.

— Должно звучать еще лучше, — сказала я с улыбкой, подталкивая ее обратно к камину, где она сможет вновь погрузиться в теплое сияние. — Я ведь, в конце концов, музыкант.

Я обернула одеяло вокруг плеч растерянной кобылы, еще больше успокаивая ее, тогда как снаружи ливень не стихал.

— А что насчет вас? Вы продаете апельсины?

Эпплджек моргнула, глядя на меня. Поначалу звук был такой, будто она, заикаясь, пыталась что-то сказать, но вскоре она уже хохотала как та замечательная пони, научившая меня махать топором. Вскоре ее дыхание выровнялось.

— Кхм… Так, эм, думаю, у вас есть имя? Стыдно даж, шо я не знаю имени пони, так тепло меня принявшей.

— Лира, — сказала я, слегка кивнув. — Лира Хартстрингс.

— Лира, — повторила она, когда ее взгляд, полный жеребячьего удивления, танцевал по музыкальным инструментам, развешанным над нами. — Вот эт оченно красивое имя…

— Хмммм… Так говорят, да.

Мы проговорили с ней два с половиной часа, за которые Эпплджек ни разу меня не забыла, и я не могла бы быть более за то благодарна. Большую часть из того, что она мне рассказывала, составляли истории, которые я уже прежде слышала, за все прошлые месяцы осторожного выведывания информации из множества веснушчатых, забывчивых ее прототипов, которых я была благословлена повстречать ранее. Ни разу мне не пришло и мысли прервать ее байки, как бы знакомо они не звучали. Сладчайшие мелодии, что мы слышим в нашей жизни — это те, что мы жаждем слушать снова и снова. Никакой проигрыватель не способен соперничать с Эпплджек. Она — симфония, которую я имела счастье посещать неоднократно, и каждый раз она достойна выхода на бис.

Ливень прекратился. Нехотя я помогла ей собрать ее вещи. Пока она играла со своей шляпой, я лично уложила в корзину игрушку Эпплблум. Я отдала ей корзинку, и мы расстались. Тихая часть меня чувствовала, будто я, наконец, нашла свою старшую сестру, только лишь для того, чтоб сразу проводить ее в долгое путешествие.

Я наблюдала с веранды в передней части моей хижины, как Эпплджек пробирается по грязи. Как я и предсказывала, настал момент, когда она остановилась на своем пути, как раз перед тем, как завернуть за поворот. Я продолжала наблюдать, ибо что-то, очевидно, грузом легло на сознание Эпплджек, что-то большее, чем просто забывчивость. Я увидела, как она покачала на весу корзинку, будто чувствуя, насколько тяжелой она вдруг стала ощущаться. Быстро она развернула полотенца, защищающие содержимое от воды. Шокированное выражение лица, что за тем последовало, не способен был бы изобразить ни один художник. Она сунулась в корзину, ибо в ней, рядом с куклой Эпплблум, лежали две буханки хлеба, сегодняшней свежести, еще источаемой их корочкой.

Губы Эпплджек сжались. Шепча безмолвные слова удивления, она оглядела горизонт. Она видела деревья, грязь, туманную радугу и даже одну конкретную бревенчатую хижину. Но она не видела меня.

Я уже вновь была в доме, устроившись под одеялами, перед камином, заканчивая последние кусочки записи «Плача Ночи». Скоро я покончу с этой композицией, и последним этапом перед ее магическим исполнением останется добыча ингредиентов, что послужат мне защитным буфером. Я помнила, что произошло во время моего прошлого эксперимента. Пугающий холодок пробежал по моему позвоночнику, так что я пододвинулась поближе к огню.

Но затем я почувствовала на своем теле складки толстовки, что казались сестринскими объятиями, что никогда не кончались и согревали меня куда сильнее, чем способны когда-либо были согреть горящие поленья. В еще одну ночь я заснула с улыбкой, вместо слез.

Я не беспокоилась о золе в камине, разлетающейся за пределы очага. В конце концов, у него было заложено хорошее основание.

Я не знаю, как долго займут поиски моего дома, но до тех пор, пока я живу, я никогда не останусь без соседей.

IV — Симфония Одиночества

Дорогой Дневник,

Что это значит — быть одинокой? Я имею в виду, по-настоящему одинокой? Дошла ли я до черты понимания этого чувства? Достаточно ли для этого того, что я засыпаю, дрожа от холода, и просыпаюсь в слезах?

Я давно уже переступила через жалость к себе. Мне нравится думать, что пони, которой я являюсь сейчас — старше, сильнее и умнее. Но вне зависимости от числа положительных качеств, которыми эта пони обладает, она по-прежнему одинока.

Я… по-прежнему очень одинока. Я не могу этого отрицать. И все же я не могу себе позволить стать одержимой этим чувством. В конце концов, каков смысл в подобной навязчивой идее? Каков смысл вообще в чем-либо?

Во всем обязательно должен быть смысл. Вера в некое предназначение — это то, что поддерживает меня на моем пути, что заставляет меня биться головой о толстую стену моего затруднительного положения. Не то чтобы мне не хватало поводов продолжать двигаться дальше. Я хочу, чтобы меня запомнили. Я хочу произвести истинное воздействие на жизни этих чудесных пони. Я хочу подойти к тем, кого я когда-то знала, и чтобы они узнали меня с первого взгляда. Я хочу возможности завести новых друзей, которые будут с радостью ждать наших будущих встреч.

Но когда я пишу об этих вещах — и когда я вспоминаю, что я единственная, кто о них вообще пишет, я задумываюсь — всегда ли я буду единственной одинокой пони, которая видит их во снах и мечтах… вместо того, чтобы иметь их в реальности?

— Ну и короче… — Пики Пай грохнула коробку, полную шоколадных кексов, на стол в центре Сахарного Уголка. Она оглядела подруг голубыми глазами, полными возбужденья. — Он мне говорит: «Пегасы обещают в Понивилле прекрасную погоду на этих выходных. Что вы делаете субботним вечером, мисс Пай?»

Твайлайт Спаркл и Рарити разинули рты, глядя на нее с пустым выражением лиц.

— Ну, и? — многозначительно прощебетала Рарити.

— А я ему сказала: «Буду делать все как обычно по субботним вечерам: пить десять бутылок сарсаспариллы и молиться!» Кхкх…хехехехехе! — Пинки Пай прижала передние ноги себе к груди и, хихикая и хватая ртом воздух, наконец, воскликнула: — И тут он засмеялся и сказал: «Берега озера Марстром в это время года очень красивы.» Пфф! — она закатила глаза. — Будто это имеет хоть какое-то отношение к сарсаспарилле!

— Пинки… — проговорила, затаив дыхание, Твайлайт.

Рарити наклонилась вперед, сверкая своими голубыми глазами.

— Ты, конечно же, осознаешь, что этот жеребец пытался пригласить тебя на свидание?!

— О, — Пинки Пай моргнула. Она сощурилась с недоуменным выражением лица. — Правда? А зачем?

— Мне кажется, кто-то в тебя влюбился, Пинки, — Твайлайт улыбнулась и слевитировала кружку чая к своим губам. — Пожалуйста, скажи, что ты хотя бы распознала его намерения.

— Эммммм… — Пинки Пай почесала подбородок, блуждая взглядом своих голубых глаз по потолку. — Я не могу вспомнить, распознала я, или нет. Он от меня реально быстро сбежал галопом.

— О? — лицо Рарити погрустнело. — С чего бы?

— Без понятия, хотя мне кажется, это произошло после того, как я швырнула ему в лицо пирог с лимонным заварным кремом.

Твайлайт Спаркл выплюнула полный рот чая. Она качнулась за свой край стола и глубоко вдохнула.

— Ты… пирог… его… Что?! — Рарити готова была рухнуть в обморок.

— П-Пинки? — Твайлайт снова обрела голос, чтобы сразу же выпалить: — Что вообще могло на тебя найти, чтобы ты кинула пирогом в лицо несчастного жеребца?!

— Он же всего лишь пытался найти с тобой общий язык! — Рарити все еще кипятилась. — Ради Эквестрии, о чем ты думала?

— Я сделала ему одолжение! — рявкнула Пинки в защиту.

— И каким же образом это можно считать одолжением?! — воскликнула Твайлайт. — Он хотел пойти с тобой на свидание!

— Хммммм… — Пинки закусила губу, потом пожала плечами. — Наверное, я просто вспомнила, что мне сказала Дэши: «Все жеребцы от кобылок ничего кроме пирожка не хотят». Бедолага был слишком скромным, так что я решила срезать угол!

Твайлайт и Рарити уставились на Пинки Пай в течении десяти безмолвных секунд, прежде чем наконец не сдержались. То, что началось как похрюкивающие звуки, взорвалось вдруг брызгами неудержимого хихиканья. Их половина Сахарного Уголка завибрировала в ритме искреннего веселья.

Пинки присоединилась к их смеху, хоть и на ее щеках расцветала нескрываемая краснота.

— Хихихихи… Эм… Я-я не понимаю! Может, я должна была в него кинуть тортом?

— Хихихихи… Ох, Пинки Пай… — Твайлайт Спаркл почти не могла дышать.

Рарити потянулась и с теплой улыбкой коснулась Пинки носом.

— Никогда не меняйся, дорогая. Когда-нибудь, однажды, ты найдешь своего джентельпони, который с радостью п-примет от тебя п-пирог в… в… лицооо… пффкхехехехе… хахахах!

— Хихихи… — Твайлайт Спаркл встала и подняла фиолетовым телекинезом коробку кексов. — Пошли, девочки. Нам надо в парк, пока остальные трое не решили, что мы забыли о сегодняшнем пикнике.

— А как насчет штруделя? — Пинки Пай беззаботно следовала за ними вприпрыжку к выходу из Сахарного Уголка. — От него куда меньше грязи, чем от пирога! Хотя он, наверное, слишком хрустящий. О! Знаю! Надо избегать глазури! Из-за нее пирог будет куда аэродинамичнее, когда я им в него кину!

Другие две кобылки весело засмеялись, и их высокооктавная мелодия отдавалась звоном в моих ушах, когда они проскользнули мимо моего стола. Я оглянулась на них через плечо, не вставая с места. Внезапно запах пыли пахнул мне в ноздри, и я осознала, что прижимаю к груди пару древних исторических книг. Вздохнув, я прекратила обниматься с библиотечной собственностью, и открыла их, положив на стол перед собой. Внутренности Сахарного Уголка каким-то образом потеряли часть своей красочности. И тепла. Слушая, как покидают мои уши последние следы гармоничного голоса Твайлайт, я чувствовала ледяной ветерок танцующий в моем теле.

Содрогнувшись, я натянула на копыта светло-серые рукава толстовки и позволила морю текста, столь же забытого и безвременного, как и я, поглотить меня.

Прошло почти уже тринадцать месяцев с тех пор, как началось мое проклятье. В эти дни, моя жизнь стала спокойнее. Мои дни теперь были полны покоя, осознания предназначения и решимости. Но я бы солгала, на самом деле, если бы сказала, что жизнь моя стала хоть немного проще.

У меня бывали ночи, когда среди стен моего разума не носилась громким эхом магическая мелодия. То были благословенные вечера, с единственным но — они давали мне возможность видеть сны. Ничто не делает пребывание в тюрьме более страшной участью, чем возможность видеть сны. В конце концов, в чем же сила проклятья без капли надежды, соответствующей ее мощи?

Когда я вижу сны, мне снится, как я иду по пустому Понивиллю. Там нет ни одного пони, кроме меня. Я — единственная видимая и слышимая душа. Каждый цок копыта — только мой. Каждое написанное слово принадлежит мне. Каждый выдох, каждая песня и каждый всхлип произрастает из моей и только моей глотки.

И даже если это кажется кошмаром, иногда я предпочитаю мир этих снов тому, через что я вынуждена проходить каждый день. По крайней мере, в моих снах я окружена запустением — куда более явной тюрьмой, чем та, что забрана решетками лиц столь великого множества счастливых и теплых пони.

Видя улыбку Твайлайт Спаркл, слыша ее голос, я каждый раз получаю напоминание о том, кем я когда-то была. Напоминание о тех днях, когда мы с Мундансер были жеребятками, когда мы играли в парках верхнего Кантерлота, воспроизводя ключевые моменты эквестрийской истории. Мундансер любила представлять, что она — Принцесса Луна, а Твайлайт, конечно же, всегда была Принцессой Селестией. Зачастую, я была вынуждена играть роль Старсвирла Бородатого. Обе они хихикали и подкалывали меня за то, что на наших маленьких сборищах я изображала грубого жеребца-волшебника. Оно того, впрочем, стоило, потому что ничто иное не приносило Твайлайт больше радости, чем возможность побыть Принцессой Селестией. Мир, казалось, становился ярче, когда она улыбалась, и то было действом, что я никогда не хотела нарушать.

Когда прошли годы, и Твайлайт покинула нас с Мундансер, чтобы жить под крылом Принцессы Селестии, я этого поначалу не осознала, но что-то, что никогда не может быть восполнено, покинуло нашу жизнь. Все трое, мы тогда были юными единорогами, и как всех волшебных пони в этом возрасте, нас чересчур глубоко затянуло в изучение истории, заклинаний и других кантерлотских искусств. Мундансер перешла в Филлидельфийский университет в погоне за своей мечтой стать учителем. Я изучала музыку и композицию в Школе для Одаренных Единорогов Селестии. Наши дни мы тратили на то, чтобы стать живыми хранилищами знаний; но мы устремились в будущее по разным путям. И в результате наше товарищество распалось, уступив место образованию и карьере на передовой наших жизней.

Но ни разу, тем не менее, это нас хоть как-то не беспокоило. Наша дружба была чем-то бессмертным, чем-то чистым и светлым. Время от времени Твайлайт Спаркл, Мундансер и я собирались вместе, чтобы поговорить о дорогах, по которым развела нас жизнь. Мы со смехом вспоминали о том, что делали в нашем детстве. И пока у нас была память о том, кем мы когда-то были, мы могли принять то, кем мы стали. Наша дружба будет длиться так долго, как мы будем помнить то, что объединило нас.

Сегодня же я -— единственная пони, что владеет роскошью возможности иметь эти воспоминания. Мундансер и Твайлайт утратили нечто, и они даже не знают об этом. Но должны ли они об этом знать? До тех пор, пока я помню их; до тех пор, пока они смеются, улыбаются и играют в Селестию и Луну в моем сознании, — ничто не утеряно. Я верю в это всем своим сердцем.

Так почему же, когда я изо дня в день вижу Твайлайт, я чувствую фантомную боль, будто что-то было оторвано от моей души, и оно кричит мне мольбы о воссоединении только лишь ради того, чтобы остаться онемевшей тенью чего-то теплого и невосстановимого?

Я счастлива, я чрезвычайно рада видеть, что Твайлайт обрела в Понивилле так много друзей. Было время, я волновалась за нее. Мы с Мундансер устремились за нашими карьерами с превеликим усердием, но Твайлайт Спаркл относилась к своему будущему с подлинной одержимостью. Во множестве попыток, когда я пыталась снова свести нас троих вместе, только Мундансер являлась на встречу. Вместе с ней мы волновались о жизненном пути Твайлайт. Мы скучали по ней и делились равными мерами беспокойства о будущем, что она для себя строила. В детстве Твайлайт питала великую привязанность к Принцессе Селестии, но мы с Мундансер обе сомневались, что она в полной мере готова к последствиям столь близкой связи с бессмертным аликорном.

Именно поэтому мое сердце столь полнится радостью оттого, что Твайлайт переехала в Понивилль. Ведь здесь живут пони, с коими она получила возможность найти общий язык. Я искренне верю, что они спасли ее от жизни в вечной изоляции, от судьбы, что вырвала бы из ее сердца саму возможность чувства той жизненной энергии, что поддерживает ее ум в тонусе.

И все же каждый раз, когда я вижу ее и ее друзей, я не могу не задуматься о том, как бы все было, если бы все сложилось иначе. Я приехала в Понивилль, чтобы навестить ее во время Праздника Летнего Солнца. Что, если бы та же возможность, что расцвела для Твайлайт, открыла ту же дверь и для меня? Возможно, я бы, так же как и она смогла бы завести друзей, смогла бы ходить на те же встречи, что и она, на те же пикники; смеяться над теми же смешными историями и улыбаться тем же мыслям, что и она.

Я прожила достаточно для того, чтобы знать, что жизнь есть сумма прожитых дней, но при этом, это еще и вкус увиденных снов. Иногда самый прекрасный хор — это тот, к которому ты не можешь присоединиться, тот, который ты можешь только слушать. Прошло уже много лет, но мне кажется, будто я по-прежнему играю роль Старсвирла Бородатого, поддерживая Твайлайт в ее главной роли, позволяя ее улыбке освещать сцену. Это чудесный спектакль, который достоин выхода на бис. Я просто не знаю, сколь долго смогу я одиноко просидеть, аплодируя.

Несколько дней назад я ввалилась в дверь моей бревенчатой хижины точно так же, как и в любой другой вечер, прожитый мной. Те же самые стены, увешанные множеством музыкальных инструментов, которыми я не делилась ни с кем, кроме себя, заключили меня в объятья. Камин зиял, ожидая огня, что будет зажжен в ночи — в ночи, ничем не отличающейся от прочих, проведенных наедине с моими мыслями и с тенями.

Порядок, в котором я живу, притупляет мой разум. Едва я подойду к очагу, что выстроила я сама, я уже знаю, из чего будут состоять следующие несколько часов. Я знаю, что я буду читать один из множества древних томов, взятых из библиотеки Твайлайт. Я знаю, что я буду прочесывать тексты в поисках малейших частичек информации, способных подкинуть мне подсказку о магических секретах, стоящих за Найтмар Мун. Я знаю, что я либо не найду ничего, либо так мало, что этого будет недостаточно для того, чтобы за что-то ухватиться, а потому остаток угасающего дня пройдет в сидении на крыльце в попытке ухватить красоту с границы дикой природы, окружающей меня. И тогда, когда наступит вечер, и холодная дрожь заставит мои кости дергаться на краю готовности к освещенному луной вальсу — я сдамся зову одеял моей койки. Я буду смотреть в камин, воображая себе мир, где на каждую слезинку есть своя улыбка, на каждый всхлип - свой смех, а также где есть пара ушей, готовых быть рядом на все те страхи, что я вынуждена бормотать, заикаясь, зияющей бездне ночи.

Зачем я вообще это пишу? Каждые десять записей в дневнике я задаю этот же самый вопрос, и он столь же бессмысленнен и риторичен, как и остальные. Вот сейчас, когда я несу эту поэтическую ерунду, я сижу на скамейке, примерно ярдах в двенадцати[15] от Бутика Карусель. Сейчас солнечный день. В небе почти нет облаков. Одна и та же белка забралась ко мне уже пятый раз подряд. Я не знаю, осознает ли она, что я давала ей такие же маленькие кусочки еды уже четыре раза. Кенди Мейн пролетела мимо три раза, каждый раз махая мне копытом и говоря то же самое приветствие. Мисс Хувз с Динки прошли мимо моей скамьи, подарив мне ту же самую улыбку и кивок, как и вчера, и позавчера, и за день до того. Двадцать минут назад, подчинившись какому-то капризу, я встала со скамьи и нацарапала свое имя задним копытом на грунтовой тропинке. Сев обратно на скамейку, я решила посчитать число пони, которые решат поближе ознакомиться со словом из четырех букв. Прошло двадцать минут — мой счет по-прежнему на нуле. Пройдет час, четыре часа, пять дней, тысяча лет — я не жду, что это число сдвинется хоть на единицу.

Кому я пишу это, кроме как самой себе? Есть ли другой пони, за кем я могу приглядывать, о ком я могу заботиться, кого могу кормить, укладывать спать, утешать в печали? Кто еще это когда-нибудь прочитает? Кто еще сможет это прочитать? Неужели я просто спускаю слова в зияющую воронку? Иногда мне кажется, будто я балую себя питием из великого кубка пустоты. Смысла куда больше в написании безымянных песен в грязи или набивании едой белки, пока та не лопнет.

Были времена, когда я сочиняла музыку в качестве хобби. В конце концов, к чему изучать музыку, если ты не собираешься вносить свою лепту? Я помню, я доставала этим своих родителей. Были ночи, которые я проводила в своей спальне на верхнем этаже, раз за разом повторяя на лире или арфе одну и ту же упорную мелодию, пытаясь родить музыкальную симфонию, которая, я знала, станет очередным шедевром Кантерлота.

В настоящие же дни симфонии мне не принадлежат. Я ложусь в кровать и просыпаюсь с мелодиями, подобно призракам, преследующими мои мысли, резонирующими в моем роге, как в каком-нибудь проклятом камертоне. Я делаю все, что в моих силах, чтобы вытащить их наружу, на самой кромке крика. Ночи холодны, леденящи, пугающи. Когда я, наконец, расщепляю музыку до осязаемой композиции, она почти не приносит мне тепла, ведь другая мелодия занимает ее место, наполняя мои уши призрачным шепотом. Не осталось более струн, на которых можно играть, считая своими, ибо я по-прежнему потерянно блуждаю в тенях вечной ночи Найтмар Мун.

Тогда возможно, что все, что я могу назвать своим — это мои слова. Этот дневник — одинокое произведение, исполненное а-капелла, ода радости… до тех пор, пока моему восприятию доступна радость — скользящий взгляд в прошлое и надежда на будущее. Я очень хорошо понимаю, что я — единственная пони, что прочитает то, что я сейчас пишу, но, возможно, оно и к лучшему. И пока я наполняю эти строки тем, что прекрасно, тем, что вдохновляет — эту симфонию я могу назвать своей собственной. Еще много мелодий мне предстоит открыть, прежде чем я могу даже просто надеяться одолеть это проклятье. Тем не менее, я не должна терять контакт с самой главной композицией, той, которой я есть главная исполнительница.

Одного я бы хотела — чтобы элегии были столь же четко определены.

— Вы уверены, что именно эти книги вы хотите взять? — Спайк посмотрел на меня сверху вниз с вершины передвигающейся на колесиках лестницы, прислоненной к полке полной пыльных томов. — Они написаны не на общем эквестрийском. Твайлайт Спаркл говорит, что многие из них написаны на мунвайни[16]. Если, конечно, вы не располагаете хотя бы любительским уровнем знание лунной речи, мисс…?

— Хартстрингс, — прошептала я. Пройдя по библиотеке, я встала у основания лестницы. — И тебе не стоит об этом слишком беспокоиться. Я знаю, что это сложный материал для чтения. Давай просто предположим, что у меня было… время, чтобы вложиться в изучение кое-каких старых языков.

— Эй, я не против, — сказал Спайк, пожав плечами, вытаскивая две большие книги с их места на полке. Он поморщился при виде суетливо удирающего паука и стряхнул несколько хрупких паутинок. — Честно говоря, это довольно круто. Большинство пони, которые заходят в библиотеку — и Твайлайт первая вам об этом скажет — приходят сюда за поваренными книгами или за приключенческими повестями, или еще за каким-нибудь простым чтивом. Жалко, что ее сейчас нет — она была бы рада помочь вам найти книги вроде этих. Но, все же… хех… — он улыбнулся и спустил свое маленькое, но дородное тело обратно на пол, балансируя книги на крохотной руке. — Может, оно и к лучшему. Она бы так перевозбудилась от того, что такой же единорог, как она выписывает эти старые книги, что, скорее всего, прожужжала бы вам все уши о древней эквестрийской истории.

Я не могла не явить ему тончайшую из своих улыбок.

— Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

— Хех. Каждому свое. Я, на самом деле, не завидую тем пони, что приходят сюда что-нибудь изучать, особенно когда снаружи такой прекрасный день. Кажется, что некоторые из них никогда не находят времени на отдых.

Я глубоко вздохнула и взяла у него книги осторожным касанием телекинеза.

— Поверь мне, я тебя прекрасно понимаю, — почувствовав легкую дрожь, я поправила воротник толстовки, прежде чем продолжить: — И все же забытые сокровища, ждущие открытия, того стоят.

— Хммм. Звучит почти что даже захватывающе, — он улыбнулся, сверкнув рядами крохотных бритвенно-острых зубов. — Вы, должно быть, занимаетесь каким-нибудь леденящим душу крутым исследовательским проектом, мисс Хартстрингс.

— Насчет «леденящего» я согласна, — сказала я, кивнув. — А вот «крутой» — это еще под вопросом.

— А шиш его знает, — он почесал свои зеленые шипы и бросил на книги в моем телекинетическом захвате взгляд со следами отвращения. — Меня всегда холодок продирает, когда я касаюсь книг из нашей «Лунной Коллекции».

— Не только тебя.

— Ну, в самом деле! Твайлайт мне достаточно про них рассказала. Наследие Найтмар Мун раздули до небес с тех пор, как Принцесса Луна вернулась спустя целое тысячелетие заточения, и все такое. Твайлайт сказала, что многие из книг, написанные на мунвайни были под страхом кары изъяты из всех библиотек Эквестрии. Представляете? Это связано с чем-то там… хыххх… что Принцесса Селестия обеспокоена тем, что смертные пони прочтут написанное Луной и каким-то образом заразятся порчей Найтмар Мун.

— Это зовется «Великое Кантерлотское Затмение», — объяснила я ему, мысленно цитируя Твайлайт и, шаркая, продвигаясь к столу, чтобы приготовиться к долгим вечерним часам изучения. — Ученые до сих пор пишут об этом. Это были темные времена, пришедшие после тирании Найтмар Мун, когда литература подвергалась во многом цензуре. В конце концов, по прошествии столетий, Принцесса Селестия осознала ошибку в своих действиях и отменила запрет. Что дало рождение современному эквестрийскому Ренессансу и заложило основу Кантерлоту как центру искусств и наук, что привело в итоге к превращению его в столицу. И все же последствия Великого Затмения весьма заметны в культуре пони, и многие секреты, записанные в Лунных Архивах, остаются по-прежнему нераскрытыми.

Спайк присвистнул.

— Ого. Вы это объясняете не так, как Твайлайт.

И это пробудило во мне любопытство.

— И как же она это объясняет?

— Просто, что пони были слишком напуганы для того, чтобы читать что-то, что прежде хранилось в библиотеке Принцессы Луны.

— Что ж, это вполне понятно, — сказала я многозначительно. — Великая мера тьмы и потерь связана с именем Найтмар Мун.

— Ага, и не говорите, — он подмигнул мне, и ткнул в мою сторону пальцем. — Если эти книги окажутся слишком капризными для чтения в одиночку — только свистните. Даже Твайлайт скажет, что я — вполне неплохой ассистент. Не стесняйтесь меня о чем-нибудь просить, мисс Хартстрингс.

— Правда? — я открыла один из старых томов и, смахнув облако пыли прочь, прищурилась, глядя на ряды чужеродных слов. Вопрос мой был крайне комичной, немузыкальной жалобной мольбой. — Можешь ли ты тогда, случаем, рассказать мне что-нибудь про Вселенского Матриарха?

— Охххх… — изумрудные змеиные глаза Спайка растерянно моргнули. — Кого-кого там Вселенского?

— Это всего лишь сказки старых кобылиц, как считает большинство пони, — как-то однажды сказала мне Твайлайт Спаркл. — Но мне довелось узнать куда больше.

Я нервно сглотнула. Я задрожала. Прошло всего лишь два месяца, может, даже меньше с того дня, как началось мое проклятье. Я обитала в зеленой палатке, поставленной у стен заброшенного амбара, у самой границы города. В тот день, я сидела в комнате ожидания в Дневном Спа Алоэ и Лотос, прикидываясь очередным тревожным клиентом — исключительно лишь для того, чтобы отвлечь Твайлайт этой беседой, что была так отчаянно мне нужна. И по сей день я благодарю мою счастливую звезду, что она оказалась достаточно благородна для того, чтобы не обращать внимания на то, как выглядит эта дрожащая бродяжка в светло-серой куртке-толстовке, явно ищущая чего-то большего, чем фривольный массаж или педикюр.

— Откуда вы знаете? — прошептала я, стараясь держать себя твердо. Мир вокруг меня был ледяной могилой. Мой разум крутился вокруг все той же жалкой мелодии, заевшей как испорченная пластинка, где-то в глубине моего черепа. — Откуда вы знаете, что это не просто сказка старой кобылицы?

— Потому что Принцесса Селестия говорила об этом… или о ней… — она хихикнула. — Или, возможно, о них. Так или иначе, у меня нет ни малейшего сомнения в том, что Вселенский Матриарх реален. Я пробыла в ученицах нашей волшебной правительницы достаточно для того, чтобы иметь какие-то догадки с ее слов.

— Догадки? — я сглотнула, старательно пытаясь оставаться неподвижной на стуле. Дрожь была невыносимой, но я храбро боролась с ней. Мне нужно было казаться заинтересованной в разговоре настолько же, насколько мое сердце по-настоящему желало. — Вы хотите сказать, что она на самом деле ни разу не открылась в полной мере и не рассказала вам о том, что же есть Вселенский Матриарх?

Твайлайт поерзала, почувствовав на мгновенье дискомфорт. На какой-то миг мне показалось, что я наступила на мозоль, что я потеряла ее жажду заниматься моим образованием. К моему облегчению, она продолжила, пусть и с печальными нотками в голосе:

— Мне кажется, это очень личная тема для нее. И я говорю это не просто так, за этими словами многое стоит. Принцесса Селестия прожила очень, очень много времени. Очень непросто наткнуться на что-то, что она принимает близко к сердцу.

— И это — одно из тех вещей?

— Мммхмм. И для Принцессы Луны тоже. Видите ли… — Твайлайт улыбнулась и провела копытом по своей гриве, ожидая «нашей очереди» в заведении Алоэ и Лотос. — Принцессы, приглядывающие за солнцем и луной, бессмертны. Тем не менее, хотя этот факт и неоспорим, из-за него пони упускают кое-что очень важное. Что особенно иронично оттого, что именно эту вещь познает каждый маг в Эквестрии, прежде чем начать свою карьеру.

Я напряженно сглотнула и пробормотала:

— У всего есть начало.

Твайлайт глянула на меня с приятным удивлением.

— Так ведь… да! Хихи… Откуда вы знаете? Вы, получается, тоже изучаете магию, Мисс Хартстрингс?

Я закусила губу, избегая ее взгляда. Это была моя пятая, абсолютно одинаковая беседа с Твайлайт Спаркл, и я только к тому моменту начала привыкать к этому ритуалу.

— Мне… довелось немало читать, — призналась и солгала я одной фразой. Все, что я знала — лишь слова, термины, имена и очень малое число из них были на современном эквестрийском. — Но как я понимаю, ни один пони ни разу не был посвящен в тайну истинного происхождения Принцесс Эквестрии.

— И на то есть причина, — кивнув, сказала Твайлайт. Очертания ее лавандового тела купались в нежном свете ароматической свечи, что давала небесный образ моей подруге детства, говорящей о священных вещах. — Смертные пони живут сколько? Шестьдесят, семьдесят лет? Девяносто лет, в лучшем случае? Старсвирл Бородатый, конечно, был огромным исключением, но большинству пони повезет же, если им доведется увидеть, как проходит век, прежде чем их время на земле подойдет к концу. Способен ли кто-либо из нас представить себе, что такое быть аликорном? Жить миллионы лет? Видеть, как были заложены основы этого мира, и как рождались сами солнце и луна?

Я боролась с очередной волной дрожи, уставившись на стоящие вдалеке свечи, как на чужие звезды, мерцающие над нами.

— Я могу себе представить многое. Все чувствуется по-другому, — я вновь глянула на нее. Я могла лишь надеяться, что мои глаза столь же искренни, как и мои слова. — А что чувствует Принцесса Селестия? Вы знаете?

— Хотела бы я вам сказать, мисс Хартстрингс. Хотела бы я знать, чтобы я могла рассказать об этом всем моим друзьям, или всем пони вообще, если уж на то пошло. Но, хотя я и ученица Селестии, для меня по-прежнему многие вещи являются тайной, а если говорить о Вселенском Матриархе, то мне кажется, это слишком болезненная тема для Принцессы, чтобы можно было из нее что-то выдавить.

— Вы думаете, она не желает делиться с вами тем, что знает?

Твайлайт поежилась во внезапном приступе неловкости.

— Эм… Нет. Здесь что-то совсем иное, я так думаю… ну или, по крайней мере, предполагаю.

— О?

Она посмотрела на меня. Ее глаза были на удивление уязвимы.

— Смогли бы вы, мисс Хартстрингс, говорить о своей матери… если вы прожили так долго, что уже почти не можете вспомнить ее?

Резкий вздох сорвался с моих губ. Тени в комнате сгустились вдвое, будто все подернулось толстым покровом ночи.

— Я… Я никогда об этом не задумывалась…

Твайлайт мягко кивнула.

— Я представляю, что Селестия думает об этом каждый день, и вот почему я столь сдержана в поднятии этой темы.

Мои глаза опустились печально.

— Простите меня…

— Эй… — она улыбнулась и наклонилась ко мне. — Ни к чему извинения. В любопытстве нет ничего нездорового, но мы не должны забывать, что в мире по-прежнему существуют священные границы. К тому же, хоть Селестия, быть может, не слишком много говорила на эту тему, но она все же однажды сказала кое-что, что осталось со мной настолько долго, насколько я ее уже знаю.

Я снова подняла на нее взгляд.

— И что же она сказала?

Твайлайт широко улыбалась, мягко и по-детски.

— Когда я только стала ее ученицей, я спросила у нее о сотворении мира. Она ответила очень уклончиво, кроме одной любопытной детали, — она подавила смешок, прочистила горло и процитировала свою наставницу: — «Мир начался, как начинается все, моя ученица, — не с одного лишь дыхания… но с напева.»

Что это за напев? Тот ли самый, что крутится в моей голове каждое утро и каждую ночь моей жизни? Была ли я одарена способностью чувствовать то, чему ни одна другая эквестрийская душа не была благословлена (или проклята) стать свидетелем? Почему я? Почему только я? И как со всем с этим связана Найтмар Мун?

Именно над этим я и бьюсь. Именно это — то, обо что я разбиваю свою голову. День за днем — в библиотеке ли Твайлайт, перед камином ли моей хижины, под светом ли свечей, под ледяным ли сиянием луны и нежным поцелуем утреннего солнца — я роюсь в книгах, томах и свитках в поиске ответа, пока мои глаза не начинают стекленеть от пыли и усталости всех тех веков, что эта смертная душа непрерывно старается охватить.

Ушло уже множество месяцев, а я лишь едва оцарапала поверхность массы забытых секретов истории — с учетом, что это действительно секреты, а не просто отвлекающие приманки, укрытые под мутными наслоениями времени. Самые богатые детали затеряны во множествах языков, большинство из которых мертво. Я откалываю по камешку, по песчинке от горных вершин Лунной Речи, полагаясь на кодексы, переводы, альманахи и разнообразные легенды; и узнавая многое, я понимаю, что несравнимо больше мне по-прежнему неизвестно, и, возможно, не будет известно никогда.

Была ли в первую очередь Найтмар Мун музыкантом, и лишь потом только деспотом? Я бы не удивилась. Мои непрерывные исследования даровали мне поразительное озарение. Выяснилось, к примеру, что культура каждого разумного вида в Эквестрии содержит в себе пересказ историй о великом обманщике, чьим даром, прежде чем он становился погибелью праведных, были музыкальные искусства. Минотавры писали о королевском поэте, который, будучи отверженным своей любовью, заточил свое королевство в заклинании, обернувшем все в лабиринт. Алмазные Псы, зачастую считающиеся неграмотными, на самом деле обладают некоторым числом свитков, рассказывающих историю племени убийц, уведших своих братьев за собой с помощью «Воя Бурь». Даже у драконов есть устная легенда о древней королеве, обратившей своих братьев и сестер в камень с помощью магически резонирующего алмаза.

Возможно, мои открытия — целиком и полностью мои детища, как одного конкретного проклятого единорога, что целенаправленно ищет любую информацию, относящуюся к своему положению. И все же я не могу просто отбросить эти нагоняющие жуть свидетельства столь великого множества одинаковых легенд, рассказываемых во множестве столь различных цивилизаций.

Ни для кого не секрет, что Принцесса Луна отдает должное музыкальным искусствам. И, в то же время, в этом ей не уступает и Принцесса Селестия. Обе сестры являются аликорнами, правительницами народов пони, а потому было бы гнусным преступлением для них не внести свою лепту в культуру, что определяет тех, кем они правят. Тем не менее, всегда было принято считать, что в древние времена пони куда больше привлекал день, чем ночь, и в результате чего поддержка Селестии выражалась в песне и танце, тогда как поклонение Луне было куда более сдержано. Не нужна бессмертная душа для того, чтобы представить, что Луна захотела бы найти собственную музыку, дабы заполнить эту пустоту.

Но в чем же у этого связь (если она есть) со Вселенским Матриархом? Я уверена, нет, я твердо убеждена, что здесь должна быть связующая нить. Твайлайт Спаркл — ученица Селестии по зову собственного сердца. И если она цитирует Принцессу, говоря что «Все начинается с напева», то у меня просто нет никакого выбора, кроме как поверить ей. Наши правительницы-аликорны были рождены тогда же, когда был рожден весь наш мир; только они обладают способностью помнить. И разве есть способ лучше сохранить воспоминания, чем обратить их в музыку?

Да, этот напев реален. И я — одинокая душа, заточенная в холодную бутыль, меж стенок которой эхом блуждают эти призрачные мелодии, подобно незримым фантомам на темной стороне луны. И как только я найду их, я смогу найти и себя, и, возможно, всего лишь возможно, я смогу озвучить их миру, так, чтобы все пони, не только аликорны, смогли вспомнить о том, что было утеряно с момента основания всего, а я смогла бы стать столь же реальной, как и этот напев.

И вот вчерашним утром я поняла — время пришло. Я уже слишком долго откладывала исполнение Плача Ночи. У меня уже кончились отговорки, равно как кончился и страх. Бывает, приходит время, когда отчаяние в поиске ответов превосходит собой трепет перед предстоящей холодной дорогой. Вчера пришло то самое время. У меня было достаточно битов для всех нужных ингредиентов. У меня было достаточно времени для того, чтобы отправиться в необходимый мне поход. Только одного у меня не хватало — желания отдавать энергию, которую он из меня высосет.

Мне нужно было отправиться в Вечносвободный Лес, а, значит, мне нужна была подготовка. Там, куда я направлялась, одной моей толстовки будет недостаточно. Для начала нужны шерстяные носки. Я натянула их на копыта, затем надела поверх толстые галоши, чуть-чуть не доходящие до длинных шерстинок за копытом. Схватив толстый коричневый плащ, который я не надевала уже больше месяца, я обернула его вокруг всего своего тела. Затем настала очередь памятного желтого шарфа, что по-прежнему хранил в себе благословенное тепло щедрой улыбки элегантной единорожки. Наконец, я взяла черную зимнюю шапку, которую сшила себе сама, с дырочкой, проделанной для того, чтобы сквозь нее свободно проходил рог. Схватив сумку с монетами, я накинула на голову телекинезом оба капюшона, как толстовки, так и плаща, и, спотыкаясь, вышла за дверь хижины.

Чтобы дойти до края Вечносвободного Леса, где толстые наслоения одежды окажутся действительно полезны, мне нужно тридцать минут рысью. Но пока — я неприятно потею, страдая от тепла, которое в кои-то веки кажется невыносимым. Несмотря на соблазн стряхнуть хотя бы плащ и галоши, я продолжаю идти, зная, что скоро я буду мечтать о том, чтобы все одеяла в мире укрывали меня. Мне было интересно — чего я меньше всего хотела делать: отправляться в этот поход, или исполнять композицию, когда я получу то, что мне нужно. Я должна была занимать ум чем-нибудь отвлеченным хотя бы для того, чтобы придать себе сил, хотя бы для того, чтобы думать о других ситуациях, в которых обильное потение смотрелось бы столь же комичным, сколь и неловким, как, например, при попытке рассказать значение моей Метки сестрам Эпплджек и Рарити в миллионный раз, или же при получении цветка от Морнинг Дью.

Морнинг Дью.

Вздох сорвался с моих губ, и я улыбнулась впервые за несколько дней. Забавно: после всех моих записей о красоте дружбы и о надеждах на разрыв пут этого проклятья, эти два слова по-прежнему всенепременно приносят мне радость. Мое тягостное путешествие стало чуть менее тяжким, и я решительно вошла в густой лес с силами столь свежими, что я в кои-то веки смогла спокойно помедитировать, и заняться тем, что делает каждый музыкант, когда он расслаблен.

Сочинением музыки.

Семь элегий соединены с моим проклятьем. Мне это известно, потому что они - пока все, что я на данный момент обнаружила. Они приходят ко мне без предупреждения или предзнаменования, они заражают мой разум, рождаясь в кошмарах во сне или наяву. Если это - тот напев, с которого начался мир, то он же положил конец мне, а потому я должна осторожно перекинуть мост меж созиданием и аннигиляцией.

Первая Элегия Луны, как Твайлайт помогла мне узнать, называлась «Прелюдия к Теням». Согласно всего лишь единственному упоминанию в Королевском Эквестрийском Компендиуме, том двенадцать, это было первое свидетельство в недрах Лунных Архивов, дающее намек на то, что Принцесса Луна вообще когда-либо увлекалась сочинением музыки. И, к тому же, то была первая мелодия, что застряла в моей голове в то самое мгновенье, когда я очнулась в мире, что впал в бесконечную забывчивость касательно моего существования.

Как и со всеми элегиями, что посещали мой разум, я стремилась понять природу «Прелюдии к Теням». А это означает самостоятельное исполнение мелодии, сразу по завершению ее составления. Я знала, что нечто мистическое, нечто зачарованное кроется в этом произведении. Но чего я никак не ожидала, так это полноценного магического эффекта от проигрывания ее на моей лире. Едва я закончила играть «Прелюдию к Теням», я обнаружила у себя серьезный сдвиг настроения. Я стала нервной, параноидальной, очень пугливой. Любая неопределенная форма, каждый луч света говорили мне, что нечто по ту сторону стен надвигается на меня. Я была напугана практически до смерти, когда еще одна мелодия немедленно заняла место Прелюдии в моей голове.

Вторая Элегия Луны — ее название, вновь благодаря Твайлайт, оказалось «Закатное Болеро». Сыграв Прелюдию и Болеро подряд, я осознала, что музыка эта содержит в себе плавный переход. И в тот момент я поняла, что элегии, приходящие в мой разум — не просто случайные мелодии. Они были сюитой, и я оказалась на границе открытия грандиозной симфонии неведомой величины.

Когда я впервые сыграла «Закатное Болеро», я была рада не ощущать волну беспокойства типа той, что обрушила на меня Прелюдия. Вместо этого меня накрыло возбуждением, которого я никак не ожидала. Мое сердцебиение ускорилось и не замедлялось в течение тридцати шести часов. Мне казалось, я способна пробежать марафон. Мне трудно было понять, было ли это воздействием магии тяжелых ударных ритмов Болеро или же какой-то необъяснимой силы, природу которой только Найтмар Мун способна понять. Ведь я была лишь смертной, играющей мелодии неземного духа-аликорна. Я готова была поспорить, что одними только двумя исполнениями я удержала больше знаний, чем даже несчастная Принцесса Луна была способна знать в тот момент.

Третья Элегия Луны потребовала у меня довольно большого времени для понимания, ибо поначалу я просто услышала то же «Закатное Болеро» заново. Потребовалось множество часов медитации долгой холодной ночью для того, чтобы, наконец, осознать, что третья элегия является модифицированной версией Болеро, замедленной, и с добавлением меланхоличного диссонанса. Отчаянно ища объяснения, я зарылась в лунные тексты, доступные мне в библиотеке Твайлайт. Для этого потребовалось больше двух месяцев, но, освоив достаточно слов Лунной Речи, я, наконец, смогла отыскать отрывок, посвященный Принцессе Луне и второй композиции одной из ее предыдущих сочинений. Так и родился «Марш Приливов».

Исполнение «Марша Приливов» произвело на меня мгновенный эффект. Он заставил мою голову закружиться, а время, казалось, замедлилось. Я тогда поняла, что «Закатное Болеро» готовило меня к этому, потому что мое сердце оказалось не готово к жуткому эффекту Марша, и у меня, возможно, не хватит сил закончить композицию. Тот момент в моих изысканиях дал мне понимание того, что эти элегии не только предназначены для исполнения подряд, но они так же подавались мне в идеальной последовательности, как будто бы в этом всем была какая-то незримая цель. Сейчас же я чувствую еще большее желание исполнять эти зачарованные мелодии, ибо я внезапно почувствовала, что какой-то иной дух помимо меня самой здесь замешан.

У четвертой Элегии Луны долго не было названия, потому что ей я дольше всего не желала его давать. После первого исполнения меня охватила паника, потому что я оказалась ослеплена, проиграв только половину произведения. Действительно, не существует более подходящего слова, чтобы это описать. Я помню, как той ночью упала посреди моей хижины, дрожа, хватаясь за тени. Мне кажется, я, возможно, даже кричала, зовя на помощь — но ни один пони не мог меня услышать. Трудно об этом вспоминать. Самое важное — это то, что когда взошло утреннее солнце, я смогла увидеть его, и то была величайшая радость.

После этого я отказалась от погони за элегиями больше чем на шесть недель. Разве можно меня в этом винить? Я имела дело с симфонией, лежащей далеко за пределами моего контроля. Мое проклятье определенно не снималось ни одним из последующих исполнений. К тому же, понимание их не делало меня хоть сколько-нибудь менее уязвимой смертной душой пред творением богини пони. Тем не менее, по мере того как утекали дни, четвертая элегия продолжала резонировать в дальних уголках моего разума, и меня вновь потянуло к лире, как мать к ее больному жеребенку.

Я выбрала вечер, когда взошла полная луна. Ее бледное сияние успокаивало мои чувства, потревоженные страхом, когда я вновь взялась перебирать струны. Я исполнила первую элегию, затем вторую, затем третью. И, конечно же, на середине Элегии №4 мое зрение покинуло меня. Храбро (и слепо) я продолжала играть и затем, когда я закончила композицию, зрение вернулось ко мне. И не только оно — помимо всего, я ощущала странное спокойствие, покой, что удерживал меня в бодрствовании и твердости духа под леденящим взглядом ночи. На следующий день я взялась за исследования в библиотеке Твайлайт, и практически немедленно наткнулась на древнее сказание о том, как Принцесса Луна излечила целую деревню от болезни, поражавшей глаза пони. И более того, она сделала это с помощью мелодии, имя которой было «Соната Тьмы».

После мучительных обстоятельств, касающихся Сонаты, я почувствовала, что могу справиться с чем угодно. Потому я взялась за Элегию №5 с превеликой смелостью и решительностью. Как выяснилось, мое усердие было совершенно ни к чему. Пятая элегия оказалась очень успокаивающим, почти что утонченным переживанием. Я бы не назвала ее всенепременно «счастливой». Более подходящим словом было бы «безопасная». Согласно Твайлайт Спаркл, имя этой композиции было «Звездный Вальс» — очень подходящее название. Ее каденция повторяет собой воодушевляющий ритм «Закатного Болеро», и при этом примешивает некоторый диссонанс, сродный со звучанием «Марша Приливов»; но, при этом, «Звездный Вальс» достигает куда большего эффекта неземной запредельности.

Исполнение «Звездного Вальса» было абсолютно нейтральным. Тогда как вычурность и неземной эффект мелодии поначалу очаровали меня, спустя дни после исполнения композиции я ощущала печаль разлуки. Я не могла даже спать от ощущения того, насколько одинокой и жалкой я себя чувствовала. Я не могла перестать думать об этой мелодии, о пустоте, в которой эхом блуждал звук струн моей лиры, как будто я звала своих давно потерянных сестер, которых я никогда более не могла увидеть. Почему сестер? Я по-прежнему это плохо понимаю. Но когда я думаю об этой композиции, я поднимаю взгляд на звездные просторы, и внезапно ощущаю, будто у меня есть ответ, пусть еще и не раскрытый мной.

Затем пришла очередь Элегии №6. Твайлайт Спаркл мгновенно распознала мелодию, а затем она поразила меня, сказав, что это - ни много, ни мало — Гимн Лунной Империи. Она объяснила мне, что эта композиция, на самом деле, использовалась в качестве призыва к сборам солдат в годы, предстоящие восстанию Найтмар Мун. Прежде чем Принцесса Луна была изгнана с помощью Элементов Гармонии, ее порченный дух обманом заставил многих единорогов следовать за собой. В результате, под командованием Найтмар Мун собралась армия. Используя этих несчастных пони, темный аликорн попытался захватить власть своей сестры над душами тех, кто ее защищал.

Мне больно от мыслей, что какие-то невидимые языки учат меня музыке, что, когда-то была создана на погибель моих собственных предков. Единороги практически вымерли в результате войны между святыми сестрами Эквестрии. Элегии, открываемые мной, были пугающи и таинственны, но они не были лишены своей особой красоты. Думаю, можно даже не говорить, что даже самые коварные инструменты, создаваемые нами в этом мире, зарождаются первоначально как благородные предметы искусства.

Итак, с величайшей самоотверженностью я погружалась в тексты каждого древнего тома, что мне удавалось найти. Вскоре я обнаружила, что практически все имеющее отношение к шестой элегии было вымарано из современной истории. В некотором роде, это было ожидаемо. Никто в здравом уме не хотел бы, чтобы что-то подобное Лунной Империи возродилось в наши дни, в наш век. И все же, это по-настоящему трагично, что такие фантастические произведения искусства — прекрасные по одному только своему качеству — должны быть совершенно окончательно уничтожены вместе с нечестивыми тенями прошлого. По мере того, как меланхоличные мелодии текли в моем сознании, я все больше понимала, что мне нет необходимости знать подлинное имя элегии, чтобы установить ее структуру. С тех пор, как начались мои тяготы, я обрела непостижимое чувство, что не может быть запятнано страхами и предубеждениями времени. Более того, я, из числа всех пони, должна знать, что слова бессмысленны в моих поисках. Я могу только представлять, сколь много от своей души Принцесса Луна вложила в свою симфонию, прежде чем отравленный разум превратил ее во что-то нечистое.

Я решила назвать шестую композицию «Лунной Элегией», и ее воздействие на меня было заметно сразу же при ее исполнении. Как только я закончила перебирать струны, я почувствовала, как ледяное дыхание моего проклятья удвоилось… утроилось. Казалось, будто каждый теплый уголок мира отдалился от меня. Я ощущала онемение, холод, голод, и к этим ощущениям я была очень чувствительна. Внезапно для меня открылось понимание, почему эта мелодия так соблазнительна для жестоких подстрекателей к войне. Если достаточно фанатиков услышит «Лунную Элегию», то несложно представить, как тиран, подобный Найтмар Мун, заставляет их делать что угодно за одно лишь обещание избавления от эффектов этой мелодии. На самом деле, единственный способ, который я смогла отыскать, чтобы освободиться от этого парализующего холода, состоял в том, чтобы проиграть все элегии подряд, начиная от первой, кончая пятой.

И тогда, возможно, мне простительно быть столь нерешительной в штурме Элегии №7, мелодии, которую сама Твайлайт Спаркл назвала «Плачем Ночи». Плач — это песня, посвященная мертвым. Я надеялась отыскать много всего к концу распутывания этого проклятья, но мертвые к моим надеждам не относятся.

И в то же время, что мне остается делать? Я определенно не могу бросить эти композиции. Я изучила их, я открыла их. Нельзя пропустить мелодию, нельзя перепрыгнуть вперед, чтобы посмотреть, чем симфония кончится. Я не могу отыскать Принцессу Луну и спросить ее помощи. Я не могу послать письмо Принцессе Селестии, дабы просить ее мудрости. За исключением проницательности Твайлайт и исследовательских способностей Спайка (они оба были в лучшем случае лишь временной помощью) я на этом пути одинока. Это холодная и полная опасностей дорога, подобная полету маленькой пони сквозь бесконечность ночи или пути одинокой фигуры сквозь мрачные джунгли.

Вчера в полдень я медленно шагала по Вечносвободному Лесу. У меня не было никакого выбора, кроме как отнестись к этому легко. Не имело значения, сколь отчаянной я себя чувствовала. Срываться в полный галоп было бы пустой тратой энергии, и я сохраняла каждую частичку моих сил для того, чтобы удерживаться от падения без сознания посреди густой растительности.

Было холодно. Очень, очень холодно. Мои зубы стучали, и волоски шкуры стояли торчком. Даже под всеми слоями одежд — плащом, шарфом и зимней шапкой, а также курткой-толстовкой — я была готова рассыпаться на миллион замороженных осколков.

Когда проклятье пало на меня, я находилась в центре Понивилля — в эпицентре, где Найтмар Мун впервые коснулась земли после долгого тысячелетия изгнания. По этой причине, очевидно, для меня это место в самом сердце Понивилля — самое теплое. Отходя от него, я дрожу у границ городка, замерзаю в моей хижине, и окончательно теряю чувствительность в местах столь далеких от центра, как, например, ферма Сладкое Яблоко.

В Вечносвободном Лесу я, возможно, погибну. Температура невыносима. Для любого другого пони, я, наверное, кажусь лихорадочной размазней, дрожащей под слоями шерсти и ткани. Это подвиг сам по себе — выдавать мое состояние просто за временную болезнь. Я редко, на самом деле, хожу так далеко, и делаю это только тогда, когда это совершенно необходимо. Мне необходимы материалы для исполнения «Плача Ночи». И потому я должна идти. Я должна продираться сквозь лес. Вскоре уже я достигну своей цели.

Каждый раз, когда я смотрю на уходящую вперед кривую тропинку, дорога, кажется, вытягивается дальше, чем есть на самом деле. Чтобы избежать потери сознания, я подняла взгляд наверх, позволяя хрупким лучикам света, сочащимся сквозь листву, играть с моими глазами. Я слышала, что Вечносвободный Лес должен быть пугающим, что бесконтрольный природный рост — это страшная вещь, противостоящая порядку в мире, поддерживаемому для нас его хранителями, такими как пегасы, например. Лично мне же кажется, что все эти кошмарные вещи, кроющиеся в Вечносвободном Лесу — невидимы и безвредны, по крайней мере — по сравнению с очень настоящим холодом, что атакует мое тело каждый раз, когда я решаюсь войти сюда. Путь, что я проделала вчера, подобен в своей мистической характеристике нырянию в подземное озеро, укрытое под полярной ледяной шапкой. Для меня теплее было бы, если бы я ввела себе в вену полный шприц льда. Баловство с мистическими эффектами лунного проклятья едва ли можно назвать игрой, и все же, я не могу разрешить мою ситуацию без того, чтобы не поиграть с ними хоть чуть-чуть.

Мне нужно было постоянно отвлекать себя. Я думала о Плаче. Я думала о нотах, выжженных в моем мозгу. Мои уши дергались, когда я представляла себе каждую из мелодий задолго до того, как я исполню их. На улицах Понивилля, прежде чем биты в благодарности были брошены к моим ногам, я репетировала мелодии — но каждый раз преднамеренно изменяя оригинальную композицию. Я не могла репетировать настоящие композиции, в точности попадая в каждую ноту; идеальное воспроизведение означает активацию магического заклинания, вплетенного в исполняемую элегию. Меня глубоко пугала перспектива наградить других пони той же мистической тяготой, что я, и только я одна должна нести. В конце концов, смысл освобождения себя от проклятья состоит в поисках способа найти сперва общий язык с этими душами. Это благородная цель, и она стоит всех этих испытаний, несчастий, дрожи… по большей части.

Я почувствовала огромную тень, нависающую надо мной. С радостным вздохом я поняла, что наткнулась на дом-дерево. Разнообразные маски экзотического дизайна приветствовали меня, когда я, спотыкаясь, достигла двери и застучала по ней дрожащим копытом. Я с трудом держалась на ногах, дрожа на пороге. В этот раз я чувствовала себя слабее. Я не знала, сколько еще смогу продержаться.

К счастью, мне не пришлось ждать слишком долго. Я услышала ее голос практически мгновенно:

— Входи. Войди же, чужак или друг, входи за порог. Ибо зелья, что есть у меня, любой излечат порок.

Я глубоко вдохнула и отрыла дверь. Мне пришлось заставить каждую из дрожащих мышц сформировать добрососедскую улыбку.

— Добрый день, мисс Зекора, — я чуть не упала замертво на полу. Заклинив себе суставы в ногах, я встала настолько прямо, насколько смогла, скаля зубы в зеленом свете факела. — Извините за беспокойство.

— То едва ли беспокойство, моя добрая кобыла, — сказала вечно созерцательно зебра. Она стояла над кипящим котлом, косясь на смеси трав, которые она крошила в него, создавая новое, экспериментальное зелье. — Пока гость в доме моем, о заботе онем я не забыла.

— Ну, э-это хорошо… — я поморщилась от очередной волны холода. Я боялась поднять глаза, будто ожидая, что свешивающиеся украшения из ее пустынной родины превратятся в смертельно опасные сосульки. — Эм… Мне сказали, что вы местный знахарь, и что вы редко ходите в город…

На самом деле, это был пятый (или шестой?) раз, когда я повторяла те же самые слова, которые от того не становились менее неловкими.

— … но мне отчаянно необходимо закончить научный эксперимент, над которым я работаю в Мейнхеттенском Университете, и м-мне не хватает четырех реагентов. Мне сказали, что у вас есть достаточно звуковых камней, которые в-вы обычно продаете, я права?

Я стиснула зубы. Я знала ответ Зекоры прежде, чем она сказала его. Мне нужно лишь было, чтоб она сделала его быстро. Если бы только зебры были столь же пунктуальны в своей предсказуемости, как пони…

— Хмммм, звуковые волшебные камни, турами сработанное наслажденье, — пробормотала Зекора в туманной атмосфере своего дома, помешивая отвар в котле перед ней. — Я скажу, пять битов пони за камень, войди в мое положенье. Я бы желала просить и меньше того, но, увы, звуковые камни достать — испытанье порой тяжело.

Она подошла к полке, где располагался черный ящик. По пути, она впервые с тех пор как я пришла, глянула на меня, и глаза ее расширились.

— Тенями клянусь, твои одеянья! Неужто ужасной метели в Эквестрии есть предсказанье?

Ну начинается…

Я тяжело сглотнула и рискнула. Я опустила оба капюшона — плаща и толстовки. Заметит ли Зекора клацающие зубы под моими улыбающимися губами, или нет, я сказать не могу. Могу лишь надеяться на то, что этот жест сам по себе отвлечет ее, ведь прежде он работал успешно.

— Вам ни к чему б-беспокоиться, мисс Зекора. В Понивилле суровой погоды не ожидается. Это просто мое с-состояние.

— И что же за состояние это, позволь мне спросить? — Зекора взяла из черной коробки четыре темных кристалла и аккуратно подхватила их цепким хвостом. Она подошла ко мне с выражением лица наполовину обеспокоенным, наполовину веселым. — До тебя у пони видала самое большее я — обычай их шляпы носить.

— Это генетическое, так что н-ни одно из ваших л-лекарств мне не поможет, — после такого количества путешествий сюда, я поняла, что эта отмазка — самая лучшая, чтобы сократить время визитов. Я ничего не имела против Зекоры. Я уверена, что насладилась бы ее компанией, и если бы могла предсказывать ее приходы в Понивилль, я бы пришла к ней пообщаться в мгновенье ока. Просто сейчас, чем дольше я находилась в ее доме, тем больше я обретала уверенность, что мои копыта онемеют навечно.

— Серьезно, я з-здесь только за звуковыми камнями, — я уже тянулась телекинетическим щупом в левитирующую передо мной сумку с битами. Несколько недель уличных выступлений привели меня к этому полному дрожи моменту, и я не собиралась мешкать. — Пять битов за камень? У меня как раз с собой двадцать…

— Наверняка-же, есть что-то, что могу я для тебя совершить! — лицо Зекоры вытянулось в печальном выражении. Затем, оно внезапно просветлело. — А! Быть может тебе стоит драконьего зелья испить?

Ох блин.

Она еще ни разу этого не говорила в мои прошлые визиты.

— Охх… — я стояла, замерев с протягиваемыми битами, как турист, внезапно обнаруживший, что заблудился в ужасающих джунглях. — Д-драконье зелье? Мисс Зекора, клянусь, мне не нужно ничего кроме…

Но она уже доставала банку из ближайшего шкафчика, и наполняла деревянную миску красной жидкостью.

— Есть благородная мысль, что научил меня пони народ — гостеприимство должно быть впереди всех забот. Можешь звуковые камни уж своими считать, но я б жестока была в холоде тебя оставлять!

— Мисс Зекора, в самом деле… — я провела по лицу копытом. Почему? Почему мне суждено быть проклятой посреди этого океана благословений? Я могла бы просто схватить камни и бежать. Я могла бы украсть их, и использовать эти двадцать битов для своей пользы когда-нибудь в другой раз. Какое бы это имело значение? Зекора не вспомнила бы обо мне, была ли я грабителем или святой. Зачем? Зачем я играю по этим правилам? Разве я и так не прошла через достаточно всего? Я одинока в этом кошмаре. Разве я не заслуживаю права немного сжульничать, особенно, когда это означает, что я получу то, что мне необходимо быстрее? — Вы не должны мне ничего…

— Слова твои говорят «нет», но голос твой говорит «да», — она поразила меня своей улыбкой не меньше, чем и своими словами, продолжая подталкивать меня к свежеприготовленному зелью. — Дрожь уменьшится твоя, глоток нужно сделать едва.

Иногда я задумываюсь, была бы я менее прямолинейна в своем поведении, если бы те, с кем меня сводит жизнь, на самом деле помнили бы меня. Со вздохом поражения, я подошла к ней и благодарно приняла ее лекарственный дар. Вкус его не был и вполовину столь горек, как осознание его бесполезности. Я не сомневалась, что зелья Зекоры способны исцелить пони-оспу, лепру и даже пегасский артрит. Единственная вещь, способная облегчить мою ситуацию — это улыбка, счастливая и невежественная, и это мой долг явить ее в этот момент перед ней.

— Большое спасибо, мисс Зекора. Это было очень благородно с вашей стороны.

— Оно должно дать довольно тепла, чтоб вернулась ты туда, откуда пришла, — сказала она. — И теперь, когда драконьего зелья отведала ты, жажду просить тебя — имя свое ты скажи.

— Лира, — продекларировала я. — Лира Хартстрингс.

Я запустила невидимый метроном в моей голове, в ожидании того, что придет следом.

— Ах, «Хартстрингс», столь прекрасное имя. Если б только всякая душа хранила частички этого стиля.

Я не могу сдержаться. Я хихикаю каждый раз, когда я слышу эти слова. И только это, куда сильнее зелья, сделало холод куда как терпимее.

— Ой, спасибо. Как жаль, что у вас нет инструмента, чтобы под него читать ваши прекрасные рифмы.

— Рифмы речи моей, лишь традиции шамана, — объясняла Зекора, идя к ближайшей стойке, чтобы подобрать камни и вернуться назад. — Посягательство на пути музыканта для меня нежеланно.

— Почему же? — спросила я. Сказав это, я взглянула на деревянную резьбу, лежащую на ближайшей полке. Там я увидела сценку из нескольких фигур зебр, собравшихся вокруг праздничных барабанов. Я почувствовала, как мое сердце забилось от одной только этой мысли. — Музыка — это самый лучший способ выражения движений души, — прошептала я, неприкаянно разглядывая увлажнившимися глазами картинку из жизни пустыни. — Как для пони, так и для зебры.

После паузы, я протянула ей двадцать битов, и положила четыре звуковых камня в свою сумку. Зекора сказала что-то новое мне на этот раз, потому я тоже хотела сказать что-нибудь «новое» ей.

— Уверена, в городе полно сочинителей, которые бы с радостью согласились работать с вами над чем-то, что не связано с травами и зельями. Твайлайт Спаркл и ее друзья очень высоко отзываются о вас, в противном случае я бы никогда не подумала бы идти сюда за этими камнями.

— Уверена, у них есть и поважнее дела, чем время терять, чем музыкой рифмы зебры обвивать.

— Но… ведь вы столь… — я оглядела стены, что нас окружают. И совсем вскоре, я почувствовала, как вернулась моя дрожь; но на этот раз не мое одиночество было тому причиной, а ее. Я осознала, что я — единственная посторонняя вещь в этом месте. Зекора создала дом для себя вдали от дома родного, и основы ее маленького гнезда были прекрасны, равно как и странны.

— Вы столь одиноки з-здесь, — прошептала я, наконец, не в состоянии более прятать дрожь моего тела. — И меня не покидает чувство, что это от того, что вы сами так решили, м-мисс Зекора. Если бы я была на вашем месте… — я закусила губу. Что я делала? Мне нужно было просто уйти и покончить со всем с этим. Я добыла камни. По-жеребячьи наивно, я продолжила: — Если бы я знала, что у меня так много друзей в городе, я бы провела вполовину меньше времени наедине, чем обычно провожу я сейчас.

На Зекору, казалось, мой страстный призыв не произвел впечатления. Она отошла обратно к котлу как солдат, вернувшийся на свой пост.

— То, чем я занимаюсь в единении, я делаю во благо. Работа шамана не знает конца, пока не достигнет она того, что ей надо.

Я посмотрела на нее взглядом, полным печали.

— И все наши годы мы тратим силы на работу над чем-то, что важно для нас… — я сопротивлялась волне мороза, обрушившейся на меня. Я чувствовала, что мои глаза способны замерзнуть в глазницах, и все равно я продолжала глядеть на нее. — И это ведь очень долгое время для жизни без музыкального сопровождения, как думаете?

На этих словах она с любопытством глянула на меня и мягко улыбнулась.

— Любопытно мне, с чего говоришь ты, используя «мы». Неужели шаманом являешься здесь так же и ты? Хехех… — уверена, что эта усмешка, сорвавшаяся с ее губ, должна была быть легкомысленной. Но, тем не менее, для меня она была как горькая пилюля, отвратительнее на вкус, чем все экзотические зелья, слитые воедино.

— Шаман… Музыкант… Богиня…? — я тяжело сглотнула. Стены, будто покрытые острыми льдинами, казалось, грозились меня раздавить. Я, спотыкаясь, будто застряв копытами в сугробе, попятилась из домика-дерева. — К чему звания, если у нас нет никого, кроме нас самих, с кем можно поделиться нашим даром?

Что-то отразилось на поверхности булькающего котла Зекоры, что-то иное, не то же, что на ее лице. Сощурив свои голубые глаза, она видела лишь только густой клок тумана. Она оглядела стены своего дома. Помимо любопытного ощущения от того, что она будто бы только что воспользовалась своим голосом для нескладной речи, это откровение не оказало на нее никакого эффекта. В конце концов, она всегда была одинока.

Еще задолго до заката я вернулась в свою хижину. Но даже с учетом этого, я не бросилась тут же исполнять «Плач Ночи». Мне нужно было прийти в себя после похода в Вечносвободный Лес, что казался подлинной тундрой для меня. Я улеглась по центру моей койки, съежившись под горой одеял. Я лежала там, пережидая утихающие волны холода, репетируя в уме Плач. Но не только этим я занималась — я должна была укрепить свой дух перед тем, что мне предстоит совершить, перед тем, к чему долгие часы медитации, вне зависимости от их числа, не способны в действительности подготовить.

Вы, наверное, думаете, что моя жизнь предсказуема, с учетом всех обстоятельств. Трудно предположить что-либо столь далекое от истины. Все мое положение как таковое — один слепой прыжок в неизвестность. Даже сам аликорн, сотворивший эти мелодии, пребывает в забвении касательно произведений, что я стремлюсь раскрыть. Единственная душа в этом мире, кто, возможно, знает хоть малую частицу истины — это Найтмар Мун, окончательному поражению которой были рады все пони, равно как проклятые, так и благословленные.

Это задача смертных — обретать смысл в бессмысленном. Богини ходили по земле среди нас тысячелетиями, истинно это и по сей день. Когда моя задача становится слишком неподъемной для меня, я просто напоминаю себе, что, хоть у меня нет ничего, кроме воспоминаний, я все же едва ли одинока в моей борьбе. Понимание этого мало дает мне утешения, но наделяет меня силой во вполне достойной мере.

После полутора часов отдыха я решила, что готова. Я взяла лиру. Я взяла факел. Я взяла нотные листы, записи и масляный фонарь. Наконец, я захватила также четыре темных звуковых кристалла. Эти устройства использовались поколениями как туров, так и единорогов, благодаря их способности поглощать акустические волны. После долгих часов, проведенных за чтением в библиотеке Твайлайт, я выяснила, что аналогичные материалы использовались протоэквестрийскими жителями для укрощения магических волн зачарованных предметов. Бытует гипотеза, что это вещество изначально было создано из вибрирующего камня, существовавшего еще до первого Восстания Дискорда. На самом деле даже считается, что эти камни иммунны к энергиям Хаоса. Единожды воспользовавшись ими, я осознала, что смогу направлять эффекты элегий Луны куда мне надо. Я смогу удержать их в сфокусированными в одной области таким образом, чтобы я смогла куда лучше выносить исполнение этих композиций. Все, что мне нужно было от этого вечера — это найти способ справиться как надо с тем, что будет дальше.

Следуя красивой иронии, опустился вечер. Я преодолела погруженное во тьму расстояние, отделявшее мою хижину от крохотной деревянной лачуги на краю леса, освещая дорогу тусклым светом фонаря. Достигнув лачуги и откинув защелку, я открыла дверь, являя своим глазам спрятанную лестницу, что круто уходила в выкопанную в земле траншею. Я вырыла эту яму самостоятельно, в течение нескольких месяцев напрягая свои телекинетические мышцы. Закрыв дверь «хижины» за собой, я спустилась на глубину пятнадцати футов, достигнув в итоге центра прямоугольного погреба двадцать на тридцать футов[17]. Когда я только начала эти эксперименты, я не могла точно сказать, какую опасность для окружающих меня жителей Понивилля могут представлять эти магические композиции. Я решила подстраховаться и соорудила себе в некотором роде «бункер», в котором я могла бы исполнять свои одинокие симфонии в полной уверенности, что ни одна другая душа, кроме проклятой моей, не услышит композиции Принцессы Луны.

Я повесила фонарь на металлический крюк, вбитый в крышу подземного тайника. Тусклый янтарный свет плясал на досках, удерживающих окружающие меня земляные стены. Пол был равномерно покрыт кусочками гравия, что хрустели под моими копытами. Море камней занимало собой всю площадь кроме деревянной панели по центру, на которой был установлен металлический пюпитр. На него я водрузила свою лиру. Притянув деревянный табурет магией и поставив его перед инструментом, я затем разложила звуковые камни в ключевые позиции — во все четыре угла деревянной панели таким образом, чтобы они окружали меня и мою лиру. Я погрузилась в медитацию, сосредоточившись на энергетических нитях магии, настроенных на мой рог, и зачаровала четыре кристалла. Они озарились темно-изумрудным мутным светом, что заиграл под янтарным поцелуем фонарика над головой. Это слияние цветов напомнило мне об утре Теплого Очага. Сидя в центре неземного сияния, я успокоила дыхание, а затем вставила записную книжку, полную музыкальных записей, в засечку на середине ножки пюпитра.

В течение нескольких немых минут, я сидела, качаясь, на краю неизвестности в мертвенной тишине, наполовину погребенная в земле, как подобает призраку, которым меня сделали. Самая тяжелая часть эксперимента - это, пожалуй, его начало. Что мне предстоит открыть? Ужас или экстаз ждут меня у последней ноты, сорвавшейся со струны? Найду ли я излечение от своего проклятья, или же наоборот, новую степень глубин моих мучений?

По какой-то причине я подумала о Зекоре. Я задумалась о том, как она сидит посреди своего дома, столь же одинока и столь же далека от родины, и работает над последним своим шаманским экспериментом. Меня волновал вопрос — что же заставило ее пойти по этому пути, и пойти по нему в таком одиночестве? По причине ли чистого медицинского альтруизма? Или у нее есть какая-то цель? Обрела ли она какую-нибудь пользу из всего того, что она когда-либо делала… особенно в одиночку?

Я завидовала ее рвению, ее смелости — ввязываться ежедневно в работу без остановки только лишь для того, чтобы занять себя. Что я буду делать в тот день, когда мое проклятье будет снято? Будет ли у меня столько же движущей силы, сколько таится в Зекоре? Смогу ли я когда-нибудь достичь всего того, чем я всегда хотела быть для других пони в городе?

Когда я слишком много думаю, дела обычно не делаются. Именно поэтому иногда бывает полезно просто делать дела. И единственное дело, что у меня было вчера — это эксперимент. Я вынудила себя погрузиться в его родовые муки, с усилием заставлять первые касания струн вибрировать вслед за нитями моего телекинеза, ровно при этом дыша и сидя в спокойной позе на табурете.

Началась «Прелюдия к Теням», и с ней пришли ко мне дрожащие волны паранойи. Я чувствовала, как янтарные тени фонаря танцуют над моей головой в пробуждающемся диссонансном ритме струн. Я продолжала играть, предпочтя сосредоточиться на зеленом сиянии окружающих меня звуковых камней. И вот, вскоре жуткая мелодия Прелюдии подошла к концу. Она была, в конце концов, короткой композицией. Мое сердце было готово к «Закатному Болеро». Погреб задрожал в резонансе пульсирующего темпа, когда невидимые ударные зазвучали в моей голове. Я увидела, как зеленый свет разгорелся ярче, но не сразу поняла, что этот свет исходит от моего рога, не от кристаллов. Изумрудное сияние задергалось и затрепетало, и так я узнала, что начался «Марш Приливов». Онемение, порождаемое этой музыкальной композицией, охватило мое тело, но я не сопротивлялась ему, когда оно, лишив меня веса и страха, отправило меня навстречу следующему произведению.

Заиграла «Соната Тьмы», и я уже начала ощущать, как замерзает моя кровь. Свет фонарика угасал, ну или я себя в том убеждала. Я подавила стон, родившийся глубоко в моем горле; держа глаза открытыми, я чувствовала, как подземная чернота погребает меня. На тело мое, казалось, обрушился вес дюжины тысяч поколений лунных фаз. В отчаянии, я плыла навстречу бледному оку в неких воображаемых небесах, когда вдруг обнаружила, что множество невидимых рук несут меня в потоках чарующих каденций. Я более не боялась, ибо «Звездный Вальс» сопровождал меня на пути. Ко мне вернулось зрение, и я приветствовала свет фонаря с железной твердостью, ибо труднейшая из преград еще впереди. Она ударила меня, как тяжелая глыба льда. Я чуть не упала с сиденья, когда леденящий поцелуй «Лунной Элегии» взорвался во мне, грозя разбить мою душу как стекло. Я скользила по алебастровой глади этой мелодии с упорством, выжимая каждую капельку таланта, оставшуюся в арсенале этого одинокого музыканта, ибо то был последний слой тайны, проход сквозь который был мне известен.

Следом шел «Плач Ночи» — смерть для всей моей музыки и, как следствие, гимн, ее воспевающий. Я взялась за погребальную песнь подобно монаху, искренне и чисто, без показного блеска. Перед лицом жнеца не следует рисоваться; я не собиралась превращать произведение искусства в фарс. Торжественность мелодии терзала мои уши. Каждый мой вдох ощущался подобно аккуратной границе меж каждым касанием струн. Если бы я не видела стены вокруг себя невооруженным глазом, я могла бы поклясться, что погреб обратился в бездонный провал. Куда делось все эхо? Это звуковые камни породили мертвую тишину, что поглотила вибрирующий тон каждой струны? Неужели акустика просто умерла?

Я не могла паниковать. Подобную ошибку в такой момент я позволить себе не могла. Кто знает, что произойдет, если я прервусь на середине произведения, особенно после того, как я сыграла столь большую его часть идеально? Идеально ли? Иначе и не может быть. Что вообще может быть мелодичнее этих звуков? Я играла вариации этой мелодии на улицах Понивилля великое множество раз. И ни разу она не являла мне такой красоты; мучительной красоты, красоты, способной убедить больного жеребенка, что принять объятья тьмы не страшно, что там, за черной завесой, можно найти что-то даже более успокаивающее, чем поцелуй матери.

О святая Селестия. О чем я думала? Или то Плач говорил со мной? Я пыталась ответить ему, но что-то заглушило мои уши. Я слышала лязг бесконечных цепей, вьющихся подобно черным кишкам в темной сердцевине мира. Преподаватели искусств лгали мне, когда я была юна, ибо вопреки их словам, всегда существовали цвета, не предназначенные для наших глаз. Цвета чернее черноты, подобные крови чего-то, что ползало, хрипя, по этому миру задолго до того, как Богини породили воздух, свет и скорбь. И вот, внезапно, каждый из этих цветов, устремился ко мне из глотки Плача.

Мне было слишком холодно и страшно. «Лунная Элегия» позаботилась об этом. Я обратилась в нелетающее насекомое, брошенное в пасть чего-то столь гигантского, чего невозможно описать словами. Невозможно, ибо единственный способ узнать, что все это существовало — забыть об этом. Мой разум не в состоянии вместить в себя это. Я пыталась остановить музыку, но лира продолжала играть без моего участия. Если б у меня был молоток, я бы раскрошила свой рог в пыль. Но тут я обнаружила, что то же самое происходит и с моими копытами. Я посмотрела на свои передние ноги, и не увидела ничего, кроме слез.

Воздух пах гнилью. Я смотрела не смотря; я больше не чувствовала своего тела. Свет фонарика пропал. Кристаллы все до единого разбились. Серая муть заполняла погреб. У нее был вкус первого младенческого ночного кошмара. Я взмолилась стенам, и стены прогнулись. Они протекли в тысяче мест. Они, должно быть, были столь же печальны, как и я, и, так же как и я — они рыдали. Когда их слезы прорвались, накрыв меня леденящим потопом бездны времен, я оставила попытки сосчитать дыры в мироздании, которые они пробили собой. Так много умирающих, черных звезд — как песчинок на пляже, загорающихся и пылающих вечность…

Я упала на спину, и погреб упал вместе со мной. Плыли мы в чернейшую черноту, мимо цепей, мимо струн лиры, растянувшихся подобно гигантским костяным крыльям от горизонта до горизонта, уходящих за край, сверкающих в блеске вечного лунного света. Здесь, спрятавшись за всеми возможными тенями, я наконец-то обрела голос, и голос этот был плачем.

Одна, под сенью всех моих надежд и ужасов, я бросилась в объятья этого голоса, и я услышала…

Я услышала…

— Лира?

Газели северной Зебрахары уже давно научились приспосабливать пустые сердцевины тростника молокерева[18] для создания флейт, традиционно используемых в их брачных церемониях. Тем не менее, под влиянием полигамических ритуалов, занесенных мигрирующими антилопами гну, флейты были заменены на окарины, сделанные из засохшей речной глины, что в итоге стало стандартной формой социально значимых музыкальных инструментов на протяжении последних пяти десятилетий.

— Лира?!

С момента первого контакта с племенами зебр, населяющих южные равнины, газели начали внедрять ударные инструменты в композицию своих традиционных напевов. Это привело к первому исторически зарегистрированному случаю сочинения музыки после исхода туров в Северные Горы, последовавшего за приходом Эпохи Дискорда.

— Лира Хартстрингс!

Мамин голос…

Я поднимаю взгляд от раскиданной по моему постельному покрывалу горы разнообразных тетрадей и конспектов.

Крыши Кантерлота за окном сияют всеми возможными цветами радуги.

Мамина грива каким-то образом кажется ярче, чем все остальное.

Хотела бы я сказать то же самое о ее нахмуренном лице.

— Охххх… — я сажусь прямо, устало моргая. Воздух холоден, но не от того я вдруг задрожала. — Я, кажется, что-то забыла…?

— Твой поезд уходит меньше чем через два часа!

— Ох блин! — я бросаюсь сгребать мои учебные материалы и заталкивать их в бирюзовую седельную сумку. — Праздник Летнего Солнца! Твайлайт же меня убьет!

— Убьет? Она не видела тебя несколько месяцев! — усмехается мама. Мне никогда не получится воспроизвести тона ее голоса. Да я и не хочу. — Но, в самом деле, Лира. Тебе обязательно тащить с собой все это? Ты же собираешься встретиться с Твайлайт на празднике. У тебя будет еще куча времени на учебу, когда ты вернешься.

— Мне не хватает всего двух десятых балла до звания лучшей в классе! — восклицаю я, укладывая последние вещи и плотно затягивая тесемки на седельной сумке. — Мне нельзя оступиться ни на секунду!

— Что ж, по крайней мере, не обидь Твайлайт тем, что будешь рядом с ней учиться, вместо того, чтоб узнавать, как у нее жизнь.

— Мне кажется, со мной все не настолько плохо, мам, — я подмигиваю ей. Подбежав к ней, я быстро тыкаюсь носом ей в щеку и бросаюсь вниз по лестнице. — Я пришлю открытку, когда доберусь до Понитона.

— Понивилля, — кричит она мне вслед. — И, Лира…

Ее тон заставляет меня замереть на месте. Я издаю стон, стоя в напряженной позе посреди лестницы.

— Только не говори мне… что я еще что-то забыла?

— Что-то еще? — боковым зрением я вижу, как зажигается ее рог и она с изяществом, приходящим только с возрастом, подносит ко мне левитацией столь, к моему стыду, знакомый инструмент. — Даже если тебе не понадобятся конспекты, ты, может быть, сможешь сыграть песню-другую на празднике.

Я улыбаюсь, чувствуя, как краснеют мои щеки.

— Спасибо, мам, — я хватаю лиру магией и заталкиваю ее в сумку. — Клянусь, я бы забыла свой рог, если бы он не был приделан к моей голове.

— Пока наш маленький гений приглядывает за своим рогом, ей открыты любые дороги, — говорит она и подмигивает. Это последнее ее выражение лица, которое я вижу.

Я спускаюсь по лестнице.

Окна широко открыты.

Воздух Кантерлота свеж, ароматен и полнится вкуснейшими звуками.

Папа стоит в потоках этого воздуха, возясь со своей последней картиной.

— Проклятье, — бормочет он. — Никак не получается смешать цвета как надо.

— Выглядит нормально, пап, — говорю я мелодично. Подскочив к нему, я быстро целую его в щеку. — Фото Финиш будет в восторге от своего портрета.

— На самом деле, это натюрморт с чашей мускусных дынь.

— Эм… Да. Ну… Она, мне кажется, любит фруктовые мотивы, — я нервно хихикаю и кидаюсь к двери. Яркий солнечный свет поглощает меня. — Пора идти! Скоро увидимся!

— Постарайся не слишком прикипеть к Понивиллю, Лира, — бормочет папа. — Это фермерский городок. Я слышал, запах приходится отмывать целую вечность.

— Паааааап… Я там всего на несколько дней! Хихи! Ты даже не заметишь, что я уходила!

Он исчезает позади, вместе со своей картиной.

Все смазывается в пятно.

Вагон поезда продолжает болтаться.

Трудно сосредоточиться.

Через два сиденья от меня плачет жеребенок.

Что напоминает мне композицию Пониреки.

Я записываю в блокнот несколько строк.

На странице остается еще тридцать пять строчек, и я задумываюсь — смогу ли втиснуть туда по памяти последнее сочинение Октавии — «Адажио для Бородатого Волшебника».

— Понивилль! Следующая станция! Следующая станция! Понивилль!

Благая Селестия, как много шума.

Поезд входит в большой поворот.

Я чувствую, как меня сдвигает к окну.

В раздражении я смотрю наружу.

Я вижу яблони, мельницу, соломенные крыши, колокольню, и еще больше яблонь.

— Тьфу… — усмехаюсь я про себя. — Что за проклятая дыра.

Я смотрю снова на пустую страницу — она куда интереснее.

Я напеваю мелодию про себя.

Богиня, как же я завидую Октавии…

— Твайлайт?! Эээй!

Я прыгаю, улыбаясь как безумная, — мой нос скачет над множеством голов пони.

— Эй! Твайлайт! Смотри сюда!

Она сидит на столике для пикника, окруженная пони-фермерами.

Наполовину съеденный пирог покоится на тарелке перед ней.

Он сияет как все те яблони, что нас окружают, как ее фиолетовые глаза, что она поднимает на мгновенье на меня.

— О, Лира. Привет, — она натянуто улыбается. Что-то довлеет над ней, и мне кажется, это нечто большее, чем угощения семьи фермеров, набившие ей живот. — Мундансер написала мне, что ты придешь. Я очень рада, что ты смогла.

— Ну, хоть одна из нас пришла, — я морщусь от запаха пота, источаемого спинами множества рабочих пони, скачущих по яблочным садам вокруг нас. — Фу! Ты это чуешь? Зачем Принцесса Селестия в этом году выбрала самое захолустье Эквестрии для поднятия солнца?

— Не такой уж и плохой городок, на самом деле. Пони здесь, впрочем, до безумия дружелюбные. Но, думаю, с этим придется смириться.

— Хихихи… По тебе видно, что тебе не помешает долгий сладкий сон, — я подмигиваю и указываю на ее живот. — Или промывка желудка.

— Я не могу, Лира, — стонет Твайлайт. — Меня, как личную протеже Селестии, назначили контролировать церемонию. Здесь должен был быть первый пункт моей проверки. Но если так и будет продолжаться, я не знаю, смогу ли я вообще стоять на ногах — не говоря уж об опрашивании остальных пони, ответственных за шоу.

Я оглядываюсь вокруг.

Все пони смотрят в другую сторону.

Я ни разу не упускала подобные волшебные шансы.

— Эй… — я наклоняюсь к Твайлайт. — Может, простым пони хватит и простого отвлечения?

— О, я тебя прошу…! — лавандовые копыта Твайлайт на другом конце стола прижимаются друг к другу в умоляющем жесте. — Делай что угодно, Лира! Но, пожалуйста, помоги мне!

— Не волнуйся, — я достаю мою лиру. — Я знаю, что делать.

Я последовательно касаюсь каждой из струн, затем кричу в сторону.

— О, мои звезды и подвязки! Неужели сам Вайни Нельсон здесь?!

К моему беспокойству, огромная семья фермеров только моргает в недоумении.

Миг спустя, я прочищаю горло и произношу:

— О, и еще, яблоки горят!

Все пони мгновенно бросаются с криками в поля.

Вскоре, мы с Твайлайт остаемся наедине с нашим шумным, взволнованным дыханием.

— А теперь наш шанс! — кричит Твайлайт и бросается бежать.

Я, хихикая, кидаюсь галопом за ней.

— Твайлайт! Вот ты где! — восклицает стоящий посреди дороги Спайк, завидев нас издалека. Он бросает на свою наставницу странный взгляд. — Дофига мне пирога! Ты, гляжу, достаточно уже распробовала их яблочные угощения?

— Уххх… — Твайлайт сглатывает что-то, прежде чем оно получает возможность вылезти из ее глотки. Она болезненно улыбается мне и подходит к своему ассистенту. — Скажи спасибо Лире, что пришла как раз вовремя, чтоб спасти мой хвост.

— Поблагодари заодно и Спайка, — говорю я с улыбкой. — Он сказал мне, что я тебя могу здесь найти. Я даже и не думала, что в тебя будут запихивать целый воз пирогов.

— Пожалуйста… — Твайлайт вздыхает с печальным лицом. — Не говори этого слова. Будто бы и без того у меня тут каша не заварена…

Я обхожу мою подругу детства с другой стороны, чтобы увидеть выражение ее лица.

— Тебя что-то гложет, Твайлайт? В прошлый раз, когда мы общались, твои бессвязные восторги о последнем заклинании, которому тебя научила Селестия, было невозможно заткнуть. Она ведь сюда прибудет завтра, чтобы поднять солнце, так? Что же ты не закусываешь удила от желания ее увидеть…? эм… прости уж за бабкину присказку. Хехехе…

— Лира, ты же всегда изучала историю музыки, так?

— Если бы я ее не изучала, со мной было бы что-то очень сильно не так.

— Ты, случаем, в своих изысканиях не натыкалась на песни, имеющие отношение к «Элементам Гармонии»? — она прочищает горло и произносит: — Особенно возрастом, примерно, в тысячу лет?

— Ох… только не снова, — Спайк закатывет свои глаза с вертикальными зрачками и направляется к центру городка, лежащему за поворотом дороги. — Я пойду, разведаю, где можно найти эту «Стремительную Радугу», или как там зовут эту пегаску, с которой мы должны встретиться следующей.

Почесав свою гриву, я с любопытством кошусь ему вслед.

— Какая муха укусила его за шипы?

— Ему кажется, будто я преувеличиваю.

— Что именно преувеличиваешь?

Твайлайт вздыхает. Она обладает невероятным богатством знаний, большая часть из которых навсегда останется для меня тайной. Я никак не могу понять ее — я мог лишь ей восхищаться. Если бы только Мундансер тоже была здесь. Вдвоем, мы бы смогли ее развеселить.

С нерешительной улыбкой, она подходит ко мне.

— Забудь, Лира. Этот… Этот год ничем не отличается от любого другого. Нам надо радоваться и наслаждаться теплом, что даруется нам ежедневно.

— Эй, меня это устраивает, — говорю я с улыбкой. — Я слышала, ты будешь сегодня ночью в библиотеке, в центре города.

— Да. Я там остановилась на время празднования.

— Как думаешь, не будешь возражать, если надоедливый мятно-зеленый единорог постучится тебе в дверь, чтобы прожужжать тебе уши всякой ерундой о музыке?

— Хммм… Я бы очень хотела посидеть и поболтать с тобой, Лира. Но у меня слишком много работы, — какое-то отвлеченное выражение мелькает у нее на лице. Оно утягивает мою улыбку прочь, столь же быстро, как притягивает ее лицо для дружеского касания носом. — Все-таки, я очень рада услышать твой голос. Он — как песня, которую я с радостью вспоминаю каждый раз, когда ты ко мне заходишь. В последнее время творятся странные вещи. Принцесса Селестия очень от меня отдалилась, и я никак не могу добиться от нее прямого ответа.

— О чем, Твайлайт?

— О делах. Важных делах. Странных делах, — она делает шаг назад от меня и, проведя копытом себе по голове, вздыхает так, будто вес целой вселенной повис на ее роге. — У меня нет времени объяснять.

Сглотнув, я и посмотрела на нее в беспокойстве.

— Времени нет даже для друзей?

Поначалу она не говорит ничего.

Она идет по дороге и, только став далекой тенью, оглядывается через плечо, говоря, с неловкой улыбкой:

— Просто дай мне разобраться с работой. Тогда увидишь, что будет дальше.

— Я заскочу к тебе в библиотеку попозже! — кричу я ей вслед. — Хочешь, принесу какую-нибудь еду, и, может, игру?

— Пожалуйста, только не еду! — восклицает она в ответ, затем, практически рыча, говорит: — И никаких игр! У меня сегодня нет настроения для сюрпризов!

— Ладно, Твайлайт! Можешь на меня рассчитывать!

— Итак, короче, ты должна ей устроить настоящий сюрприз! — говорю я с широкой улыбкой. — Закати эту свою вечеринку так, будто хочешь бурю с грозой!

Розовая пони по ту сторону стойки Сахарного Уголка ахает в восторге:

— Аааа, я знала, я знала! Я знала! — ее голубые глаза буквально искрят электричеством. — Как только я ее увидела, я знала, что это пони, которой нужна добро-пожаловать-в-город вечеринка! Это правда? Ну, что она будет этим вечером в библиотеке?!

— Хихи! Ага! И она там будет, скорее всего, всю ночь, до самого поднятия солнца в вашей ратуше.

— Прекрасно! Не всем пони нравятся костры, ну ты знаешь. Слишком много комаров. Фу! Ихихихи! Это будет супер-пупер круто! Я закачу внутри банкет с самыми лучшими угощениями от мистера и миссис Кейков, подходи и обжирайся! Ооо! И острый соус! Главное не забыть острый соус! Он хорошо идет с сарсаспариллой, не так ли?

— Ага, ага. Мы все любим острый соус, — я уже тянусь к седельной сумке. — Сколько вся эта веселуха будет стоить?

— Хихи! Нисколько! — она безумно улыбается. — Считай, за счет заведения, и когда я говорю заведения, я говорю заведения в дереве, то есть о библиотеке, которая в нем построена. Тот пони, который до этого догадался, наверное, помешан на термитах, потому что я могу поклясться…

— Ты надо мной издеваешься, да? — я вскидываю бровь. — Я, знаешь ли, из Кантерлота. Если бы я хотела, я бы могла себе позволить сразу три банкета и танцевальную вечеринку, и у меня еще останется на то, чтоб позвякать перед коридорными.

— Хихихи… глупый единорог! По коридорам не надо звякать! По ним надо ходить!

— Знаешь что? — ухмыляюсь я и закрываю свою сумку. — Кто я такая, чтобы отказываться от щедрого предложения, не так ли, мисс Пайн?

— Пай.

— Неважно. Просто постарайся прийти туда вовремя.

— Ууууухууу! — она подпрыгивает, вскинув копыта в воздух. — У нас будет вечеринка, и вечеринка будет громкой!

— Мммммм…хихихихи… — злорадно хихикаю я. — Почему-то я в этом ни минуты не сомневаюсь.

Спайк выходит из маленькой комнаты с ламповым абажуром на голове.

Меньше чем минуту спустя Твайлайт присоединяется к громкой, энергичной вечеринке в центре библиотеки.

Ее лицо горит злостью, направленной целиком на меня.

— Я. Тебя. Ненавижу.

— Хихихихи… — я падаю на задние ноги и обхватив себя передними копытами, подмигиваю ей: — Тоже тебя люблю, лавандовая ворчунья.

— Почему никто этого не понимает?! — ворчит она. — Почему никто не может понять, что значит приходящий день?

— Это же Праздник Летнего Солнца, Твай! — я пододвигаюсь к ней, и заключаю ее в крепкие объятия. — Нуууу жеее! Хочешь я сыграю песенку Смарти Пантс?

Шерстка на спине Твайлайт встает дыбом.

— Нет. Нет! — шипит она и оглядывает беспокойно пони вокруг нас. — Ты обещала никогда не упоминать песенку Смарти Пантс!

— Хихихихи… Но ты от нее всегда улыбалась, когда мы были маленькими!

— Многое изменилось с тех пор, Лира. У меня больше нет времени валять дурочку — во всех смыслах! Слишком многое поставлено на карту!

— Да? Хихи… — я стерла слезинку и схватила бутылку газировки с ближайшего столика. — И что же, например?

Она опускает голову и стонет.

— Меньше чем через час — когда придет рассвет — официально будет самый длинный день тысячелетнего срока, и все, что было заложено так давно, как только помнит история, принесет плоды.

— Хех, — подавив отрыжку, я вытерла губы и поставила напиток на место. — Звучит жутковато. Эм… Тысячелетний срок после чего?

— Лира, ты когда-нибудь задумывалась, откуда взялась Кобыла на Луне?

— Твайлайт, нам всем рассказывали сказки об изгнанной принцессе…

— Ее звали Луна.

— Какая разница. Самое главное это то, что это все далекое прошлое. То, что мы забыли, мы забыли неспроста, не так ли? — я улыбаюсь ей. Я вижу, как мои зубы отражаются в ее глазах. — Ты тратишь силы на ерунду, Твайлайт. Если бы здесь была Мундансер, она бы сказала то же самое! Не позволяй кучке старых сказок лишить тебя от возможности жить сегодняшним днем.

Твайлайт закусывает губу. Прежде чем она подготовит ответ, раздается громкий шорох множества копыт.

Все пони покидают библиотеку, присоединяясь к большому табуну, что несется к ратуше на другом конце города.

— Принцесса Селестия… — шепчет Твайлайт.

Я улыбаюсь ей, и подталкиваю ее рогом.

— Чего тогда ждешь? Давай, пойдем к твоей наставнице.

— Да… Я так по ней скучала…

Твайлайт дышит гораздо легче. Она не улыбается, но я вижу, как цвет возвращается на ее лицо.

Она оживленно шагает, а я — сразу вслед за ней.

Затем я останавливаюсь.

Я вспоминаю…

— Блин… Ну вот опять! — я бросаюсь к дальней стене библиотеки. — Догоню тебя через секунду!

Мне приходится прорываться сквозь горы конфетти и брошенный на пол постер от игры «приколи-хвост-на-пони».

Наконец, я нахожу ее, как всегда сияющую и золотую.

— Мне, похоже, надо тебя просто пришить к своему хвосту и больше не мучиться, — я опускаю лиру в седельную сумку и со счастливым видом выхожу из библиотеки.

— Ладно… Где же здесь эта тупая ратуша? — говорю я со стоном.

Улицы, внезапно, совершенно пусты.

Все пони единым порывом покинули библиотеку, и я теперь совершенно одинока.

Мне надо было бы раздобыть план города вместо того, чтобы устраивать эту глупую вечеринку — все равно Твайлайт она на самом деле не понравилась.

— Фу! Идиотка! — я закатываю глаза и усмехаюсь звездному небу. — Просто следуй за шумом!

Так я и поступаю.

В центре городка царит симфония шепота, шагов, хихиканья, голосов и восклицаний.

Я неторопливо иду ей навстречу.

Есть что-то волшебное в том, чтоб оказаться в месте незнакомом и странном.

Я даже хотела бы написать об этом песню.

Я напеваю мелодию себе под нос, уже размечая ее ритм, когда вдруг что-то мелькает у меня над головой.

Я бросаю взгляд наверх и вижу луну — но это не луна.

Что-то иначе ощущается в ее виде.

— Как странно… — я останавливаюсь и щурюсь на знакомый предмет. — Пятна исчезли. Где же Кобыла на Луне…?

И едва я произношу это, как четыре искорки света вспыхивают вокруг лунной сферы, будто бы обрамляя ее.

Я столь поглощена зрелищем, что едва ли замечаю, как стучат мои зубы.

— Что… ч-что? — дрожу я и тру передними ногами по своей, стоящей торчком шкуре. — Откуда такой холод? Сейчас же середина лета. Как…?

Мой голос замирает.

Нет.

Мой голос отбирают у меня.

Я продолжаю говорить, но я не слышу себя.

Я не слышу ничего.

Мертвая музыка.

Она вскидывает мою голову вверх, как мать, показывающая своему малому жеребенку тишину ночи.

Я гляжу на звезды.

Звезды расходятся в стороны.

У черноты меж ними есть крылья.

Она опускается на меня.

Я падаю на землю, прежде чем ее прибытие сотрясает все вокруг.

Звук возвращается, и он пронизан громом, ибо она возвышается над миром.

Чернильно-черная шкура.

Ониксовые крылья.

Шлем и металлическая обувка.

Полированное серебро, подобное оголенным костям больной богини.

Глаза бледно бирюзового цвета, рассеченные безжизненным острием полумесяца.

Ее дыхание — лед, холоднее чем смерть, и оно высасывает из меня жизнь.

Я не могу кричать, даже если и пытаюсь.

Я - просто отброс, мусор на разверзшейся земле, валяющийся рядом с моей упавшей лирой и рваной седельной сумкой.

Я поднимаю взгляд на нее, и чувствую, будто меня утягивает в великую бездну.

Море неземной синей порчи поглощает меня.

Я — ее первая.

Она — моя последняя.

Не существует слов, есть лишь мелодия; нечто резонирующее глубоко позади ее черных как смерть ноздрей.

Она поет о пустоте, ибо она есть пустота, и пустота — ее дар мне.

И я принимаю его.

Я приемлю сие, твоя я, о жнец теплоты, слуга уничтожения, пока не прозвучит последний всхлип времен.

Мы приемлем сие, и мы сим оборачиваемся.

Мы, покорительница света утра, твердый страж супротив возмутительного спектра всеоскверняющего.

Едины мы с безвременьем, мы суть мудрец, вечное вчера верно хранящий.

Благословенное забвенье храним мы, пока Вселенская Матерь вернуть не изволит великолепие Твердям Небесным.

Петь мы будем о песне лишенных, как ты будешь петь о дочери драгоценной твоей, и хранить ты будешь славу свою в мире, что под мирами лежит.

Воля твоя отдана нам.

Помнить будешь ты счастье.

А мы помнить будем ничто.

— Ыыыых! Ах! Аааа!

Я мечусь.

Яркий свет.

Пылает.

Пара передних ног пинает солнце, пытаясь отпихнуть его прочь.

Два лица.

Они смотрят сверху на меня, беспокойные и напуганные.

Я чувствую копыта, прижимающие меня к брусчатке улицы.

— Просто расслабься! Мы тебя отведем к Сестре Ред Харт! С тобой все будет хорошо!

— Где… — голос слаб. Слишком тих, слишком хрупок. — Ыыххх.. Где обретаемся мы?

— А?

— Благая Селестия, она в бреду.

Я брыкаюсь, дрожу и хнычу.

— Мы… Я… Г-Где я…?

— Все хорошо. Просто успокойся.

— Так… шумно… — я вся дрожу. Что-то пронзает мою голову, сверлит мне рог прямиком в череп с силой миллионов пылающих звезд. — Слишком… шумно, — я плачу и задыхаюсь. — Пожалуйста… остановите это…

— О чем она говорит?

— Без понятия. Она в бреду. Помоги мне ее дотащить…

— Так громко… Уберите… Я не слышу… — я рыдаю. Мы двигаемся. На земле остаются капли слез, там, где должны быть цепи и лед. Все ярко, слишком ярко. И шумно. — Кто-нибудь, прекратите играть… прекратите играть музыку. Ее никто не должен слышать. Мы должны ждать, пока не возвратится она… Ыыыххх…

Зрение мое затуманено.

Все заполнено колоколами и голосами.

— Быстрее! Кажется, у нее начинается припадок или типа того!

— Что с ней случилось?! Она вся мокрая, будто чуть не утонула!

— Ты ее когда-нибудь видел раньше? Я думал, все пони прятались по домам, пока Найтмар Мун была на свободе.

— Ыыыххх… М-матерь… — мои глаза закатились. Я не могу ее найти. Я так одинока. — М-матерь! Не слушай! Мы… Я молю тебя!

Я кричу.

Я ору.

Музыка ужасно громка; она услышит ее.

Она не должна ее услышать.

Мы не можем этого допустить.

— Матерь!

— О великие небеса… Она ужасно выглядит! — белоснежная кобыла склонилась надо мной внутри какого-то помещения. — Что случилось с ней?

— Она… Эм…

— Ну, мы… Это…

— Ну?! Где вы нашли эту несчастную кобылку?

— Ну… Эм…

— Я не помню. А ты, Клаудкикер?

— Где-то в городе, наверное.

— Наверное, мисс Рейндропс?

— Эм… Или прямо у госпиталя? Не злитесь на нас, Сестра Ред Харт. Мы тоже ничего не понимаем, как и вы.

— Этот Праздник! Селестией клянусь — им надо перестать раздавать всем сидр как праздничные ленточки, — она осматривает меня с несколькими инструментами, тыкая и трогая меня. — Скажи, ты чувствуешь какую-нибудь боль?

— Я… Я… — мир кружится кругом. — Моя голова. Музыка…

— У тебя болит голова? Как насчет вашего рога, мисс…

— Хартстрингс. Лира Хартстрингс. Можете, пожалуйста, выключить музыку?

— Мне кажется, это сотрясение. Сестра Вивер?! Принеси воды и…

— Пожалуйста, выключите музыку. Я ничего больше не прошу…

— Мы поправим твою голову. Просто постарайся расслабиться, и… и…

Воздух холодеет.

Я дрожу и жмусь.

Мои глаза фокусируются, и я вижу пар.

Пар и свет.

— Что за… Что только что…?

— Эм… Изв… Извините меня…

Я смотрю на другую сторону больничной кровати.

Медсестра стоит рядом со мной, пошатываясь. Она прислонилась к стене и трясет головой, после чего смотрит на меня косым взглядом.

— Вы страдали от… от… — она вздрагивает. — Благословенный Гиппократ[19], что я только что делала?

— Мне кажется… — я сглотнула. — Вы сказали, что у меня должно быть сотрясение. Вы сказали…

— Извините, я могу вам чем-нибудь помочь?

— Эм…

— Вы больны? У нас вообще-то есть порядок записи пациентов, вы же понимаете…

— Эти два пегаса только что притащили меня сюда… — я указываю на одну из двух молодых пони, стоящих в другом углу комнаты. — Я была… где-то на улице, и они… они…

Я замолкаю, глядя на них.

Они глядят в ответ, оба взгляда — совершенно пустые.

— Извините, Сестра Ред Харт. Но мы ни разу в жизни не видели этого единорога.

Я тяжело выдыхаю, с жалобным выражением лица.

— Я… но… Ч-что?!

— Если это какая-то глупая шутка, — ворчит Ред Харт, хмурясь на нас троих. — Я даже самую чуточку не собираюсь смеяться.

— Я… я же сказала вам… — я тру лоб, практически скуля. — Меня зовут Лира. Лира Хартстрингс. Я собиралась забрать свою лиру.

Я сглатываю и содрогаюсь. Так ужасно холодно. Я снова слышу музыку. Она приходит и уходит, как сокрушительные волны, и я распадаюсь под ее ударами по кусочку.

— Я взяла ее и пошла в лунном свете, и… — я прижимаю копыто к лицу. — О Селестия, она была прямо передо мной. Она была прямо передо мной, и я ничего не могла поделать. Я посмотрела ей в глаза. Я посмотрела ей в глаза и упала. Я падала так глубоко и так долго… — я снова сглатываю, трясясь всем телом. Стены сплавливаются воедино в размытое пятно шума и слез. — Где я была? Кто-нибудь, скажите мне пожалуйста…

Ответ мне — тишина, как песня, в которой нет каденции.

Со страхом я оглядываю комнату.

Все обретает четкость.

Три лица глядят на меня.

Все пустые.

— Простите. Эм… Вы кто…?

Я рухнула в сияние.

Кружится голова.

Я шатаюсь.

Я не могу перестать смотреть.

Я не могу перестать моргать.

Пони танцуют.

Пони празднуют.

Фейерверки кругом взрываются как пушечные выстрелы.

Флаги с символом солнца развешаны по всей деревне.

Я — не более чем тень спектра, поглощенная шумом, рожденная навстречу растерянности.

— Пожалуйста… Хоть кто-нибудь, помогите, — бормочу я. Я указываю назад на госпиталь, из которого я вышла. — Что-то странное творится там с пони.

Я вздрагиваю, но продолжаю говорить:

— Что-то не так с ними со всеми. У них с головами беда, или что-то такое. Мне кажется… Мне кажется это что-то вроде эпидемии, или… или…

Я медлю, стоя на месте.

Что-то неправильно.

Что-то ужасающе, ужасающе неправильно.

— Эй? — шепчу я. Боль в моей голове сменилась всепоглощающим онемением растерянности, когда я вижу столь много радостно празднующих лиц, скачущих вокруг меня. — Эм… Извините?

Пони смотрят на меня. Они моргают тревожно. Затем их утягивает обратно в толпу. Деревня полнится кипящими потоками тел. Лица оборачиваются вновь, чтобы вновь поприветствовать меня с той же улыбкой, что и прежде… Чистой и непорочной.

— Меня зовут Лира Хартстрингс. Пожалуйста, послушайте. Что-то не так в больнице. Мне кажется, что… Эй?!

Лица мелькают, вот они здесь, и вот они ушли. Каждый раз, когда я вижу их, они смотрят на меня так же глупо, как и в первый раз. Это как приходить в первый раз на одну и ту же вечеринку раз за разом. Так же как и Твайлайт, я не люблю сюрпризов.

— Послушайте, я серьезно! Хоть кто-то, обратите внимание на то, что я говорю! Что-то страшно неправильно с… Почему на меня никто не обращает внимания?!

— Простите? — смеющаяся пони подскакивает ко мне сзади. К моему ужасу — это одна из пегасок, что нашла меня всего мгновенья назад. — Вы кто будете…?

Я практически рычу:

— Лира! — я со злостью тыкаю копытом ей в грудь. — А как вы вышли из больницы?

И тогда, бледная фигура проскакивает мимо меня.

— Наслаждайтесь, пони! — весело кричит Сестра Ред Харт, перекрывая шум Праздника Летнего Солнца. — Но помните! Главное — безопасность! Мой пост открыт весь день!

Я смотрю на нее, разинув рот. Я чувствую, как бьется мое сердце. Так ужасно холодно… Адреналин не спасает.

— Эй! ЭЙ!

Я рявкаю.

Я бешено размахиваю копытами.

Продравшись сквозь толпу, я чуть ли не падаю без сил на стол, полный кексов, стоящий перед Сахарным Уголком.

Тяжело дыша, я хватаю за плечи розовую кобылу, кидающую пробные кусочки проходящим мимо празднующим.

— Я так рада, что нашла вас, мисс Пайн!

— Хихи! На самом деле я Пинки Пай! Но я не возражаю, если меня иногда будут звать «Пинки Пайн» время от времени!

— Хех. Виновата, — я нервно улыбаюсь и сдавливаю ее передние ноги. — Послушайте. Вы должны мне помочь. Твайлайт, должно быть, отыгрывается на мне за вчерашнюю неожиданную вечеринку…

—… потому что сосны[20] пахнут таааааак здоооооорово, как думаете? Они мне напоминают о Вечере Теплого Очага и о распаковке подарков! Кстати, был один раз, когда я разворачивала коробку, покрытую серебристыми блестяшками, и оттуда выскочил маленький аллигатор! Вух! И укусил меня за голову! Хихихихихи… Хорошо что у малыша нет зубов! Потому я назвала его Гамми…

— Пожалуйста… Послушайте меня! — я чуть ли не рычу на нее. Я отпихиваю нескольких пони прежде чем они смогли бы ухватить кексики и прервать тем самым нашу «встречу». — Где Твайлайт? Я должна перед ней извиниться, чтобы она остановила эту глупую шутку. Я знала, она способна организовать Праздник Летнего Солнца, но… хохохохохоооо… — я безумно усмехаюсь, скривив губы. — Но вот такое провернуть — это не торт испечь!

— Мммммм… Торт.

— Ну так и где она?

— А? Где кто?

— Твайлайт Спаркл!

— А зачем вам? Она что, сделала что-то не так?

— Да. То есть нет. То есть не совсем. Слушайте, мне просто нужно ее найти и извиниться за вчерашнюю неожиданную вечеринку…

— Вы были на вчерашней вечеринке?! — Пинки улыбается до ушей. — Потому что там было таааааак весело! Рада, что я это придумала!

Я не верю своим ушам.

— Какого сена вы вообще говорите?! Я придумала этот сюрприз!

— Хмммм… А вы кто будете?

— Лира! — кричу я. — Лира Хартстрингс! Богатый единорог, для чьей подруги вы согласились провести вечеринку «за счет заведения»?

— Хихихихи… Красивое имя, мисс, — она невинно мне улыбается. — Но я прошу прощения. Я никогда вас раньше не видела.

Я тупо уставилась на нее. Вены мои наполняет лед, столь же холодный, какими вдруг кажутся ее голубые глаза.

— Потому что если б видела, то я бы точно замутила бы супер-пупер приветственную вечеринку и для вас. Хотела бы, чтоб в городе было больше пони с зелеными шкурками, потому что зеленые шкуры очень редко встречаются, и… и… Эй, куда вы идете?

Я ухожу.

Оставляю ее.

Оставляю этот город.

Оставляю шум, и яркость, и безумие, и…

— Ыыых! — Я падаю на грунтовую дорогу и поджимаю ноги к телу. — Ыыых… Прошу тебя, Селестия…

Холодно.

Холоднее холода.

Я не могу дальше идти.

Я на границе городка. Солнце пылает высоко в небе. Я чувствую, будто мои ноги сделаны из чистого льда.

— Ыыых…. Ах!

Я кричу.

Морозные иглы впиваются в каждый квадратный дюйм моей плоти.

Я почти не могу двигаться.

Я слишком испугана, чтобы продолжать идти в том направлении, куда я собиралась.

Потому я ползу.

Как увечный маленький жеребенок, я ползу.

Дюйм за дюймом, я продвигаюсь обратно к сердцу города.

Постепенно лед в моих венах тает.

Он уже терпим, но агония пропитывает собой все.

И шум, и музыка, и слезы…

— Кто-нибудь… Хоть кто-нибудь…

Я плачу. Я хнычу. Я поднимаюсь на ноги и срываюсь в отчаянный галоп.

— П-помогите мне!

— Что с ней такое?

— Она выпила слишком много сидра?

— Хехех… Тусовщики всегда будут тусовщиками…

— Пожалуйста! — я обрушилась на первую же пони, которую увидела в центре города. В ее глазах отражается задыхающийся единорог с растрепанной гривой. Я хочу прыгнуть в эти озера и вытащить ее наружу, но она удаляется от меня. — Вы должны мне помочь! Меня зовут Лира Хартстрингс! У меня семья в Кантерлоте! Мне нужно к ним попасть! Мне нужен хоть кто-то, кто помнит меня!

— Эй! Расслабься! Тебе нужна помощь, мы можем найти тебе пони, кто… кто… — пони внезапно застывает покачиваясь, ее зрачки уменьшаются. Между нами ложится холодный туман, и она уже бормочет: — Ых… Фух. Перегрелась на солнце.

Она слабо улыбается мне:

— Извините. Могу вам помочь?

— Что со всеми вами, пони, не так?! — я отталкиваю ее и злобно рычу на множество пони, ходящих вокруг меня по улице. — Вам что-то набилось в уши?! Вы все больны! Клянусь!

— Кто-то сказал что болен?

Я резко разворачиваюсь, со вдохом полным надежды. Но мое сердце мгновенно сжимается.

— Сестра Ред Харт…

Она косится на меня, стоя у входа в больницу.

— Извините, мы знакомы? Кто-то послал вас, чтобы вы со мной встретились?

Я пячусь от нее, но чуть не спотыкаюсь обо что-то. Я наткнулась на маленький комок фиолетовых чешуек.

— Ох! — меня выкидывает из оцепенения, и я радостно восклицаю: — Спайк!

Я поднимаю маленького драконьего детеныша обоими копытами и безумно улыбаюсь ему в лицо.

— Спасибо Селестии, я тебя нашла! Спайк, ты должен помочь мне найти Твайлайт! Что-то ужасно неправильно, и быть может, она сможет помочь! Она хороша ведь с магией и всем таким! Где мне ее найти?

— Ухх… ухх… — Он заикается, отчаянно пытаясь удержать конфету на палочке с изображением солнца в своей руке. — Твайлайт Спаркл в библиотеке со своими новыми друзьями. Но зачем вам с ней говорить?

— Зачем же еще?! Если хоть один пони может понять, то, что вокруг меня творится, так это она! Я ее не видела уже… ну… дюжину часов! — я сглатываю и восклицаю: — Она разве не спрашивала, куда я ушла? И где я все это время была?

Зеленые глаза Спайка оглядывают все вокруг. Он закусывает губу и нервно выдавливает слова:

— Эм… мэм? До сегодняшнего дня у Твайлайт была только одна настоящая подруга, и она осталась на учебу в Кантерлоте.

Я испускаю дрожащий вздох.

— Мундансер, — пищу я, как котенок. — Но… А как же я? Как же Лира?

— Я прожил с Твайлайт практически всю свою жизнь, — говорит Спайк с нервной улыбкой. Он избегает моего взгляда. Я почувствовала как дрожь страха пробегает по его чешуйчатому телу. — Она… эм… она ни разу не упоминала никакой «Лиры».

Я тупо гляжу на него. Он грохается на землю, крякнув. Я оглядываюсь кругом. Сестра Ред Харт разговаривает с другим пони так, будто этой сцены даже не происходило. Кобыла, которую я схватила до того, уже ушла. Ни один пони не смотрит на меня.

Я чувствую, как сердце мое бьется с головокружительной скоростью. Кровь, бросившаяся мне в голову, почти заглушает музыку. Почти.

— Что ж, может быть ты просто… — я оглядываюсь кругом. Спайк уковылял прочь, совершенно меня игнорируя. Он уже в нескольких ярдах от меня, стоит, разинув рот и хлопая в ладоши вместе с несколькими жеребятами и маленькими кобылками. — … бредишь.

Я начинаю задыхаться. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу нечто по ту сторону тьмы, место, куда песни приходят умирать. Я чувствую, что я устремляюсь туда же. Гравитация тянет меня, а потому я бросаю ей вызов, со всех копыт срываясь в бешеный галоп.

Я практически бросаюсь на дверь в библиотеку.

Я стучу по ней.

Я царапаю ее.

Я не могу отдышаться. Мне кажется, будто я должна обогнать нечто, но я не знаю что.

Наконец верхняя половина двери открывается. Ершисто выглядящая кобыла с оранжевой шкурой и веснушками с подозрением разглядывает меня.

— Эм… Чем вам можем помочь? Кажись, вы знаете, шо это библиотека, так?

— Где Твайлайт?! — я бросаюсь ей в лицо. Кобыла отпрыгивает назад в испуге, чуть не уронив шляпу. — Где она?! Я должна с ней поговорить! Это срочно!

— Оххх… Барышня, вы ся в зеркало видели? Да вы как десять ведер «неряшливости» в одном маленьком мешке. Мне кажется, кое-кому надо завязывать с сидром. Хех… поверить не могу, шо сама это сказала.

— Эпплджек? — доносится голос из дальних глубин дерева-дома. Мое сердце мгновенно подпрыгивает. — Кто там?

— Хех, да какая-то крышей поехавшая единорожка, Твайлайт. Мне кажется, она слегка переборщила с отмечанием.

Голубая пегаска пролетела по фойе.

— Ха! Нельзя переборщить с отмечанием!

— Ох, можете вы двое уже завязать с этим? — хихикает Твайлайт Спаркл, входя в мое поле зрения. — Это ведь мой новый дом. Дайте мне самой разобраться.

— Ты уверена, сахарок? Мне кажется, она не в ладах с головой.

— Я Элемент Магии, помнишь? Хехехе. Я думаю, со мной точно все будет в порядке, — она отпихивает кобылку-фермера и улыбается мне. — Итак, в чем у нас проблема…?

— Твайлайт! — я хватаю ее копыта, чуть не вытягивая ее наполовину из-за двери. Нечто блеснуло в ее глазах, но я вскоре осознала, что это лишь отражения моих собственных слез счастья. — Слава Селестии! Я тебя искала по всему городу! Ты была права! Что-то безумное происходит! Тысячелетие там или нет, но у нас тут что-то случилось! Не могу объяснить, что произошло со мной, но я вдруг как будто не здесь! Но я же здесь! Все пони меня игнорируют! Не только они — и Спайк тоже! Поначалу я думала — это шутка, но мне кажется — это что-то еще! Пожалуйста, ты должна мне помочь! Если ты не можешь, то, возможно, Принцесса сможет! Мне кажется, это… ох… это что-то вроде дегенеративного поражения мозга или еще какая ерунда. Я помню, я что-то читала об этом в ежемесячнике Здоровье Кантерлота. Если… если мы сможем проверить всех пони, т-т-то, может, мы сможем… не знаю… понять, что с ними не так, и всех вылечить! Они ведь тебе задолжали из-за всей этой подготовки к Празднику, и все такое! И я более чем готова… помочь… помочь… — тепло уходит из моего голоса, как прерванная песня. Я сглатываю болезненный комок в горле и вперяюсь взглядом в поисках ответов в чистый холст, глядящий на меня. — Твайлайт…?

— Вы… вы, похоже, через многое прошли, — говорит она. Ее голос бесстрастен, как поверхность пруда, которую не смог потревожить ни один камешек. Я стою на его берегу, смотря в его глубины, но более не вижу себя в отражении. — Но вам лучше начать сначала. Успокойтесь, и говорите медленно. Я сделаю все, что в моих силах, мисс…

Мне слишком холодно, чтобы растаять. И мой голос трещит как лед.

— Л-Лира… — нечто умерло, и я внезапно осознаю, что не могу это похоронить. — Я… Лира. Твоя Лира. Твоя подруга. Твайлайт, почему ты не…?

Спотыкаясь, я делаю шаг назад от библиотеки. Я — ветка, отрубленная от дерева, навечно лишняя деталь. Я пытаюсь заговорить, но все, что выходит, — лишь задыхающаяся дрожь. Я вижу ее в проеме двери, и одновременно я вижу ее растянувшейся, споткнувшись из-за чтения на ходу, на тротуаре в Кантерлоте, за два квартала от моего дома. Я, шаркая, подхожу к ней, к первой единорожке моего возраста, которую я повстречала с тех пор, как мы переехали сюда из другого района. Я прикидываюсь, что не замечаю ее слез, поднимая ее книгу с земли. Мы разговариваем обо всяком. Она любит магию. Я люблю музыку. Однажды, совсем скоро, мы обе встретим другую единорожку, которая любит играть в «прикидки», и так начнется незаписанная хроника приключений у самых порогов наших домов.

Наших домов…

Мама.

Папа.

Что-то еще умерло, и я хотела бы, чтобы это была я.

— Пожалуйста, давайте просто поговорим… Погодите! — она тянется ко мне, но я уже ухожу.

— Послушайте меня! Посмотрите на меня! Пожалуйста! Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь!

По улицам какого-то захолустного городка бегает безумный единорог.

Я ненавижу ее.

Я не хочу рядом с ней находиться.

Она следует за мной, как мелодия, что никогда не покинет моей головы.

Я хочу вырвать ее.

Я хочу вырвать и ее тоже.

Я хочу вырвать ее с мясом.

— Пожалуйста! Прошу вас! Обратите внимание на меня!

Я окружена смехом.

Я окружена танцем.

Куда я ни поворачиваюсь, повторяющийся мотив становится только громче и громче.

Я не могу заткнуть его даже насилием и огнем.

— Меня зовут Лира! Ради любви Селестии, пожалуйста, послушайте меня! Я настоящая!

Вот есть глаза, и вот их нет.

Единственное, что постоянно — свет, но вот, вскоре он уже проглочен всепоглощающей тьмой.

— Я настоящая!

Мое пробуждение сопровождалось криками. Стена деревьев дрожала от моего голоса, эхом отражая мою агонию под звездным небом. Я металась, катаясь по палым листьям и траве, мокрая насквозь, погруженная в непроглядную темноту, пока луна не нашла меня. Даже тогда я не могла перестать шуметь. Миллион невидимых забытых существ кричал в ночи; и я была одной из них.

Остановившись от нехватки дыхания, я осознала, что я оказалась не там, где была до того. Это не мой погреб. Свет фонаря исчез. Звуковые камни пропали. Я находилась посреди леса, окружена нависающими яркими стволами деревьев. И «Плач Ночи»…

Был заменен.

— Ыыыхх… Селестия! — я обхватила мой череп и стиснула зубы, вспахивая носом влажную землю. Я ползала по земле вся мокрая, но это не был мой пот. Откуда эта мерзость? Из какого скрытого от глаз океана я вынырнула? И эта мелодия… эта новая, инфернальная мелодия.

— Благая Селестия, нет, — хныкала я. — Только не новая элегия… Только не восьмая!

Неловко, я вскочила на копыта, только лишь для того, чтобы поскользнуться и рухнуть в огромную лужу. Мое тело закричало. Я снова замерзала. Холод был в десять раз хуже, чем в Вечносвободном, и даже больше: я была обнажена.

Мои ноги были подобны отросткам лишенного чувств призрака; я путалась в собственных копытах. К тому времени, когда я смогла перейти на легкую рысь, я по-прежнему не знала, куда я иду. Я не видела ничего, кроме бескрайнего моря деревьев, сияющего в бледном свете луны, подобно белесым бедренным костям, воткнутым в землю: столь же стерильным и безжизненным. Лишь по чудесной случайности я наткнулась на грунтовую дорожку, благодаря которой я поняла, куда идти. Я шла, спотыкаясь, оставляя на тропинке капли влаги, стекающей с моей шкуры. Что это? Где я была?

Я нашла свою хижину и сразу же влетела внутрь. Мне потребовалось три долгих минуты, проведенных в каменной неподвижности, прежде чем я нашла достаточно сил в своих ногах, чтобы разжечь огонь. И когда я зажгла его, я не заботилась о скромности. Я бросила в пламя десяток цельных поленьев и уселась перед камином, закутавшись в целое море одеял.

Там, у очага, я дрожала в течение всей этой ночи агонии. Сон был для меня невозможен, никакой отдых был невозможен. Дрожь сотрясала мое тело так сильно, что я боялась, как бы мой позвоночник не протер мне кожу насквозь. Я молилась о приходе дня. Я устала от этой тьмы. Я устала от непрерывного ожидания, от непрерывной борьбы с безымянными напевами в тщетной попытке найти смысл в моей болезни одиночества.

Когда серый туманный свет утра потек сквозь окно, я оглядела себя. Моя шерсть по-прежнему была насквозь мокрой. У этой жидкости не было ни цвета, ни запаха, ни, как я храбро убедилась, вкуса. Я, конечно, только предполагаю, но получается, что промочило меня ни что иное, как обычная чистая вода. Но почему?

Что случилось со мной посреди исполнения? Почему меня переместило вглубь леса? В этом состоит предназначение Плача? Неужели это все, что все мои труды мне должны были принести? Неужели это то, что разгадка симфонии Принцессы Луны могла мне предложить?

Только по наступлении полудня я решилась выйти наружу. Неприкаянно, я вошла в погреб под выстроенной мной лачугой в страхе обнаружить какие-нибудь свидетельства произошедшего. Но я не обнаружила ничего: ни следов, ни царапин, ни вообще каких-либо подсказок, указывающих на природу того, что утащило меня в темнейшие глубины ночи. Я нашла свою лиру там, где я ее оставила. Мои звуковые камни утратили зачарование. И, среди прочего, я нашла свою толстовку… совершенно сухую, лежащую плоско на полу… там, где мое тело упало посреди исполнения последней композиции.

По крайней мере, она была последней. Теперь же моя голова полнилась чем-то совершенно иным, чем-то ужасно, омерзительно новым. Оно наполняло меня страхом больше, чем «Прелюдия к Теням». Оно промораживало меня до костей безжалостнее, чем «Лунная Элегия». Моя память уже впитала достаточно для составления первых десяти аккордов, и я могла бы их записать, если бы хотела. Но я не могла себе этого позволить.

— Но ведь если ты так изо всех сил стараешься раскрыть тайну этих мелодий, что же тебя останавливает от составления этой?

— Может, потому что меня уже тошнит от этой погони вслепую, единственной наградой за которую являются лишь обмороки, замерзающая кровь и мигрени! — рыкнула я, хлопая пыльные книги на библиотечный стол и неуклюже пытаясь выдернуть записную книжку из седельной сумки. — Быть может, это оттого, что уже тринадцать Богиней проклятых месяцев я задаю себе вопрос — а стоит ли оно того?! Непохоже ведь, что я куда-то продвигаюсь! Непохоже, что я… ыыых!

С сердитым криком я швырнула записную книжку в стену и грохнула копытами по соседней книжной полке, громко подчеркивая тем самым свои слова.

— Все это кажется таким бессмысленным! Зачем я вообще с этим мучаюсь… — я остановилась на полуслове, осознав, что дрожу теперь не только я. Я глянула в сторону собеседника.

Спайк смотрел на меня, нервно теребя кончик своего хвоста. Встретив мой тяжелый взгляд, библиотечный ассистент отвел глаза, будто чувствуя вину за то, что не разделяет боль этого инфернального единорога.

Мое сердце сжалось. Я вспомнила день, когда Твайлайт Спаркл впервые показала его мне, малыша, едва вылупившегося из яйца, — в равной степени как дар Принцессы своей новой ученице, так и дар жизни самой по себе. Перед моими глазами вновь предстал маленький детеныш, которого я однажды держала, напуганного и непонимающего, в моих передних ногах посреди Праздника Летнего Солнца. Жизнь — слишком драгоценная штука, чтобы подвергать ее нападению чего-то столь сокрушительного, и не один, а два раза подряд. Я мгновенно утихла, успокоив себя глубоким вдохом и улыбкой молодому дракончику столь искренней, сколь я смогла из себя выжать.

— Извини. Тебе… тебе ни к чему слушать мои жалобы. Ты только лишь пытаешься мне помочь. Я просто столь расстроена, что у меня от этого голова болит, и… и…

Я содрогнулась. Мои глаза закрылись сами собой. И вновь тьма была столь знакомой — горькая чернота родины черных песен. Они преобразовали меня в нечто лучшее, как мне теперь кажется. Они стесали прочь неприятные черты того единорога, которой я была когда-то. Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое, я не могу сказать, чтобы хотела бы туда возвращаться. Я даже близко не горжусь той кобылкой, которой я когда-то была. Я постоянно стремлюсь раскрыть характер кобылы, которой я, надеюсь, когда-нибудь буду, чтобы та, кто покинет эту тюрьму забывчивости, гордилась собой, была кем-то, кого стоит помнить. Но все это лежит на границах тьмы. Я вижу ту же единорожку, дрожащую в одиночестве перед углями умирающего пламени. Я задумываюсь — перевесили ли те вещи, которых я достигла больше чем за год проб и ошибок, то, что я утеряла или утеряю навсегда? Прямо как слова, что соскальзывают беззащитно с моих дрожащих губ…

— Просто я так одинока… — прошептала я. Я не могла сдержаться. Я не хотела сдержаться. — Просто я так одинока, и это так тяжело… это очень тяжело, пытаться это все изучать. Даже заручившись помощью всего мира, я все равно сама по себе. Мне суждено быть одинокой в раскрытии этой симфонии, и у меня нет никого, к кому я могу обратиться. Хотя когда есть возможность, я стучусь в каждую дверь, что попадется мне на глаза. Я… я не знаю, понимаешь ли ты, каково это — чувствовать такой холод, когда тебя окружает столько тепла. Это… тяжело иногда, и я приношу извинения. Извини меня за срыв. Ты молод, ты любим, и ты благословлен возможностью иметь собственный дом. Тебе ни к чему слушать все это.

Я вздохнула, склонившись над книгами — над сакральными реликвиями запретных языков, что вновь оказались вытащены на свет для внимательного изучения.

И тогда слова Спайка просочились сквозь завесу моих мыслей, застав меня врасплох.

— На самом деле… эм… мэм… р-разрешите мне сказать, но типа вроде как я вас понимаю.

Я глянула на него в любопытстве. Я молчала.

Он, казалось, тоже хотел бы смолчать, но сдержаться у него получалось куда хуже, чем у меня.

— Я знаю, что я любим. Я знаю, что у меня есть дом. Но это не влияет на то, кем я являюсь, — он застенчиво улыбнулся. Улыбка его была вымученной; он крутил своими пальцами кончик хвоста, будто силясь найти подходящие слова. — Я дракон, детеныш фиолетового магического существа. Даже сама Селестия говорила мне, что я — единственный известный представитель моего народа. Я… я действительно благодарен Твайлайт Спаркл и многим другим пони, что приглядывают за мной. И сейчас, я знаю, что они очень обо мне заботятся. Но… Но я никогда не смогу заставить их понять, что это значит — быть мной. Я не уверен, смогу ли я когда-нибудь узнать хоть что-нибудь, что я должен знать о себе, ну или о драконах в целом, если о том говорить. Но это меня не останавливает в поисках истины. Может, не сейчас, может быть, когда я стану старше — я вложу в эти поиски все, что у меня есть. И хоть я знаю, что Твайлайт с радостью мне поможет, но мне, на самом деле, не кажется, что она сможет, понимаете? — он тихо шмыгнул носом, но его уверенная улыбка была храбрее, чем та, что я когда-либо смогу изобразить сама. — Иногда, впрочем, мне кажется, что быть одиноким — это нормально. Если нам нужны другие пони для того, чтобы понять, кто мы такие, то… ну… мы тогда не будем самими собой, не так ли?

Я вымученно ему улыбнулась. Вытянув переднюю ногу вперед, я положила ее на его фиолетовое плечо.

— Спайк, я не сомневаюсь, что ты сможешь себя познать. И если ты обнаружишь что-нибудь, что хоть чуть-чуть столь же искреннее и доброе, как то существо, что стоит сейчас передо мной, то… ну… я не удивлюсь.

Нечто пролегло между нами связующей нитью. Я благодарна за это, потому что слезы, что уже почти начали скапливаться в его глазах, стремительно высохли.

— Твайлайт всегда мне говорит, что я должен быть верен себе. Я привык считать это сопливой чушью, но мне кажется, это просто ее способ сказать мне, что, бывает, приходит время, когда мы можем помочь себе только сами. Это, должно быть, довольно сложно — встречать жизненные испытания лицом к лицу, в одиночку, но… ну… в противном случае все было бы довольно скучно, как думаете, а?

Он хихикнул над своей попыткой вывести мораль. Я растерялась поначалу, но часть меня, та часть, что была на тринадцать месяцев старше другой половины, с легкостью поняла это детское заявление.

— Да, — прошептала я мягко, расслабляя его шипы нежной улыбкой. — Да, это действительно было бы очень скучно.

— Итак… эм… — он прочистил горло в попытке вернуть разговор к пыльным томам, покоящимся перед мрачным единорогом. — Древний Мунвайни. Хех. Думаю, вам пригодится помощь с переводом? У меня где-то на другом конце библиотеки лежит античный лексикон.

Я знала, что произойдет, едва он отойдет от меня.

— Нет. То есть… если хочешь, просто побудь со мной еще немного, — сказала я тихо. Я глубоко вздохнула, потеребив рукава толстовки, пока мои глаза искали что-то в далеком холодном месте, глубоком и тайном. — Некоторые из нас одиноки по выбору. Другие же…

Раздался стук в дверь домика-дерева.

— Входи. Войди же, чужак или друг, входи за порог. Ибо зелья, что есть у меня, любой излечат порок.

С глубоким деревянным скрипом двери, я вошла в дом зебры. Я немедленно опустила оба капюшона с рога и храбро заговорила в ледяном воздухе:

— Это вы — мисс Зекора?

— Да, да, — проговорила она, внимательно вглядываясь во множество свитков, присланных ей с ее родины. — В домах Понивилля мое имя известно. По пони словам, лекарство мое порой бывает чудесно.

— Ну, я ничего про то не знаю, но кое-какой пони послал меня сюда, чтобы я вам дала кое-что.

— О?

— Ага. Эти штуки нашли лежащими посреди центра города, и ни один пони из этих мест на них не претендует. Мы решили, что они… ну… единственной в округе кобылы с гривой ирокезом, улавливаете?

— Боюсь, яснее вы выражаться должны, — Зекора свернула свои свитки и бросила на меня подозрительный взгляд с другой стороны деревянного атриума. — Что за интересные штуки тобой в мой дом принесены?

— Э… — я бесстрастно развернула сверсток, и протянула для ее изучающего взгляда пару барабанов. — Эти предметы значат для вас чего-нибудь?

Я сохраняла безразличное лицо. Я ждала.

На мгновенье, я могла была поклясться, что полоски на шкуре Зекоры будто бы побледнели. Ее рот распахнулся и она на заплетающихся ногах медленно подошла к удерживаемым мной предметам. Шепот сорвался с ее губ — без сомнения, тонкая ниточка ее родной речи. Наконец, она сглотнула и воскликнула:

— Частичка Зебрахарской души — сушеная солнцем на барабане петля. Тенями клянусь, не видала подобных вещей с тех пор как была я мала.

Я понимающе на нее покосилась.

— Значит, я была права. На них просто ставить печать «зебра» больше некуда, а?

— Можно сказать, так и есть, — запинаясь, сказала она, держа копыто у груди. — Ценность их для народа родного мне и не счесть.

Нечто разгорелось на ее лице — милая улыбка, выкованная множеством воспоминаний, мелькнувших в ее голубых глазах, что глядели на барабаны и, одновременно, будто насквозь них.

— Братья и сестры мои играли на них, когда я была лишь дитя. Одна только память о них силой и юностью полнит меня.

— Ага. Ностальгия — штука такая.

— Но присутствие их поистине с толку сбивает меня, — заявила она с растерянным выражением лица. — Как же пони может наткнуться на них вот так, среди обычного дня?

Я бросила взгляд на дальний угол ее рабочего места. Глаза мои задержались на деревянной резной панели — как на далеком закате, тепло которого не можем мы обе ощущать более на своих шкурах в этом холодном царстве. На самом деле, я сделала эти барабаны сама — точно так же, как создала все инструменты, как классические, так и нетрадиционные, что висят сейчас на стенах моей хижины. Иногда одиночество отчасти значит поиск смысла одиночества. И стоя там, практически замерзая до смерти в присутствии этой зебры-отшельницы, я обнаружила нечто куда более сакральное, чем забытый напев.

— Что ж, и куда более странные вещи случались, — легкомысленно заметила я. — Как бы то ни было, ни один пони в городе их не желает. По-видимому, вам они подходят лучше всего.

Зекора закусила губу во внезапном приступе меланхолии.

— Что случилось? — спросила я, изображая беспокойство. — А, точно. Пони в городе говорят, что вы шаман. Дайте угадать, ваши обеты запрещают вам играть музыку, или что-то в этом духе?

Она помялась слегка, хоть и не в силах оторвать взгляд своих голубых глаз от предлагаемых ей чудесных инструментов.

— Должна признать свое я смятенье, ибо в работе, а не игре вижу я свое предназначенье. К чему же еще мне работать в чуждой стране, если не для поисков тайн мировых взглядом извне?

— Мисс Зекора, я содрогаюсь от мысли, что ищущий знаний забывает о поисках себя.

Она ничего на то не ответила и лишь печально повесила голову.

Тем не менее, я улыбалась.

— Что ж, если вам нельзя играть то, что столь дорого вам… — я проковыляла к деревянному табурету и уселась на него. Чудесным образом дрожь прекратилась, а потому я с наслаждением встретила этот драгоценный момент, занеся пару копыт над барабанами-близнецами. — То, наверное, ничего плохого не произойдет, если попробует кто-то другой, чтобы вы смогли хотя бы насладиться знакомыми звуками?

Она разинула рот, глядя на меня так, будто я загорелась.

— Неужели правду вы мне говорите? Что зебрахарских ударных искусство в себе вы таите?

— Хммм… Должно быть так и есть, раз вера в это так исказила ваши рифмы, — подмигнула я ей и указала на другой табурет. — Присаживайтесь. Всякая хорошая музыка создана, чтоб ее слушать не в одиночку. Даже шаман может позволить себе время от времени компанию, не так ли?

Она улыбнулась, и влага в ее глазах была подобна оной у юной очарованной кобылки. Зекора устроилась напротив меня, с лицом, полным света и веселого нетерпения, когда я только начала исполнение ритуального напева, что я разучила довольно давно — аккомпанируя ритмом барабанов, который я освоила до мастерства благодаря времени, терпению и одиночеству. Мы с ней сошлись — одинокие души в чужеродном холоде мира, для того, чтобы насладиться чем-то, что давно утеряно для нас обеих. И хоть мы, возможно, и не достигли какого-либо прогресса, мы все же напомнили себе (пусть и кратко), о том, чем же этот прогресс вообще является.

Однажды я излечу свое проклятье. Может, это потребует возвращения к отрывкам «Плача Ночи». Может, это значит сведение воедино кусочков новой мелодии в моей голове. Может, мне придется взяться за исполнение этой элегии, или еще десяти новых, или даже тысячи. Вдруг оказалось, что длина лежащей впереди дороги ничего не значит. Друзья ждут меня со всех сторон, и пусть они не знают моего имени, я вижу и слышу, как мой дух отражается в них — в их тепле и в их искренности. Мечта об их глазах, глядящих на меня, и о том, что однажды я не утеряю этот взгляд, хранящий мою душу, ни на единый день — ее я буду преследовать с радостью, ибо существует ли другая движущая сила, побуждающая продираться сквозь морозные глубины этой вселенной?

В этой жизни мне гарантирован хотя бы один друг.

И пока я верна себе, я могу быть верной и для всех остальных.

V — Индустрия

Дорогой Дневник,

Что это значит — быть проклятой? Что же это в действительности значит? Значит ли это, что меня ограбили? Значит ли это, что я еще владею чем-то, что будет еще только украдено у меня? Испытала ли я уже самое худшее из того, что жизнь может на меня обрушить, или я просто лежу беспомощно, в ожидании самой темной, самой жестокой последней усмешки судьбы?

Это так просто — жалеть себя. Я не могу не мусолить в своем сознании эту жалость каждый день. Какое-то время я боялась, что если позволю подобным мыслям окопаться в моей голове, то я паду так низко, что буду творить дела в равной степени отчаянные и жалкие, что только будут ранить те призрачные тени друзей, которыми я, как себе воображаю, постоянно окружена.

И тогда я сталкиваюсь с душами, поразительными, вдохновляющими душами, каждая из которых была рождена с возможностью сиять, как сияла когда-то я. Только вот даже несмотря на то, что они не были магическим образом лишены возможности достичь величия, они, как я вскоре осознала, тоже не в силах оказались превозмочь самих себя. В конце концов, что есть жизнь, как не сложная игра, в которой есть одновременно и победители и побежденные, и при том недостаточно очков для того, чтобы спокойно удовлетворить обоих?

На самом деле нельзя отрицать, что я — пони без какого-либо реального будущего. И пока я, каким-то образом, не сумею раскрыть и обуздать магическую силу элегий, являющихся толстыми черными стенами моей невидимой тюрьмы, я не могу лелеять надежду на что угодно, кроме будущего, укрытого пеленой забвения, неясности и пустоты.

Что же можно сказать о тех, кто окружает меня? На самом деле, пони всегда были прокляты, с самого начала времен. Но проклятье их — не ледяной купол амнезии, но прозрачная сфера невежества, что постоянно угрожает нашим мечтам и нашему вдохновению, начиная от гениальных идей, с которыми они приходят, кончая отчаянными попытками их выражения.

У меня, по крайней мере, есть надежда, которой, похоже, нет ни у одного другого пони. Как только я покончу с этим проклятьем, я верю, что тут же вернусь к реальному существованию. Тем не менее, судя по моему опыту, в мире живет множество кобыл и жеребцов, и все они — чуткие сердца, что никогда не смогут жить столь ярко, сколь того желали бы, как бы сильно они ни пытались. Какое решение должны достать они из жеребьевочной шапки? Какая серебряная пуля сразит зверя, что пожирает их художественное начало, сразит столь же легко, как мне удалось освободиться от своего?

Нет. Я не проклята. Я просто менее благословлена, менее полирована, менее сияюща, чем те, кто окружает меня. Со временем, я верю, что оживлю то, что умерло во мне. Я верну свет моему блеклому существованию. И все же, как далеко бы я ни продвинулась, если продвинулась вовсе, я не могу отбросить надежду; я не могу перестать мечтать о том, что каждому, кто меня окружает, однажды улыбнется та же удача.

Когда я вошла, у меня над головой звякнул дверной колокольчик. По богатому интерьеру магазина мод прокатилась нежная мелодия. Вскоре, впрочем, этот небесный перезвон был оттенен выразительным голосом, что сам мог похвастаться не менее певучим тоном.

— Добро пожаловать в Карусель-Бутик, где всякое одеяние — chic, unique et magnifique[21].

Я не могу сдержать улыбку. Поистине, это потрясающе утонченное приветствие, насколько я вообще могу судить по своему опыту.

— Простите… — я заговорила столь мягко и вежливо, как только могла. Прошло уже около недели с тех пор как я исполнила Плач Ночи. Я почти восстановила свои нервы, а потому вновь была рада выйти на публику. Ласкающие глаз занавеси и запах чистых тканей убаюкали мой дух, когда я со своей грубой седельной сумкой и непритязательной толстовкой вошла в это роскошное заведение. — Мне сказали, что здесь работает кобыла по имени Рарити. Могу ли я поговорить с ней?

Давным-давно, я установила себе простое правило «приветствия» для пони, которых я уже неплохо знала. Исключительно для простоты процесса, изображение неведения оказалось полезной привычкой: мне не хотелось никого пугать обращением к ним сходу по имени. Уже очень долгое время я ни разу не сомневалась в необходимости этого моего жизненного принципа.

— О, дорогая, но вы и так говорите с Рарити. Единственной и неповториииимой, — она укорила меня как принцесса, отчитывающая нерадивого слугу. И в то же время у ее голоса была некоторая музыкальная сторона, как будто она специально подчеркнула сатирой саму идею подобной снисходительности.

— Ах, только послушайте, что я говорю, — воскликнула она, подавив смешок. — Приношу извинения, мэм. Клянусь, наверняка есть поговорка насчет работы над прекрасным платьем, когда внутри все поет. Это как закупаться продуктами на голодный желудок. Только напрашиваться на неприятности, хмм? Хмм-хмм-хмм…

Снаружи был прекрасный день, и это я могла сказать уже только по одному сиянию, что сочилось на стены сквозь ажурные окна этого заведения. Упомянутая белая единорожка вертелась вокруг бального платья, которому еще предстояло пройти долгий путь, прежде чем стать атласным шедевром. Тон голоса Рарити соответствовал игривому художественному настрою ее нынешнего проекта. Я, можно сказать, ощутила себя преступницей из-за того, что вмешалась в это действо.

— Ни к чему извиняться, — сказала я с улыбкой, стоя позади нее. Я вытянула шею, косясь на ее фигуру, будучи вдруг притянутой любопытным зрелищем ее работы. Есть в мире вещи, способные неожиданно поглотить все внимание. И Бутик Карусель пропитан атмосферой волшебства — мне казалось, я попала на родину всех магических вещей.

— Я слышала в городе о ваших талантах и мастерстве, — воскликнула я, сопротивляясь дрожи достаточно для того, чтобы не подавать виду. — И мне интересно, не желаете ли вы заработать еще несколько битов?

— За какую же работу, позвольте поинтересоваться? — тихо произнесла Рарити, не оборачиваясь. Она добавила еще одну голубую ленту на край расклешенной юбки голубого одеяния. Она была неразлучна со своей работой; я — лишь терзаемый любопытством спутник на орбите священного для нее проекта. — Как бы я ни хотела избежать того, чтобы показаться пренебрежительной по отношению к новым фантастическим возможностям, я иногда бываю перегружена крайне внушительным списком заказов. Если вы действительно слышали обо мне в городе, то, не сомневаюсь, вы уже осведомлены о моем в последнее время довольно строгом расписании встреч. Загляните на рецепцию[22], дорогая, там вы найдете очень детально проработанный список с условиями, по которым я принимаю заказы.

— О, я хочу вовсе не платье, — сказала я с нервной улыбкой.

Она слишком сильно дернула ленту, чуть не порвав нитки свежих швов, которыми та крепилась к платью. Даже не глядя на нее, я буквально ощущала, как она часто-часто заморгала.

— О? — ее голос слегка надломился. Комната потускнела на кратчайший момент. — Если не платье, то что же тогда, позвольте спросить?

Я решила быть настолько прямолинейной, насколько возможно.

— Я слышала, что ваш особый талант — работа с драгоценными камнями, — мой взгляд пробежался быстро по ее сапфировой Метке, пока я теребила неловко свою седельную сумку. — Пони сказали мне, что вы хороши в обнаружении и зачаровании по-настоящему редких драгоценных камней.

— С-сказали, вы говорите? — ее голос был лишен выражения, напоминая собой гладкую ткань ее неоконченного платья. Она застыла на месте, будто глядя сквозь свою работу. — Что ж, эти пони определенно честны. Что же вам нужно, мисс…?

— Лира Хартстрингс. И мне нужно кое-что зачаровать, — сказала я. Чувствуя холодок в воздухе, не идущий от проклятья, я добавила с улыбкой: — И я не хотела бы без необходимости обращаться к каким-либо другим мастерам в городе. Я слышала, что вы — лучшая, так к чему мелочиться?

— Хмммм… — она медленно и изящно повернулась, чтобы посмотреть на меня, и улыбка на ее лице возникла столь же легко. — Говорят, я лучшая? Что ж, полагаю, это что-то то значит.

— Но… я не знала, что вы так заняты, — сказала я, слегка поежившись смущенно. Я давно уже поняла, что я всегда буду занозой в теле этого города. Что бы я ни делала или ни говорила, ситуация всегда даже близко не остается столь же безмятежной, как до моего появления. — Вы работаете над чем-то действительно прекрасным. Я не хочу нарушать ваше сосредоточение подобным жалким запросом.

— О, дорогая, гоните подобные мысли! — она немедленно бросилась ко мне так, будто я была качающимся на краю лестницы, готовым упасть, маленьким жеребенком. Я внезапно стала самой важной персоной в ее мире. Я не слишком-то ожидала такого эффекта, а потому мое сердце екнуло. — Не хотела бы я излишне рисоваться, а именно этим я это и считаю, но я могу зачаровывать камни буквально не глядя. Среди прочего, это дело только помогает мне лучше сосредоточиться, так что, по сути, это положительно скажется на моей работе над платьем! А теперь… кхм….

Она царственно мне улыбнулась. В ее глазах сияли искорки, что их не покидали. Я вдруг поняла, откуда она взяла свой вкус к красоте.

— И о скольких же каменьях идет речь, мисс Хартстрингс?

Я заглянула в седельную сумку. Все четыре звуковых камня, что продала мне Зекора несколько дней назад, совершенно лишились зачарования. Если, исходя из предположения, что мне хватит храбрости, я вообще надеюсь исполнить застрявшую у меня в голове новую мелодию, то я не добьюсь решительно никакого прогресса, пока не заряжу все четыре камня до их полной магической силы. И чем скорее я верну их к изначальному великолепию, тем скорее я снова окажусь в погребе, и буду исполнять элегии, бросая свою душу в темные глубины бездн тайны, холода и теней…

— Только один камень, — сказала я ей. Я достала один темный кристалл из сумки и поднесла его телекинезом к кобыле. — Я работаю над кое-какой новой композицией, и мне не помешает мана-батарейка поблизости, чтобы… чтобы… ну…

— Чтобы поймать ту особую искорку вдохновения? — Рарити мгновенно выхватила камень, как будто он принадлежал ей самой с самого начала времен. Она повертела его телекинезом перед глазами под разными углами, изучая взглядом эксперта. — И не говорите. Я очень хорошо знаю, каково это чувство. Единорог зачастую является отражением своего окружения. Нередко я практически жалею тех, кто не благословлен возможностью контакта со щедрыми энергетическими нитями нашего сверхъестественного мира. Вы когда-нибудь слышали о Хойти Тойти? Воистину, настоящий бриллиант в серой массе кутюра земных пони. Широко ходит легенда, что он якобы создал свой первый успешный модельный ряд, работая в деревянной лачуге на окраинах Лас Пегасаса. Ха! Можете в это поверить?

— Оххх…

— Хммм… Охохо, теперь я понимаю, почему вам пришлось прийти к самой-самой лучшей зачаровательнице камней во всем городе, — сказала она, игриво подмигнув мне. — Бедняжка через многое прошел! Он теперь, можно сказать, годится только на то, чтобы подпирать дверь! Что же вы, дорогая с ним делали? Вызывали с его помощью Виндиго из небытия?

Я закусила губу. С боем я прорывалась сквозь свежую волну воспоминаний, всех как одно очерченных морозом и тенями.

— Скажем так, я не такой уж среднестатистический сочинитель музыки, — тихо произнесла я в итоге. Мои уши дернулись, когда я попыталась вытрясти мелодию из своей головы хотя бы для того, чтобы добавить ровности звучанию моего голоса. — Иногда мне приходится достигать великих глубин — глубже, чем история помнит — для того, чтобы восстановить священнейшие из баллад, утерянных для нас. Я верю, что существуют песни, значащие для народа пони так много, что мы более не способны удержать их в памяти, и процесс их нахождения требует от меня куда больше, чем только лишь один мой талант. Он требует так же и много… эмм… магической энергии. Это… не слишком, случаем, бессмысленно звучит на ваш взгляд?

Я поморщилась, не таясь. Я уже собиралась покинуть Карусель и попытаться повторить всю эту встречу заново на следующий день.

Но нечто, что могло быть утеряно, оказалось вовремя спасено любезностью Рарити, и только ею одной.

— Что для меня очевидно, дорогая, так это что передо мной художник, ищущий красоту, и это нечто, что я без единой задней мысли глубоко уважаю, — она улыбнулась мне поверх тусклого драгоценного камня. — Я тоже питаю глубокое восхищение перед классицизмом. Если бы я могла изобрести машину времени и отправиться в эпоху Старсвирла Бородатого…

Она поднесла ко лбу копыто и описала взглядом круг по потолку бутика.

— Оооо, звезды, сколь много было утонченных произведений дизайна брошено на съеденье голодной моли и обречено на горькое увяданье в веках! Если бы я только могла вернуть в наши дни хоть одну иллюстрацию, я бы возродила в современной Эквестрии истинный вкус и элегантность. Но, увы… — она вновь сосредоточилась на темном камне и любяще прошептала, будто лаская отражение, кроющееся под ониксовыми гранями. — Для чего же еще мы живем наши жизни, если не для того, чтобы изобретать, вдохновлять и просвещать?

Я сглотнула и неловко улыбнулась.

— Не могу сказать, что я хоть чуть-чуть столь же творчески одарена как вы, мисс Рарити. Я просто историк.

— Чушь! Не недооценивайте свои способности! — она улыбнулась мне. — Никто не может быть на самом деле только лишь придатком прошлого. У нас у всех есть будущее, которое мы строим все вместе, каждый в своей уникальной, особой манере, разве не так?

Я отвела от нее взгляд. Стены здесь были усеяны в случайных местах сияющими каменьями и зеркалами. Куда бы я ни поглядела, я видела белую шкурку Рарити и ее фиолетовую гриву в отражениях этого сверкающего калейдоскопа. Моих цветов не было видно нигде.

— Я не слишком-то загадываю на будущее, — в конце концов пробормотала я, и снова глянула на нее. — Разве это такое уж преступление — жить в настоящем?

— Мой опыт мне говорит, что святые и преступники зачастую разделяют подобный взгляд, так что к чему на это налегать, хмм? — легкомысленно отметила она, затем прочистила горло. — А теперь, дорогая, насчет… возвращения великолепия вашему когда-то великолепному драгоценному камню…

— О, эм… — я переступила с ноги на ногу. — Я знаю, сейчас он не слишком впечатляюще выглядит, но это…

— Созданный турами звуковой камень. Поверьте мне, дорогая, я в камнях разбираюсь. Должна сказать, это замечательный экземпляр. Там, где турам не хватает эстетики, они восполняют ее внутренней сущностью. Если бы он был сделан любой другой культурой Эквестрии, то можно было бы и не надеяться его перезачаровать.

— Какая цена будет приличествовать подобной услуге?

— Хмм… — Рарити говорила громким шепотом, подходя к ближайшему окну и, раздвинув телекинезом занавески, пропуская тем самым прямиком в самое сердце бутика сияющий луч полуденного солнца. — Ужасно много времени прошло с тех пор, как я последний раз предоставляла услуги зачарования, если так подумать. Но, если я правильно припоминаю цены, которые я требовала…

Она остановилась на несколько секунд, столь долгих, что я могла лишь только предположить: она просто изображала поиски в памяти, исключительно только для того, чтобы их изображать. Вскоре она бросила умиротворенный взгляд на меня.

— Три бита, дорогая. Вполне подходит, как вы думаете?

Я не могла сдержаться. Я сощурила один глаз, моргая на нее, и помялась, перед тем как ответить:

— Эм… Да. Это… очень щедро с вашей стороны.

— Хммм… Пожалуй, мне это часто говорят, — ее голос задрожал к концу фразы, будто она проснулась этим утром, хихикая, и до сих пор не могла перестать; и воздух тут же засверкал не только от ее искристого телекинеза, которым она перенесла металлический штатив из шкафа. Она сдула с треножника пыль, слегка кашлянув, и установила его прямо перед окном. — О, я рада, что эта штука еще не заржавела. Я очень бы подвела свою семью, если бы из-за меня этот станок оказался потерян.

— Если вы не против, я хотела бы узнать… эм… — я подошла к ней и к ее устройству. — Что именно это такое?

Она издала легкий смешок.

— Вы действительно всю жизнь держали свой рог застрявшим в исторических книгах, не так ли? Я внутри тихо рыдаю каждый раз, когда встречаю единорога, не экспериментировавшего хотя бы с еще одним стилем магии, — она прочистила горло и продолжила, методично устанавливая подлетевшую стеклянную линзу на верхний стержень устройства. — Это, моя дорогая, — селестионный увеличитель. Каждый предмет, что можно в этом мире зачаровать, имеет в себе общий элемент, который практически всегда способен вернуть блеск магии этих вещей без потерь.

Я моргнула и произнесла:

— Солнечный свет?

— Ммммхммм, — напела Рарити, наклоняя линзу и располагая ее под нужным углом так, чтобы сфокусировать тонкий луч усиленного света сквозь кольцо металлических зажимов на вершине установки. — Ее Величество Принцесса Селестия дает нам больше, чем просто тепло и красоту дня. Она дарует нам самую суть своего естества, нечто священное, что было унаследовано ей от самого Вселенского Матриарха. Правильно сфокусировав энергию солнца, мы, можно сказать, берем магию прямо из воздуха.

С напряженным выражением лица, она осторожно, осторожно поднесла магией тусклый камень и плотно его закрепила в полированном кольце зажима.

— Иииии… вот! Ах… Скажите мне, разве могут быть пони одарены чем-то более щедрым, чем свет самой Принцессы?

Я подошла ближе и внимательно уставилась на камень с чутким, жеребячьим любопытством. Поистине, прямо перед нашим взором, унылый вид звукового камня растворялся без следа, сменяясь сиянием, исходящим из центра темного кристалла в ответ на сфокусированный луч света. Оно было тусклым поначалу, но вскоре знакомое изумрудное свечение начало пробуждаться к жизни под гладкой поверхностью камня.

— Это… действительно красиво, — отметила я. — Это как поймать в банку величие аликорна!

— Нет, еще нет, — решительно сказала Рарити. Она отодвинула меня в сторону и подошла к камню так, будто он был алтарем. — Кхм. Теперь начинается моя работа, дорогая.

Она подмигнула мне и только тогда я поняла, что она действительно достойно заработает свои биты. С великим сосредоточением Рарити сфокусировала магическую энергию в своем роге. Еще одно сияние озарило эту часть Карусели, когда она вскоре принялась окружать камень каскадом искр.

Я поняла, что она использует свои таланты для того, чтобы установить на звуковой камень удерживающее заклинание. О том, чтобы повторить что-то подобное, я даже и мечтать не могла. После года изучения каждой посвященной лунной магии книги в библиотеке Твайлайт, я научилась исполнять фантастические приемы, но все равно дар Рарити меня поражал.

— Это… это невероятно, — я, улыбаясь, переводила взгляд с нее на камень и обратно. — И вы, кажется, это делаете с такой легкостью...

— Только потому, что это действительно легко, дорогая. Мммм… для меня, по крайней мере, — тихо проговорила она куда-то в сторону, не прерывая сосредоточения. — Я бы не хотела звучать хвастливо. У нас у всех есть свое место в мире. Я встречала единорогов, которые могут делать подобное в два раза быстрее, и при этом, они запрашивают за услугу в три раза больше. Я изо всех сил стараюсь не быть на них похожей. Истинный талант, в конце концов, служит для того, чтобы зарабатывать куда больше, чем просто деньги.

— Что ж, вы заработали мою благодарность, мисс Рарити, — кратко усмехнулась я, вынимая левитацией три золотых монетки из седельной сумки. — А также мои биты.

После того, как она грациозно приняла оплату в собственный захват, я добавила:

— Хотя, сколько бы я вам ни заплатила, ничто не сравнится с тем, каким золотым кажется сегодняшний день.

— О?

— Я осмелюсь сказать, что вы, кажется, сегодня в прекрасном настроении. Хотела бы я, чтобы все пони были бы в столь же солнечном настрое.

— Разве есть какой-нибудь повод, по которому они не желают в нем быть? — она продолжала зачаровывать камень, бросив на меня взгляд уголком глаза. Ее губы были сложены в улыбку так, будто она с ней была рождена. — Что ж, возможно, только я так говорю. Так уж сложилось, что на меня в последнее время свалилась удача в немалом количестве. Уж простите меня, если слова мои звучат несколько грубо.

— Нет ничего грубого в том, чтобы быть счастливой, мисс Рарити. Могу ли я осмелиться спросить, каков повод?

— Скажите мне… — мелодичный тон Рарити не поколебался ни на мгновенье. — Вы когда-нибудь слышали о Силвер Симс[23]?

Мой взгляд поплыл по богатым украшениям бутика, и у меня не нашлось слов для ответа.

— Не могу сказать, что слышала. Но, опять же… хех… что в имени?[24]

Ее реакция была весьма бурной.

— Однако же все, мисс Хартстрингс! — на какую-то секунду мне показалось, что она может случайно опрокинуть стенд, на вершине которого лежал заряжающийся камень. Она вновь бросила на меня взгляд, и глаза ее были жестки как алмазы. — Это то, что определяет пони! Имя есть сосуд славы и предназначения!

Я не ответила ничего.

К счастью, Рарити не закончила.

— И слава Силвер Симс опережает ее! Она — одна из самых престижных дизайнеров одежды в мире моды Мейнхеттена! Она создавала одеяния высочайшего класса для каждого показа мод в Филлидельфиии и Троттингеме за последнее десятилетие! Она производит роскошные костюмы для регулярного представления на Вечер Теплого Очага в Кантерлоте, и она даже создала самый последний на данный момент дизайн униформы для Вондерболтов!

— Ух ты, серьезная карьера.

— И это еще не все. Эффект, оказанный Силвер Симс на культуру Эквестрии положительно легендарен! И я не могу дождаться возможности поговорить с ней лицом к лицу.

— Еще как, готова поспорить, — сказала я, кивнув, прежде чем встряхнуться, когда внезапное понимание настигло меня. Я бросила взгляд на сияющие чистотой просторы бутика, изысканные платья, выставленные на показ, включая и последний проект Рарити. — Погодите, значит, Силвер Симс приезжает сюда?

— Уииии-хихихихи-Да! — Рарити изогнулась на месте. Я бы не удивилась, если бы у нее внезапно выросли пегасьи крылья, и она бы бросилась накручивать круги под потолком. — Выяснилось, что она едет в Троттингем и собирается остановиться в Понивилле по пути. Хойти Тойти, с которым, у меня, кстати, хорошие деловые отношения, кхм, смог с ней поговорить и лично порекомендовать ей заглянуть в мой Бутик! Сама Силвер Симс! Божественная королева моды! Заглянет сюда!

Она, казалось, была на грани обморока. Луч магического света мигнул в глубинах звукового камня, пробуждая ее от приступа восторгов.

— О, но это все только лишь моя маленькая жизнь. Я просто себя чувствую так… так… пузыристо, как сказала бы Пинки Пай. Прошу простить меня за то, что я не могу сдержать своего возбуждения.

— Похоже, у вашего возбуждения более чем уважительная причина! — сказала я с улыбкой. Она поднесла мне левитацией заново зачарованный камень, и я с благодарностью его приняла. — У вас, очевидно, отличный вкус к красоте. Не сомневаюсь, что мисс Симс с удовольствием посмотрит ваши работы.

— Что?! — ахнула Рарити, резким и помертвевшим голосом. Она пренебрежительно махнула копытом на просторы своего бутика. — Вы имеете в виду эти жалкие попытки в создании повседневной одежды?

Я бросила взгляд на ряды изящных сверкающих платьев, выставленных на показ.

— Они, на мой вкус, очень милы и впечатляющи…

— Вот именно! — она вяло прошла мимо меня, обращаясь к унылым манекенам, внезапно ее окружившим. — Если я хочу впечатлить кого-нибудь наподобие Силвер Симс, то мне нужно нечто большее, чем просто очень милое и впечатляющее! Мне надо нечто космического масштаба! Мне нужно выудить сверхъестественные способности, которые моя фантазия может предложить, из абсолютно всех уголков моего разума!

Я почувствовала, что оказалась вдруг зрительницей драматического представления театра одной актрисы, и оно стоило каждого потраченного золотого бита.

— Она здесь будет меньше чем через неделю! У меня осталось всего несколько дней на то, чтобы в лоске сделать Бутик достойным своего веса в золоте! Я должна сделать платье что поразит ее, ошеломит ее и отпустит из города лишь с моим именем, врезавшимся в ее разум столь глубоко и крепко, как ее собственное имя выжжено в сердцах каждой уважающей себя модницы отсюда до Голубой Долины!

— Похоже, вы уже спланировали всю свою работу, — сказала я. Я кинула звуковой камень в сумку и, застегнув ее, криво улыбнулась. — Нисколько не сомневаюсь — у вас получится найти время сделать что-нибудь совершенно ослепительное.

— Дело здесь, пожалуй, не сколько во времени, дорогая. Вдохновение — явление столь же спонтанное, сколь и божественное по своей природе. Я тянула свою лямку, работая по спискам заказных проектов, в надежде, что новая идея расцветет на почве повседневности. Увы, положению моему не помогает то, что по большей части мои клиенты делают… хех… весьма плебейские заказы, в лучшем случае. Будто Селестия накажет того пони, что пожелает заказать у меня что-нибудь с огоньком, во что я могу в полной мере вложить свою душу…

— Пожалуй, я этого не знала, — тихо и огорченно проговорила я. — Я почти что даже хотела бы чем-нибудь вам помочь.

— Хммм. Вы мне помогли вполне достаточно, дорогая. Вы мне позволили нести всю эту ерунду как раз тогда, когда оно мне было необходимо, — издав аристократичный смешок, она повернулась, чтобы меня оглядеть.

— Хотя… — она потерла подбородок в задумчивости. — Справедливость возможна будет только если я смогу помочь вам.

Я моргнула.

— Я не понимаю, — возможно, я была еще не в себе после исполнения Плача несколько дней назад. В противном случае мне было сложно найти причину для объяснения моей рассеянности. — Вы и так уже помогли мне с зачарованием.

— Забудьте о светящемся булыжнике, дорогая. Я, должна сказать, не могу не обратить внимание на несколько… теплый тип одежды, что вы для себя выбрали.

А. Ну конечно же.

— А что такого? — я бросила на нее лукавый взгляд. — Дайте угадаю. Она выглядит «поношенной»?

— Да, мягко говоря, — она улыбнулась и наклонилась ко мне, поднеся копыто, но буквально на дюйм не доводя его до моих передних ног. — Эм… если вы позволите…

— Конечно…

Она ощупала рукава, капюшон и всю остальную светло-серую ткань, обходя меня по кругу вплотную.

— Мммм… Да, да, да. Она определенно изношена на манжетах. И, ах, дорогая моя, эти заплатки! Даже если отбросить их неприглядный вид сам по себе, их швы уже начали распадаться! Родная, я знаю, что вы в этой куртке для того, чтоб согреться, но с учетом того, как стремительно она разваливается, я даже не могу представить, как она умудряется справляться с этой задачей!

Я лишь пожала плечами.

— Она вполне неплохо мне служила. К тому же, когда мне бывает холодно, эм, когда мне бывает очень холодно, я знаю и другие способы согреться.

— Одно дело заботиться о своих чувствах, но как же внешний облик?

— Прошу прощения?

— Ваша шкура редкого цвета, и она в этом просто невероятна, мисс Хартстрингс. И вы так хорошо заботитесь о своей гриве. Вы, очевидно, единорог с душой утонченной и благородной. Какая жалость, что вам постоянно приходится заворачивать столь милый образ в сущие лохмотья, — она сделала шаг назад и властно устремила свой рог в небо. — Я настаиваю! Вы совершенно точно обязаны позволить мне сделать для вас что-нибудь новое, что будет служить вам ту же службу, и даже лучше!

— О, мисс Рарити, — я покачала головой. — Правда, все нормально…

— Все, что скучно и обыденно — это нормально до тех пор, пока у нас не появляются средства, чтобы сделать это лучше. Пожалуйста, я обещаю вам, что вам будет лучше, — ее зубы блеснули в чарующем солнечном свете, изливавшимся на нас из окна поблизости. — Я даже не запрошу с вас оплаты! Помимо всего прочего, это ведь, в некотором роде, одновременно позволит мне и поразмять мои ментальные швейные мышцы и сделать вам в итоге подарок, достойный гордого ношения! Разве можно придумать лучший способ отметить прибытие Силвер Симс, чем отдать должное моде в компании столь грациозной кобылы, как вы?

— Прошу вас… — я глубоко вдохнула, хватаясь за края светло серых рукавов, чувствуя, будто цепляюсь за грани столь великого множества тайных, холодных, и в то же время священных воспоминаний одиночества. — Как бы я ни восхищалась вашей щедростью и готовностью оказать мне услугу…

Я кратко содрогнулась. Я получила то, что мне было нужно на тот момент. Мне и так более чем хватает разных вмешательств в жизни этих прекрасных и блаженных в своем неведении жителей Понивилля. У Рарити и так чересчур много дел, и мне не хотелось бы паразитировать на избыточном, в тот момент побочном продукте ее радости. И потому я решила сказать ей правду:

— Но я не могу расстаться с этой курткой, даже если вы, Хойти Тойти и Силвер Симс будете вместе работать над моей обновкой. У меня… у меня к ней в некотором роде особая привязанность. Это подарок, который одна очень добрая пони сделала мне, когда я в том больше всего нуждалась.

— Хммм… Что ж, тогда ладно.

Меня поразило, как легко мне удалось выиграть спор. Я даже, на самом деле, почувствовала некоторое разочарование.

— Я не могу заставить вас разрешить мне что-нибудь сделать для вас, дорогая. К тому же… — Рарити подмигнула мне, шагая к платью, над которым она работала, когда я только вошла. — Я прекрасно понимаю, что нельзя недооценивать силу искреннего подарка. Сентиментальность это, можно сказать, еще одно основное чувство, присущее пони. Я сильно сомневаюсь, что без него мы бы вообще помнили о том, что нас сделало такими, какие мы есть.

Я сглотнула и кивнула в сторону теней, скопившихся в углах бутика.

— Я говорю себе то же самое каждый рассвет.

— Но я никуда не собираюсь уходить отсюда, мисс Хартстрингс, на тот случай, если вы решите вернуться и принять мое предложение, — она добавила еще несколько лент в юбку платья. Ее голос отдалялся по мере того, как она погружалась в глубокое сосредоточение. — Я не могу дождаться возможности произвести впечатление на Силвер Симс, хотя я и очень не хотела бы забывать свою собственную клиентку, пусть даже на кратчайший момент.

Мне потребовалась целая гора усилий, чтобы поддержать жизнь в моей улыбке, пусть даже я и понимала, что она все равно ее не видела в тот момент.

— В этом я ни на минуту не сомневаюсь, мисс Рарити. Я… я желаю вам приятного дня, — я развернулась и пошла без оглядки прямиком к двери. Копыта мои, царапающие плитку пола бутика, звучали громко и чуждо этому месту.

По просторам бутика прокатился мелодичный звон колокольчика.

— Извините, — я прошла в главный зал, таща за собой седельную сумку. — Мисс Рарити здесь…?

— О звезды! — ахнула Рарити. Она взмахнула всеми четырьмя ногами, с трудом накинув глухую черную парусину на фигуру манекена, что стоял на центральном постаменте Бутика. Она тяжело дышала, будто успела пробежать десятимильный марафон, стартовав сразу, едва заслышав первый звук моего голоса. Перед моими глазами предстала картина поля боя, усеянного беспорядочно разбросанными подушечками для иголок, измерительными лентами, швейными иглами и разнообразным многоцветием тканей; посреди всего этого стояла Рарити, закрывая своими объятиями висящее платье. С тех пор, как я в последний раз видела ее, прошла уже практически неделя, и каждый прошедший день тяжким грузом давил на нее, оттягивая мешки под глазами, дергая волоски растрепанной гривы. Стекла рабочих очков отразили мои моргающие глаза, когда она обернулась ко мне, разинув рот. — Я… я д-думала, что заперла дверь!

— И… Извините! — я была искренне поражена. Я всегда боялась, что что-то в этом роде может случиться по вине природы моего проклятья. Иногда меня посещают мысли: быть может, я столь же бестелесна, сколь и невидима? — Вы должны были быть закрыты? Я…. Я не заметила таблички, или чего-нибудь вроде того…

— Ооххх, что у меня с головой творится?! — Рарити закатила глаза, переходя на тихий грудной голос. — Я, должно быть, забыла запереть главный вход, вернувшись с обеда! Мммм… Я просто была так ужасно, ужасно занята. Кхм.

Она встала в гордую и твердую позу, отбросив в сторону несколько упавших на лицо локонов фиолетовых волос, и сказала, продемонстрировав вежливую улыбку:

— Мне невероятно жаль, мисс…

— Хартстрингс.

— Прошу вас, простите меня мисс Хартстрингс, но Бутик, на самом деле, на данный момент закрыт. Я закончила последние проекты моих клиентов два дня назад и больше не собираюсь принимать заказов до следующей недели. Надо мной в последнее время… висит одно важное дело.

— Важное дело? — моргнула я, затем мое лицо осветилось улыбкой. — О, вы имеете в виду это платье для Силвер Симс, которое вы собирались…?

Лицо Рарити побледнело еще больше, если это вообще возможно.

— Вы… Оно… Она… — ее нижнее левое веко начало дергаться. На какой-то момент мне показалось, что она собирается откинуться назад и окончательно лишиться чувств. — Откуда вы знаете о визите Силвер Симс?!

Я мгновенно сжалась.

Ой.

— Это… это кто-то из моих подруг проболталась? — она мигнула, после чего выражение ее лица заострилось как меч. — Пинки Пай. Каким-то образом она всегда умудряется воспользоваться своим языком самым неподобающим образом…

— Эм. Нет. Н-ничего подобного! Я… эм… — я отчаянно искала объяснение. Я по-прежнему не знаю, зачем иногда делаю подобные вещи. Очень сильно сомневаюсь, что чего бы я ни сказала, будь то выдумка или нет, в цельном виде просуществует дольше моего визита к кому угодно. Так к чему тогда искать оправдания? Полагаю, я хочу, чтобы каждая моя встреча с понивилльцами всегда оставалась столь же сакральной, какой она обычно является для меня. — Я-я п-проездом из Лас-Пегасаса, и я там была на показе мод…

— Лас-Пегасас? — угроза на лице Рарити мгновенно рассеялась, едва слово «мода» сорвалось с моих губ. Она даже улыбнулась мне на кратчайшее мгновенье. — Тогда вы, должно быть, знакомы с работами Хойти Тойти!

— Да! Хойти Тойти! И… эм… предположительно, он столкнулся с Силвер Симс и предложил ей заехать сюда…

— И если вы добрались из Лас-Пегасаса до Понивилля за такой короткий срок… — Рарити ахнула чуть слышно, едва мысль невероятного масштаба обрушилась ей на голову. — То невозможно предсказать, когда прибудет сама Силвер Симс! Прямо вот пока мы с вами говорим, она уже может регистрироваться в отеле в центре!

Она заметно изменилась лицом и принялась накручивать панические круги вокруг укрытого парусиной платья.

— О благая Селестия, я еще даже и близко не закончила! Я и так потратила кучу времени! О, что же мне делать?

— Эй! Все нормально! Просто… эм… Просто расслабьтесь! — я помахала ей обеими копытами и мягко улыбнулась. — Силвер Симс ведь состоятельная и влиятельная пони, да?

— О, совершенно верно!

— В таком случае, как и все богатые и знаменитые кобылы, она, скорее всего, никуда не торопится, — я широко улыбнулась и коснулась парусины копытом, чтобы подчеркнуть свои слова. — Уверена, у вас будет полно времени закончить ваш шедевр…

— Нет! — она размытым пятном метнулась ко мне и довольно грубо убрала мое копыто от материала, скрывающего платье. Она прошипела: — Вам нельзя его видеть! Нельзя!

— Эм… Я и не собиралась, мисс Рарити. Если только вы не хотите…

— Даже не обсуждается! — чуть ли не рыча воскликнула она, обнимая громоздкий манекен, будто умирающего питомца. — Ни единая душа в Эквестрии не должна видеть его сейчас!

— О, тогда ладно, — я сглотнула и пробежалась копытом по своей гриве. Я бросила на Рарити тревожный взгляд. — Э… а могу я узнать, почему?

— Почему?! — ее глаза стали как две большие ярко-голубые тарелки. — Почему?! Потому что, дорогая, произведение искусства всегда выглядит жалко и неприглядно на ранних этапах своего сотворения! Я тем самым прямиком обрекаю платье на разгромную критику, если я позволю хоть одному пони увидеть уродливые рабочие куски финального продукта, прежде чем оно получит шанс воссиять! Любая уважающая себя швея никогда не покажет свою работу, пока та не будет близка к завершению!

— Ох. Ну, думаю, в этом есть смысл, — мне надо было просто закончить разговор на этом месте, но от того, что я видела Рарити столь нервной и растрепанной, во рту у меня появился неприятный привкус. Почему я всегда привязываюсь к пони, с которыми я не могу даже позволить себе общения? — Но… я же не Силвер Симс, не так ли?

— Эм… и к чему вы ведете?

Я оглядела темные просторы Бутика Карусель. Половина тех ламп, что светили на прошлой неделе, теперь были погашены, и только одинокий рабочий прожектор освещал платье, над которым работала Рарити, прежде чем я к ней заявилась.

— У меня такое впечатление, что вы засели здесь уже давно, работая над этой штукой…

— Ну конечно же! Силвер Симс скоро приезжает, и я должна сделать все, что в моих силах, чтобы показать ей что-нибудь достойное письма домой. В конце концов, это единственный мой шанс за всю жизнь!

— И за все это время вы когда-нибудь позволяли критическому взгляду, отличному от вашего, судить вашу работу?

Рарити ничего не ответила. Она только лишь моргнула.

Я не обратила внимания на это выражение ее лица.

— Даже своим друзьям?

Она закусила губу почти до крови.

Я мягко улыбнулась.

— Я веду к тому, мисс Рарити, что, возможно, вам не повредит мнение о вашей работе даже на таком раннем этапе, — улыбаясь, я повернулась к ней боком, чтобы она могла видеть мою Метку. — Опыт в написании музыки научил меня, что финальная композиция всегда получается реально красивой, только если я доверяюсь какому-нибудь другому пони помимо меня самой для того, чтобы критиковать меня по ходу творческого процесса.

— Ммммм… Да, — она дышала теперь чуть легче. Казалось, всклокоченность ее гривы сама собой волшебным образом разглаживается по мере того, как она переваривала мои слова. — Да, полагаю, это очень… разумное наблюдение.

— Итак, значит… — я повернулась к ней прямо. — Почему бы нам не выйти наружу, не насладиться солнечным светом, и, заодно не прихватить одну из ваших близких подруг для критического взгляда на платье?

— Мммм. Нет. Н-нет, так мы сделать не можем.

Я моргнула.

— Не можем?

— Девочки… эм… мои друзья — они, конечно, очаровательная компания, но столь многие из них склонны к преувеличению исключительно лишь чтобы меня поддержать… — она медленно прошлась по Бутику. — Бывают времена, когда я рада подобной предвзятости, и даже времена, когда она мне необходима.

Ее челюсти крепко сжались, а в глазах загорелся огонь.

— Но только не сейчас, — после паузы, она снова вскинула голову и, с озарившимся лицом, глянула на меня. — Мисс… Хартрстрингс, так?

— Ээ… Да?

— Хотели бы вы сказать мне, что о нем думаете? — спросила она с сияющими глазами.

Хотела бы сказать то же самое о моих собственных глазах.

— Эм… Ехехех… — я нервно переступила с ноги на ногу, стоя на месте, и помахала передним копытом так, чтобы она смогла лучше разглядеть заплатку на рукаве моей «поношенной» толстовки. — Ответьте честно, мисс Рарити, разве я вам кажусь подходящей на роль знатока того, что принято в мире моды, а что нет?

— Вы — идеальная незнакомка; это достаточная квалификация! — улыбнулась она. С каждым новым вдохом мне все сложнее и сложнее было не замечать надежды, излучаемой всей ее сущностью. — Но что еще важнее — вы, очевидно, будучи единорогом хорошего вкуса, также одновременно прямолинейны и красноречивы. Прошу вас, можете ли сделать мне одолжение? Извините, что беспокою вас этим, но сейчас я достигла дна своей фантазии!

— Но я думала, что это почти что преступление — смотреть на платье прежде, чем оно будет закончено!

— К счастью, дорогая, вы меня только что в этом переубедили!

— Ээ… ага…

— Только для чего вы вообще зашли сюда, позвольте мне узнать?

— Эм… — я открыла седельную сумку и достала второй темный кристалл. — У меня есть камень, который надо зачаровать, и…

— А! Я могу зачаровывать буквально не глядя! Будем считать это равным обменом, хмм? — она практически выхватила парой копыт камень из моего захвата и подтолкнула меня к платью. — Пожалуйста. Будьте хорошей пони, и посмотрите на то, что я на данный момент сделала. Я буду очень вам благодарна!

Сказав это, она нацелила рог и без усилий стянула парусину с запретного для посторонних глаз произведения швейного мастерства.

На мгновенье мне показалось, что те лампы в Бутике, что прежде дремали, внезапно пробудились все разом. Мне потребовалось несколько секунд на то, чтобы понять, что это на самом деле сияющий, алебастрового цвета шелк платья отражал, определенно усиливая собой, скромный дневной свет, текущий из окружающих окон. Верхний воротник платья сверкал рядами бисера цвета слоновой кости. Пояс, пролегающий через середину одеяния, тоже был усеян этими сверкающими шариками. Кант юбки, очевидно, еще не законченный, но, тем не менее, впечатляющий даже на этой стадии, состоял из множества слоев простроченных кромок, подчеркивающих вес ткани.

Полагаю, в отличие от большинства кобылок, я никогда особо не интересовалась модой. Как и у Твайлайт, мой юный нос чаще оказывался зарыт в исторические книги вместо каталогов платьев. Это Мундансер в нашем жеребячьем трио была маленькой принцессой, и, без сомнения, она бы была вне себя от счастья, если бы перед ее глазами предстало столь восхитительное одеяние. Но при этом даже я не могла сопротивляться восхищенному вздоху. Эта работа Рарити была шедевром, достойным особы королевских кровей. Я боялась, что смотря на него слишком долго, спать я пойду в депрессии, ибо что бы я ни увидела бы тем днем впоследствии — ничто не способно было бы сравниться по красоте со стоящим передо мной платьем. Настоящий критик написал бы эссе о нем. А все, что сказала я, было…:

— Оно прекрасно.

— И все? — Рарити, как оказалось, стояла прямо у меня под боком. Я чуть не подпрыгнула от испуга. — Просто «прекрасно»?

— Я… Эм…

— Вы ведь едва посмотрели на него; каких-то десять секунд! Пожалуйста, прошу вас! — ее тело низко склонилось к земле, как будто аристократичная модистка готова была умолять, валяясь у меня в ногах. — Не спешите! Хорошенько осмотрите его! Очень хорошо его осмотрите, и скажите то, что думаете!

Ну ладно…

Сделав глубокий вдох, я подошла к платью, как вежливый танцевальный партнер. Я сощурилась на него. Я ощупала взглядом складки юбки. Я пошла вокруг него кругами. Я обнюхивала его как лев, берущий след добычи. Я постаралась, чтобы мой взгляд оглядел каждый дюйм шелка, пока я не набрала достаточно деталей, чтобы быстро выдать:

— Оно по-прежнему прекрасно.

Я на мгновенье испугалась, что Рарити взорвется.

Я быстро добавила:

— Я-я только что поняла… — я указала на сияющие шарики на поясе платья. — Это… это все жемчуг?

— Ммммхммм. Да. Натуральный как воздух. Прямиком из бассейна реки Голубой Долины! — она широко улыбнулась. Глаза ее как поверхность озера мерцали в такт ее тревожного сердцебиения. — Не пожалела ни бита! Я их хранила на черный день… хехехе… так сказать. Разве они не блистательны?

— И они прекрасно дополняют воротник, — указала я.

— И… И-и-и… — она подскочила ко мне и указала на множество слоев юбки. — И еще больше ждет добавления! Каждые три финальных шва будут ими подчеркнуты! Таким образом получается пять слоев жемчужин!

— Это… это смело… — кивнула я, гладя копытом подбородок. — Экстравагантно, даже. Оно… оно просто кричит об уверенности и красоте… естественной красоте.

— Да! Да! Хихи… кхм, — она успокоилась и заговорила более спокойным голосом. — Напоминает вам кого-нибудь?

Я моргнула. Я поглядела на нее, затем на платье.

— Эм… Разве вам не стоит тогда добавить побольше голубых драгоценных камней, если вы хотите, чтобы платье демонстрировало…

— Хммм? — она покосилась в неловкости, затем закатила глаза. — О, ха! — она легко усмехнулась. — Я никогда не решилась бы продемонстрировать такую нарциссичность! Эм, по крайней мере не в этом случае. Кхм. Подумайте еще…

— Эм… — я почесала голову под моей гривой. — Это платье предназначено для самой Силвер Симс? Я… не слишком знакома с цветом ее шкуры. Он совпадает?

Рарити уставилась на меня разинув рот, будто я только что совершила наглое преступление.

— Вы… вы хотите сказать, что не видите? Не видите того, что я сделала?

Я осмотрела платье, искренне ища подсказки. Все было белым, сияющим, жемчужным и восхитительным. Что еще тут можно сказать?

— Через два дня ведь уже десятое августа, не так ли? — подсказала мне, наконец, Рарити.

Я бросила на нее взгляд, ломая голову в поисках связи.

— Десятое августа… Десятое августа…

Рарити степенно обошла меня, официозно провозглашая:

— Эта дата не только является днем, на который я ожидаю прибытия Силвер Симс, но так же и днем рождения легендарной Платины, Принцессы Юникорнии!

— О… — я моргнула. — О! — я моргнула еще раз, зажмурившись. — Это одна из трех основателей Эквестрии!

— Иииии… — она наклонилась ко мне с сияющей улыбкой. — …первая особа королевской крови, объединившая пять племен единорогов в одну нацию!

Я уставилась на нее. Секунды проходили лишь при звуке дыхания. Ее звучный вздох я ощутила подобно пушечному ядру, врезавшемуся мне в грудь.

— О, дорогая, надо помнить свои корни! — сказала она, дефилируя к платью и указывая на ряды жемчужин. — Каков был подарок Принцессы Платины матриархам-основательницам пяти племен?

— Эм… — озвучила я свою задумчивость, после чего широко улыбнулась, когда ко мне пришло осознание. — Ну конечно же! Она дала им жемчужины, добытые из давно утерянного Сапфирового Озера Долины Снов!

Рарити широко улыбнулась мне как учитель, хвалящий способного жеребенка.

— И когда она дала им эти жемчужины, этот символ ее щедрости и благородства, она объявила новую эру для единорогов, эру, в которой они вложат свои объединенные магические силы в движение солнца и луны в течение многих последующих поколений, — Она указала на очевидные слои на платье, куда лягут жемчужины. — Пять племен, пять слоев, полный ансамбль красоты, изящества и надежды.

Она встала прямо и гордо.

— Силвер Симс — один из самых выдающихся членов элиты Мейнхеттена, и, как всем пони известно, Мейнхеттен в прошлом звался Нэй-Амстердам и являлся столицей Старой Юникорнии!

— И она прибывает так близко ко дню рождения самой Принцессы Платины. Сколько же лет, получается, этому монарху? — я бросила на нее любопытный взгляд и улыбнулась. — Две тысячи? Ее правление началось практически за тысячелетие до падения Луны.

— Вы не понимаете, да?

— Совершенно, мисс Рарити. Я просто… — я сглотнула. — Я думаю, у меня голова была не тем занята. Но Силвер Симс? — я подмигнула ей. — Похоже, вы знаете, для кого работаете. Это все… ну… это все однозначно ослепительно!

— Вы действительно так думаете?! — Рарити чуть не захихикала, как жеребенок, но в который раз прикрыла этот порыв покровом сдержанности. — Кхм… но я просила вашего наблюдения не для того, чтобы вы просто излили на плод моего труда свои чувства. Скажите мне, как вы думаете, то, что я хочу сказать этим платьем не слишком ли очевидно, теперь, когда вы знаете о чем идет речь, и все такое?

— Рарити, на мой взгляд очевидно, что вы вложили много труда и идей в эту работу. Я не только думаю, что заложенная идея попадет Силвер Симс точно в цель, но я думаю, что ее великим образом впечатлит то, что вы способны придумать что-то столь невероятное за столь короткий срок.

— Да, забавно, что вы так сказали. Я работала над ним всего неделю, — она сглотнула и посмотрела на платье со вновь обретенной печальной задумчивостью. — Все же этого недостаточно. У меня осталось так мало времени, и так много жемчужин еще не пришито. Боюсь, я уже слишком плотно украсила ими переднюю часть платья. Не знаю, что я с собой сотворю, если они вдруг кончатся на середине последнего слоя.

— Уверена, вы проделали все измерения правильно…

— Хммм. Да. Но я не могу знать, сколько жемчужин необходимо пришить, до тех пор, пока платье не было хоть раз надето… — она остановилась и посмотрела на меня.

Я посмотрела на нее в ответ.

— Эм… О чем вы…? — я внезапно почувствовала, как разгораются мои щеки. — О нет. Серьезно, мисс Рарити. Я никак не могу.

Тридцать минут спустя, я это делала.

Звуковой камень покоился на металлической стойке у окна, мягко сияя в процессе зачарования, пока Рарити сосредоточилась на другом «магическом» деле. Я стояла на постаменте, а она бегала вокруг меня, склоняясь время от времени, раздвигая мне ноги, чтобы достичь слоев платья, к которым еще осталось пришить жемчужины.

— Вы даже не представляете, что это значит для меня, мисс… Хартрстрингс, я правильно помню?

— Да.

— Эм… да. Приношу извинения. Это просто ужасно — неправильно запомнить имя кобылки.

— Меня бы это не оскорбило, — я старалась дышать ровно. — Поверьте мне.

— Я просто сейчас так замоталась! — она нервно хихикнула, прежде чем продолжить свою работу, старательно щуря глаза за очками. — Если бы вы не явились сюда вот так внезапно, открыв замок на двери, и все такое, у меня была бы огромная проблема! О, спасибо Селестии! Клянусь, вы как ангел-хранитель!

—А-Ангел? — я отвела взгляд к окну. Я подумала о Морнинг Дью. Щекочущая теплота разлилась по моему телу, делая в одно мгновенье неловкую ситуацию куда более легко переносимой. Я представила себя в этом шикарном платье в другой обстановке, и не смогла сдержать улыбки и вздоха. — Щедрые пони всегда останутся щедрыми, как и их дела.

— Хммм… — Рарити улыбнулась, левитируя между нами нитку с иголкой и пришивая жемчужины одну за другой ко швам юбки. — Многое из того, что вы мне говорите, мисс Хартстрингс, очень проницательно. Я борюсь с искушением спросить вас, а что еще вы знаете обо мне, помимо моих талантов в швейном деле и зачаровании?

— О. Эм. Не больше того, о чем… э… говорят в городе.

— Да? — Рарити обошла вокруг меня и внимательно сощурилась на свою работу. — И что же такое говорят обо мне в городе?

Я закусила губу. Бывают времена, когда не так уж и плохо оказаться припертой к стенке. Но в такие моменты я не желала бы иметь на себе хрупкое дорогое платье.

— Ну, пони говорят, что вы хорошая швея, очень верная своему делу.

— О, — ее голос отчасти звучал мертво. Она теперь вдруг стала водить иглой с куда меньшим энтузиазмом. — И это все? Что ж, я не слишком-то удивлена…

— Н-но я ведь не совсем из этих мест! — попыталась я исправить свою ошибку.

— Приехали из Лас Пегасаса, верно?

Я это ей и сказала? Благая Селестия, я должна была бы придумать чего-нибудь получше.

— Уверена, если бы я пробыла здесь подольше, я бы больше услышала о вас. Но, если честно, я стараюсь не слишком-то полагаться на слухи, — это, по крайней мере, была правда. Я расслабилась с мягкой улыбкой и дала ей больше пространства для работы над надетым на меня платьем.

— К тому же, популярность, на самом деле, никогда меня волновала, — я сглотнула. — Особенно в последнее время.

— И зачем вы говорите подобные вещи, дорогая? — голос Рарити вновь стал мелодичным, что мгновенно захватило мое внимание. — Вы красивая, элегантная, интеллигентная молодая кобылка — если я осмелюсь так сказать. Я уверена, что вы — поистине объект желаний жеребцов и мишень для зависти кобылок, куда бы вы ни пошли!

Я усмехнулась этим словам:

— Мне кажется, вы заразились от ваших друзей тягой к восхвалениям, мисс Рарити.

— О, прошу вас! Хороший комплимент не хуже любого другого подарка! К чему его так резко отбрасывать?

Я помялась.

— И-извините.

— И совершенно ни к чему! Есть кое-что, что я могу сказать насчет излишней скромности. Но, так же как и в случае с моей дорогой подругой Флаттершай, это может быть иногда немножечко раздражающе.

— Вы так же засыпаете эту Флаттершай комплиментами?

Губы Рарити скривились.

— Так же, как и любую другую добрую пони, что этого заслуживает.

— Все, что я сделала, это помогла вам с платьем.

— О, но в этом кроется куда большее.

— Например?

— О, но ведь самые разные мелкие детали, дорогая. Такие, например, как обращение ко мне по имени, когда впервые пришли сюда.

Я уставилась на нее сверху вниз.

— Вы… вы действительно это оценили, да?

— О, даже и не говорите! — она остановила шитье на мгновенье для того, чтобы описать круг своими очаровательными голубыми глазами. — Если бы я получала сияющее красное яблоко от каждого пони, что проходил под этим дверным колокольчиком не в состоянии распознать ни меня, ни работу всей моей жизни, то, клянусь, я бы лишила Ферму Сладкое Яблоко прибыли своей добычей! Пфф! — она улыбнулась. — Именно поэтому я так горжусь тем, что абсолютная незнакомка вроде вас, приходит сюда, спрашивая меня, даже если я была… эм… н-не слишком доброжелательна, когда вы только вошли. Ех хех хех…

Я отвела взгляд, разглядывая углы заведения. Мне никогда не нравилось думать об этом, но вот уже целый год только я всегда была первой пони, называющей свое имя в подобных ситуациях. Не уверена, что целого года записей в дневнике будет достаточно, чтобы объяснить, как это вообще ощущается. Были времена, когда я, клянусь, забывала, что меня когда-то звали «Лира». То были мрачные серые утра, в которые я пробуждалась навстречу моим страхам и сожалениям — обычным спутникам проклятья, которое невозможно понять.

— Быть узнаваемой — это чудесное чувство, — услышала я свой голос, озвучивший мои мысли. — Но мне остается только надеяться на то, чтобы хотя бы видеть об этом сны. Мне нравится мое имя. Но мне, пожалуй, было бы все равно, если бы им размахивали как флагом.

— Вы боитесь света прожекторов, дорогая?

— Чего?

— Прожекторов, — она улыбнулась мне, поднеся по воздуху несколько сверкающих булавок. — Я верю, что рано или поздно всем нам суждено попасть под их свет, хотим мы того, или нет. И я работала всю свою жизнь, готовя себя к этому моменту.

— Вы говорите, значит, что популярность — это то, для чего был рожден каждый пони?

— А разве нет?

— Я… — я пожевала губу. — Может, когда-то я в это верила. Сейчас же…

Я почувствовала волну холода, но постаралась изо всех сил сдержать свою дрожь, пока на мне надет неоконченный шедевр Рарити.

— Я надеюсь, что когда мое время в этом мире подойдет к концу, я оставлю все позади, будучи совершенно удовлетворенной собой.

— Благие небеса, — сказала она, практически ворча. — Это в высшей степени мрачно, вы не находите?

— М-мне больше нравится считать, что это положительная перспектива, — я ободряюще ей улыбнулась. — Я, по крайней мере, верю, что счастливый конец хотя бы возможен. Только как популярность может заполнить эту нишу?

— Ну, я не считаю себя вправе читать другим пони лекции по философии, — Рарити пришила еще одну жемчужину и остановилась, медленно оглядывая алебастрового цвета ткань неоконченного платья перед ней. — Но я твердо верю, что сущность пони не только определяется ее славой — она, на самом деле, расширяется ей. Популярность и вполовину не столь пуста и поверхностна, как многие склонны считать, хотя в этом я их и не виню. Ведь все, на что она опирается, это то, кем мы являемся и кем нам суждено стать.

Признаю: она определенно привлекла мое внимание. Я внимательно на нее поглядела:

— О, правда?

— Мммхмм... — она встала со спокойной улыбкой передо мной на задние ноги. — Популярность значит больше, чем обладание славой, или состоянием, или добрым именем среди народа пони.

Она элегантно смахнула локон своей гривы копытом, продолжая бросать время от времени взгляды на звуковой камень, зачаровывающийся на установке на другом конце зала.

— Пони, в конце концов — социальные существа; прекрасно сработанные бриллианты Творения, что были созданы для того, чтобы сиять вместе. Когда чужой пони, входящий в мой магазин, осчастливливает меня знанием моего имени, я чувствую, будто часть меня рождается заново. Это означает, что то, что я сделала; то, что я привнесла на холст этого мира — зацепило их внимание, и наши сердца тем самым соединились.

Она посмотрела обратно на меня, с лицом столь же светлым, как и та картина, что она пыталась нарисовать в моем воображении.

— Мы все в душе художники, мисс Хартстрингс, каждый из нас, и мы все оставляем свои следы в этом мире мазками кистей наших неукротимых душ. Я всегда только лишь одного желала — написать шедевр, что будет вдохновлять других, ибо для чего же еще мы существуем, как не для столь замечательным образом созидания?

Пока она говорила, жуткие аккорды восьмой элегии возвращались в мой разум. Но вместо того, чтобы топить ее голос в себе, они лишь подчеркивали каждое слово, что срывалось с ее губ, как если бы те слова созданы были для звуков лунной композиции с самого рассвета времен. Я вспомнила на какой-то миг, что это значит — писать музыку до того, как проклятье меня утопило в себе. Сочинение музыки, равно как и множество других прекрасных сторон наших жизней, — это нечто, чем надо делиться.

Нет, я никак не могу судить Рарити за желание быть больше, чем жизнь сама по себе. Щедрая душа заслуживает покоя на высочайшем из пьедесталов. Ведь как иначе ей осыпать мир своими дарами? Дарами наподобие того, что давала она мне тогда. То был ценнейший из даров, и в мудрости своей я знала, что утеряю его куда скорее, чем хотела бы, как бы моя надежда и моя вера ни были крепки.

— Хотела бы я быть столь же замечательной как вы, мисс Рарити, — печально, несмотря на мою счастливую улыбку, сказала я. — Но я думаю все же, что хоть некоторые из нас рождены, чтобы сиять, другие же рождены лишь мерцать.

Я не знаю, поняла ли она то, что я сказала, но ее жеманное подмигивание намекнуло мне, что здесь есть еще что-то, чего я до того момента не улавливала.

— Это самое крупное заблуждение касательно популярности, дорогая. Популярность — это не соревнование. Скорее, я воспринимаю ее как марафон, — она зашла ко мне сбоку, продолжив работать над юбкой платья. — Настанет день, и вы, мисс Хартстрингс, сорветесь в быстрый галоп, и я искренне завидую тем пони, что станут свидетелями вашего звездного часа под светом прожекторов.

Слова Рарити, столь же ошеломляющие, сколь и родственные моему духу, теснились в моем мозгу, заставляя меня трепетать. Они отвлекли меня до такой степени, что я даже не могла более сосредоточиться на восьмой элегии. На самом деле, я даже потеряла счет времени, стерев границу между тем днем, когда я помогала ей с платьем, и тем, когда я несла в Бутик третий камень.

Все мысли мои были только о том, чтобы осчастливить ее хоть в малейшей степени столь же значительно, как она однажды осчастливила меня. И когда я вошла в дверь и услышала звонок, объявляющий о моем прибытии, я немедленно тонким голоском заявила этому царству тканей и блесток:

— Мисс Рарити, вы здесь? Меня зовут Лира Хартстрингс, и я о вас наслышана. И если вы не заняты чем-то в данный момент, мне интересно, могу ли я привлечь ваши небезызвестные таланты в зачаровании драгоценных камней, один из которых как раз…

Я застыла на месте.

Высокая кобыла с коричневой шкурой и серой гривой уставилась на меня презрительным взглядом поверх темных очков в толстой оправе. Она была одета в черную блузку и соответствующие ей брюки, не мешавшие ее ослепительному хвосту свободно торчать наружу. Ни один из ее строгих предметов одежды не преуспевал в сокрытии тонкой и жесткой фигуры ее тела.

— О… — я моргнула.

— Хмммм… — вот и все, что она произнесла поначалу. Она сузила глаза, глядя на меня. Когда она снова заговорила, я не могла точно сказать, к кому она обращалась, пока не услышала суетливое цоканье копыт в отдалении. — Ваш постоянный клиент, я понимаю?

— О! Эм… Ехехехех! — растрепанная и потеющая, потерявшая всякое достоинство Рарити выскочила между мной и этой угловатой незнакомкой. — Сейчас же середина дня! Мне не избежать клиенток, приходящих тогда, когда им покажется удобным!

— Я была совершенно уверена, что вы прекратите обслуживание своих обычных клиентов в день моего визита…

— А! Да! Ха! Забавно, я так и сказала, не так ли?! — Рарити рывком развернулась к ней лицом, чуть ли не кланяясь, чтобы целовать копыта невозмутимой кобылы. — Хехех… Разум гения бывает рассеян! Наши слова забредают туда, куда копыта едва ли за ними последуют!

Она обернулась ко мне.

— Эм… Чем могу вам помочь? Эм… то есть… — она рассеянно помотала головой, затем воскликнула: — Я чрезвычайно рада была бы вам помочь, но в данный момент, боюсь, я занята. И, все же, если вы оставите краткое описание того, что вам требуется, я определенно оставлю себе детальное напоминание о том, чтобы должным образом вас обслужить в первую же очередь завтрашним утром. Исключительно потому, что я склонна прилежно уделять внимание каждому из моих верных, хорошо платящих клиентов! Ехехехех…

— Эм… — я неприкаянно посмотрела на кобылу, стоящую позади нее, возвышающуюся над нами великой устрашающей тенью.

— Это… это не так уж важно, — в итоге тихо произнесла я, пятясь из магазина в сопровождении своей седельной сумки и своей дрожи. — Правда. Я могу зайти в другое время.

— О, но прошу вас! Позвольте мне узнать, что вам нужно, чтобы я смогла первым делом помочь вам завтра же! — умоляющий взгляд глаз Рарити на мгновенье пробился сквозь стену ее неподдельной паники. — Да, я не обслуживаю сегодня, но я бы возненавидела себя, если бы отослала прочь пони в нужде, не найдя способа вернуть ее назад…

— Без сомнения, ей нужна новая зимняя одежда, — сказала кобыла. Мое внимание при этих словах привлек к себе ее скучающий взгляд на моей толстовке. — Или же серьезная переработка того, что есть.

Она вяло перевела взгляд на Рарити.

— Из того, что я слышала от Хойти Тойти, я пришла к выводу, что все обитатели этого городка носят кантерлотскую коллекцию, которую вы сшили для него год назад.

Рарити сглотнула, затем бросила боковой взгляд на меня.

— Ну, да. Кажется, действительно, я… эм… оставила в Кантерлоте кое-какой след. В здешних же местах… эм… — она погрызла немного свое копыто, стараясь прикрыть это улыбкой. — Ну, это же фермерское поселение, мисс Симс. И вы знаете, какие они, эти земные пони. Они в очень большой степени полагаются на одежду, прошедшую через вторые копыта.

— И ваше заведение… — Силвер Симс быстрым шагом пересекла бутик. — Оно стоит здесь уже не меньше пяти лет?

— Эм. Да. Я выпустилась со второстепенным дипломом по бизнесу, а моя мать — предпринимательница, так что…

— Этого времени должно быть вполне достаточно, чтобы оказать влияние на местную моду, не так ли?

— Эм. Да. Полагаю, так и…

— Что ж, я пришла сюда, чтобы меня заинтриговали, — губ Силвер коснулось нечто отдаленно напоминающее улыбку, но даже то было преувеличением — выражение это больше походило на попытку прорезать тонкую линию в черном граните. — Что ж, вот ваш шанс, Рарити, дорогая. Заинтригуйте меня.

Рарити была в совершенно ином мире, и я, очевидно, не являлась его частью.

— О! Безусловно! У меня как раз есть кое-что, что мне просто не терпится вам показать! — волна холода пробежала по комнате, и я поняла причину моей внезапной невидимости. Молодая единорожка нетерпеливо подошла к Силвер Симс. После немалого количества драматического повествования о деталях наследия Принцессы Платины, Рарити дернула за шнур, разворачивая пару занавесей, чтобы явить своей гостье законченное платье, во всем его великолепии стоящее на центральном помосте Бутика. Рарити разъяснила каждую деталь, подсвечивая каждый из пяти рядов жемчужин голубым магическим сиянием, не прекращая услаждать слух Силвер безвременной повестью об объединении Юникорнии, предшествующем ее вливанию в единый Эквестрийский табун.

— И как она одарила своих сестер-единорогов, я подношу этот дар вашим глазам! Оно определенно сияет извечным духом Платины, не так ли?

— Мммм. Да. Оно весьма красиво. Я вижу, что вы вложили в него немало времени и сил.

— О, безусловно! Хотя, должно быть, я была невероятно воодушевлена, ибо весь процесс производства слился в одно восхитительное мгновение. Клянусь, все было так, будто последние пять дней я пролетела на крыльях моего вдохновения!..

— Но, если вы позволите, я бы хотела посмотреть исходные модели вашей кантерлотской линейки.

— Моей… К-кантерлотской линейки?

— Да, той, которой вы снабжали чудесный бутик Хойти Тойти. Он — главный поставщик для высшей знати, как мне говорили.

— О… О! Эм… Д-да! — Рарити сглотнула и боком отошла от своей детальной работы. Я наблюдала за ней издалека. — Мне… мне кажется, у меня еще где-то остались некоторые из этих… эм… прошлогодних моделей. Дайте мне пару минут, и я расположу их для демонстрации как следует…

— Вы хотите сказать, что у вас нет готовой выставочной витрины? Я думала, ваши клиенты были бы рады видеть ваши лучшие работы ежедневно.

— О, едва ли их можно назвать моими лучшими работами. Хехехех… Я продала уже их так много, что на улицах Кантерлота они уже, практически, банальность…

— Да, да. И судя по прибыльным продажам Хойти Тойти, я могу себе представить — это определенно что-то значит. Ну так где же они, дорогая? У меня для Понивилля не так уж много времени, в конце концов.

— Эм… С-сию секунду, мисс Симс! Обещаю вам. Ехехехех… Вы не будете разочарованннныыы!

И когда обе они ушли, я, как всегда, осталась стоять в тенях, всеми забытая. Перламутровое платье, созданное в честь Принцессы Платины, ярко сияло в свете прожектора, но впервые за практически год, я не могла припомнить более точной иллюстрации одиночества. Я скучала по словам Рарити, но что бы ни прозвучало под сводами Бутика, оно обязательно тут же утонуло бы во всепоглощающем присутствии Силвер. Я медленно покинула магазин. Звон колокольчика был лишь мертвым и бездушным шумом. Уходя, я оказала кое-кому услугу, перевернув табличку на переднем окне надписью «Закрыто» наружу.

На следующее утро я вошла медленно, не говоря ничего. Бутик был открыт с раннего утра, и висящие под потолком лампы горели все до единой. Две вещи сияли в центре магазина. Одной из них было жемчужное платье, стоящее совершенно нетронутым на том же месте, где я его видела в последний раз. Другой же была белоснежная шкурка Рарити, отражающая солнечный свет как дорогой бриллиант.

Ее сияние, тем не менее, тонуло в скучном выражении лица, с которым она без эмоций подшивала шарф, вертя его перед собой в телекинетическом поле. Под глазами у нее были мешки, а потому я боялась узнать, что еще, помимо желания спать, мучило ее душу.

Решившись, я прочистила горло и спросила:

— Мисс Рарити?

В один миг глаза художницы-модельера озарились при звуке ее имени, будто огонь зажегся где-то внутри нее. Рарити повернула ко мне свой взгляд, сияющий, но пустой, как чистый холст.

— О! Что ж, здравствуйте, — теперь была ее очередь прочистить горло. Она выпрямилась на ногах, чтобы не казаться более столь сутулой. — Добро пожаловать в Карусель-Бутик, где всякое одеяние — chic, unique et magnifique.

Я искренне улыбнулась ей, надеясь, что эта улыбка будет заразительной. Но она таковой не оказалась. Тем не менее, я заговорила:

— Я приехала из другого города… — я помедлила и начала сначала. — Меня зовут Лира Хартстрингс, и пока я здесь, я хотела бы поинтересоваться, могу ли я заплатить вам, мисс Рарити, за кое-какие услуги.

— Хммм. Да. Я более чем рада буду вам помочь, — сказала она. Голос ее едва ли мог отобразить тот энтузиазм, с которым эти слова должны были быть сказаны. Это всегда очень трагично, когда песня покидает душу пони. — Тем не менее, я должна заранее извиниться. Мне необходимо закончить этот шарф для другого моего клиента, и я ему обещала, что займусь им первым делом после открытия.

Я бросила взгляд на дверь, затем снова на нее.

— Вы открылись сегодня рано, ну, или так, по крайней мере, гласит табличка на двери. Я не могла это не заметить, когда, прогуливаясь утром, проходила мимо.

— Ну, мне не слишком-то удалось поспать этой ночью, так что я решила, что ждать лишних два часа ни к чему.

— Мне очень жаль это слышать, мисс Рарити, — я сглотнула и слегка попятилась. — Если это вам поможет, я могу прийти в другой день…

— Нет! Ни в коем случае! Я вам запрещаю! — сказала она с еле слышным рыком. Затем, поморгав немного, она вздохнула и провела копытом себе по лбу. — О, я прошу у вас прощения. Я знаю, это прозвучало ужасно дерзко.

— Я слышала, как пони говорили и худшее, — сказала я с мягкой улыбкой.

— Я никогда не отказывала пони в своих услугах. Я не хочу, чтобы вы оказались в этом первой, мисс Хартстрингс, — она сделала глубокий вдох, глядя куда-то в пустоту по ту сторону рамы ближайшего окна.

— Хартстрингс, — улыбнулась она. — Однако же это приятнейшее имя, заслуживающее славы.

Мое сердце екнуло. Поначалу я думала, это от того, что какая-то часть меня глупо понадеялась на то, что она помнит меня. А потом я осознала, что меня просто сразило это давящее чувство, клубящееся над ней. И каждый раз, когда я пыталась найти в нем логику — в моем воображении не всплывало ничего, кроме темного, безэмоционально пронизывающего взгляда Силвер Симс. В подобных ситуациях я делаю обычно что-то импульсивное и отчаянное, чтобы стряхнуть это оцепенение, поразившее меня. Возможно, это не случайность, что подобное произошло со мной в присутствии Рарити.

— Я слышала, у вас вчера был посетитель, — вырвалось у меня. — Сама Силвер Симс, собственной персоной.

Я затем попыталась оправдать эти слова, которые можно было бы назвать ударом в больное место.

— Это одна из причин, по которой я пришла сюда, — я постаралась выдавить игривую улыбку. — Если Силвер Симс закупается в Бутике Карусель, то это однозначно означает, что это заведение высочайшего класса!

Мой весьма неловкий комплимент не оказал на Рарити никакого эффекта. Мне не следовало этого делать, но я отчаянно чувствовала необходимость поднять ей настроение. Хотела бы я, чтобы она тоже чувствовала эту необходимость.

— Хммм, боюсь, насчет этого еще ничего не решено, — сказала она обреченно.

Я сглотнула.

— Зачем… эм… зачем вы такое говорите? Мне казалось, что любая модистка будет счастлива, если кто-то вроде Силвер Симс лично зайдет с визитом в ее заведение.

— Если это можно назвать визитом, — громким шепотом произнесла она, с внезапной злостью вернувшись к починке шарфа, что давалась ей с трудом.

— Ыыых… О провалиться мне, кого я обманываю? — ее губы слегка скривились. — Это была приятная встреча. Поистине, так и есть. Силвер Симс — удивительная кобыла, и она умеет совершенно блистательно вести беседу. Поистине же, я провела два часа, загипнотизировано слушая рассказ о ее дизайнерских подвигах на мрачных улицах Сталлионграда. Пони такого возраста и такого величия — это нечто замечательное. Поистине замечательное, — ноздри Рарити раздулись, а ее взгляд заблудился в складках моря ткани, которое она обращала во что-то целостное. — Такие пони, как она, действительно зарабатывают свою славу.

Я поежилась, стоя позади нее подобно тени от чего-то, что когда-то сияло в этой комнате. Я смело спросила веселым голосом:

— А вы говорили ей что-нибудь о вас самих? Я так понимаю, Силвер Симс много путешествует. Уверена, она бы хотела узнать побольше о делах моды в Понивилле.

— Боюсь, нашему разговору так и не довелось принять подобный оборот, — быстро ответила Рарити. — Ей нужно было уйти на встречу с одним из ее агентов. Прямо сейчас, она, скорее всего, завтракает в постели, ожидая полуденного поезда, который отвезет ее в Троттингем, навстречу очередному сезону пышных показов мод. Хммм. Я всегда буду восхищаться стремительным темпом и решительной энергией работающей элиты. Хотя, я подозреваю, восхищение это будет всегда выражаться издалека.

Я не знала, как еще выдавить из нее что-нибудь на эту тему, кроме как сказать:

— Я… я не понимаю.

— А чего здесь понимать? — так холодно и резко ответила она, что меня даже посетила мысль, что она говорит более не со мной. Фоном звучал холодный тук-тук-тук левитирующих игл, с силой ударяющихся друг от друга, грозя порвать нитки, которыми она прошивала ткань. — Что я просто обреку себя на очередное падение? Я, конечно же, могу винить только себя в том, что возложила столь великие ожидания на один единственный момент, на один взгляд, на одну проклятую возможность, как будто бы вся жизнь определяется в мгновенье ока! Я не знаю, что глупее: тот факт, что я унизилась до того, что понадеялась на что-то столь отчаянное, или то, что это произошло не в первый раз!

Я сглотнула и сказала:

— С моей точки зрения, дело, скорее, не в том, что мы учимся на наших жизненных ошибках, а в том, что мы учимся встречать ошибки будущие с большей стойкостью.

— Ну, может быть, эти ошибки и есть проблема сама по себе! — наконец проворчала Рарити, кинув на очень знакомое платье злейший из взглядов, и чуть ли не бросая швейные принадлежности на пол. — Может, у гения нет права на глупые ошибки, или в противном случае это получается и не гений вовсе!

На комнату опустилась тишина, не нарушаемая ничем, кроме ее резкого раздраженного дыхания. Медленно единорог обрела спокойствие. Голос, что прозвучал вскоре, был по-прежнему взволнованным, но удерживаемым под контролем.

— Мисс Хартстрингс, кто бы вы ни были, я могу только предполагать, что вы музыкант, и, причем, талантливый. Я права?

Я сглотнула и слегка кивнула.

— Да. По крайней мере, я склонна в этом с вами согласиться. Талант же - вещь относительная…

— Но он реален, — сказала она, и, когда она глядела на меня, огонь на мгновенье мелькнул в ее глазах. — Или же, почему вы вообще утвердили себе это имя?

— Э… Я с этим именем родилась.

— Неужели? — спросила она резко.

Я моргнула, глядя на нее.

— Ну, да, насколько я знаю.

— И оно вас в действительности определяет? Доносит ли оно до других пони то, кем и чем вы являетесь, когда они говорят его вслух? Наполняет ли ваше имя их разум удовольствием и радостью от одной только мысли о нем, потому что они совершенно точно уверены в том, что вы значите для них, и какую лепту вы вносите в полотно нашего прекрасного мира?

Я глубоко вдохнула и взгляд мой в поражении опустился к копытам.

— Я… я не знаю…

— Что ж, позвольте мне осмелиться и сказать, что когда я слышу ваше имя и вижу вашу Метку, я тут же начинаю вами гордиться, даже если я не знаю, кто вы такая, — сказала она. Ее лицо было слишком напряжено, чтобы отобразить улыбку, но слишком гордо для того, чтобы натягивать лживую маску. Она продолжила: — Потому что если можно назвать что-то, во что я совершенно точно верю, так это то, что все мы здесь для некой цели. Мы все были помещены на эту землю для того, чтобы сиять. Кому-то из нас это удается лучше, чем другим, но я веду не к тому. Для того, чтобы стать успешной, мисс Хартстрингс, чтобы стать популярной, чтобы оставить свой след в обществе, необходимо убедиться, что выполнены два условия. Во-первых, мы должны быть уверены в себе и в тех дарах, которыми мы владеем. Во-вторых же, мы должны повстречать других, кто разделяет этот взгляд, для того, чтобы правильным образом совместно направлять наши воздействия на мир художественного выражения.

Она вздохнула и снова посмотрела в сторону сияющего платья.

— С каждым новым днем я чувствую, что будто бы под этим небом остается все меньше пони, знающих, как правильным образом удерживаться на этой волне. Самоуверенность заменила собой жажду творить. По крайней мере, я надеюсь, что это именно так, как ужасно бы это ни звучало. Потому что если я не права, и дело только во мне… — дыхание Рарити стало неровным. Она провела копытом по лицу, заглушая свою следующую фразу. — В таком случае, о Селестия, как низко я пала…?

Я притворилась, что проследила за ее взглядом, для того, чтобы найти повод упомянуть прекрасный шедевр, находящийся в этой комнате.

— Все-таки, я должна сказать... Я не могу оторвать глаз от этого платья с того самого момента как сюда вошла. Вам удалось показать его Силвер Симс, пока она была здесь?

На мгновенье, Рарити лишилась слов.

Потому я продолжила:

— Я думаю, оно абсолютно восхитительно. И даже больше, — я открыла рот, чтобы продолжить, но некая часть меня, часть очень чуткая, заставила меня помедлить. Слишком хрупко было это мгновение. После небольшой борьбы с самой собой, я все же решилась закончить мысль: — Забавно, что вы выбрали мотив жемчужин, особенно с учетом, что вчера был день рождения легендарной Принцессы Платины.

Рарити мгновенно устремила на меня взгляд, взгляд, продержавшийся на мне несколько бледных секунд. Ее лицо исказило нечто среднее между усмешкой и всхлипом. Услышав, как она шмыгнула носом, я на мгновенье испугалась до смерти. Вскоре, тем не менее, она собралась с духом, чтобы улыбнуться и прошептать:

— Вы действительно оправдываете свое имя, мисс Хартстрингс[25]. Мне лишь остается гадать, где ваше мнение было вчера, когда наследие Юникорнии начисто подвело меня.

— Этот вопрос теперь задаю себе и я.

— Можно подумать, она носит имя «Силвер» как торговую марку, и при этом у нее хватает смелости одеваться лишь в черное.

— Простите?

Рарити посмотрела на меня.

— Я полагаю, это мои друзья направили вас сюда, или же кто-нибудь из более высокопоставленных жителей Понивилля. Хммм?

— Я-я пришла сюда исключительно по делу! Клянусь, — это была правда. По большей части. — Я думаю, вы куда более известны в городе, чем вам кажется, мисс Рарити.

— Поправка, дорогая. Я — коммунальщица.

— Что-что, простите?

— Слово, связанное с хозяйством, — сказала она с улыбкой, сокрывшей собой наслоения разочарования, что, казалось, исходило от ее взгляда. — Часто используемое существительное. Местная швея — это такая пони, к которой другая пони посылает подругу, если ей нужно поправить шов, починить подол или заштопать манжет. Без сомнения, они часто поминают мое имя, так же как и любой пони в Эквестрии поминает Силвер Симс. Но задумываются ли они еще раз о нем, его произнеся? Возникает ли у них желание, характерная тяга приглядеться получше, в надежде, что существуют пони, хранящие свои сокровища достаточно глубоко, чтобы вознаградить те души, что решатся их отыскать? Я должна вам сказать, что я не была рождена с именем, которое вы слышали из уст жителей нашей деревни. Я не всю свою жизнь была Рарити.

Я моргнула. Я этого совсем не ожидала.

— Не были?

— Нет, дорогая, — она медленно покачала головой. — На самом деле, я была рождена с именем «Сапфир Сайт»[26]. Я происхожу из старого рода ювелиров и зачарователей. Само собой, они ожидали, что я займу свое место в ряду носителей традиции, закрепившейся уже, можно сказать, биологически. Естественно, день, когда я обрела свою Метку, был днем, в который я обнаружила чудесное месторождение настоящих драгоценных камней. Но если мой талант и был определен судьбой, я совершенно не собиралась сдаваться ей, и позволять ей определять мое положение в жизни. Мой рог обязан своим талантом драгоценным булыжникам, но мое сердце верно мечтам и тому будущему, которым они смогут меня обеспечить. И вот почему в столь юном возрасте, даже до окончания начальной школы, я сменила свое имя на «Рарити».

— Почему? — спросила ее я. — Почему Рарити?

Она устремила на меня серьезный, пристальный взгляд.

— Потому что я хотела имя, к соответствию которому я могла бы стремиться, — она печально посмотрела на платье. — И, более того, по прошествии времени и при приложении сил, его превзойти. Я хотела быть особенной. Я хотела быть знаменитой. Я хотела быть пони, которую все пони будут знать не только за звучание ее имени, но и за скрытые, глубоко внутри лежащие значения и смыслы, подобно тому, как таит в себе внутреннюю красоту многослойный алмаз. Драгоценные камни существуют не только для того, чтобы их просто добывали. Их предназначение в том, чтобы быть на виду, чтобы заполнить мир сверкающим чудом. Потому что ведь, в конце концов, в этом мире рождены те, кому даровано право видеть выделяющееся из общих рядов и наслаждаться этим. Давным-давно я перестала зваться Сапфир Сайт и выбрала себе имя Рарити. Как еще мне было вдохновиться на путь к величию? Какой еще выбор у меня был? Пошла бы я по следам семьи и осталась бы в их тени, став не более чем пятном позора на их имени? Самое большее, чего я достигла бы — я стала бы лишь крупинкой соли в глубоком колодце традиции, или же лишь шестеренкой в какой-нибудь лишенной воображения индустрии.

— Индустрии? — заметила я, вскинув бровь.

— Именно этим все, к сожалению, и становится, — тихо проговорила Рарити. — Дайте достаточно времени. Дайте достаточно устоявшийся ритуал. Ты повторяешь одни и те же движения, и эти движения становятся тобой, и тогда что остается от жизни за пределами совершенной необходимости и механизации? Вчера я весь день смотрела в глаза Силвер Симс, слушала ее голос, купалась в ее ауре. И когда все на этой нашей встрече было сказано и сделано, и после того, как я закончила переваривать все те ее слова, что хоть сколь-нибудь содержали в себе приятный вкус, коим можно насладиться, я осознала, что не больший катарсис я бы извлекла из машины. И знаете почему? Потому что Силвер Симс стала частью индустрии, процесса, рожденного от искусства, и, при этом, совершенно к нему слепого. Когда-то она была вдохновенной сорвиголовой в среде Мейнхеттенского кутюра. Сегодня же она — старая заезженная кобыла, которая разрабатывает дизайн копытами, более не соединенными ни с душой, ни с сердцем. Все, что имеет значение, — прибыль, извлекаемая из процесса, нечто, измеряемое деньгами, но не магией. Я бы, наверное, пожалела ее… если бы не одна деталь…

— Да? — я с любопытством наклонилась к ней. — Что же это?

Рарити тяжело сглотнула. Она, казалось, боролась с собственной разновидностью дрожи на тот момент, когда, в итоге, сказала:

— …деталь, состоящая в том, что она — единственная кобыла в Эквестрии, кто делает это правильно. Что все сейчас — есть ни что иное, как индустрия, ибо банальность отныне не только приемлема, но и является объектом глубочайшего поклонения. Потому что теперь все пони боятся думать, оспаривать, искать нечто новое… нечто особенное… нечто редкое, — она выдохнула шумно и долго. — И все недавнее время я бесплодно потратила на поиски способа выделиться, собрав все свои жемчужины для создания этого единственного прекрасного платья, тогда как мне следовало бы занятья выпуском дюжин платьев, что дали бы мне мое место под солнцем, даже если я тем самым стану лишь очередной деталью большой бездушной машины.

Я слушала ее, но слова еще одной пони поднимались к поверхности, и той пони была я. Я думала о своих дневниковых записях — таком множестве совершенно идентичных той, что я пишу в данный момент. Если бы я не писала их для самой себя, то, полагая, что у какого-нибудь пони зрение будет благословлено возможностью видеть записанное мной, какой реакции я бы надеялась достичь? Будет ли это глубокая и вдумчивая критика, или рассеянное листание страниц, прежде чем эти же копыта забросят текст в пыльную гору вчерашних трагедий? Даже песня способна вдохновить душу только на то, чтобы идти вперед лишь до тех пор, пока другая мелодия, подобно порыву штормового ветра, не отбросит ее в противоположном направлении. Как же тогда пони следует строить парус, дабы ходить под штормовыми ветрами этого насыщенного мира?

— Может… — заговорила я. — Может… вы просто все еще ждете подобающего представления для себя, — я бросила на нее взгляд. — Это долгое ожидание, безусловно, но это вовсе не значит, что оно бесконечно, мисс Рарити. Возможно, придет день, и вы воспарите, как воспарила Силвер Симс, только вы не удовлетворитесь обыденностью. Вы не совершите той же ошибки, что совершила она.

— Хмммм… Ошибки? — Рарити улыбнулась. — Мисс Симс достигла всего, чего я когда-либо мечтала достичь, и дошла ли она до того, совершая ошибки? Что ж, если это так, то я, очевидно, должна пойти на те же преступления.

Она глубоко вздохнула.

— Но никогда, абсолютно никогда я не работала так. И не хотела бы.

— Полагаю, жизнь жестока к перфекционистам, — сказала я.

— Я никогда не винила жизнь в жестокости мира, — тихо пробормотала Рарити. — Только лишь невежество.

Она болезненно улыбнулась мне.

— И я бы очень не хотела стать подобным преступником, особенно под взглядом столь милосердно терпеливой и благородной кобылы как вы. Прошу вас простить меня за мои эгоцентричные бредни, мисс Хартстрингс, и рассказать мне, чем же я могу вам сегодня помочь.

Мое сердце мгновенно ушло в самые глубины моего тела.

— О. О… Эм… — моя седельная сумка придавила меня к земле, будто была набита могильными камнями с соседнего кладбища. — Знаете что? У нас была прекрасная беседа. Мне кажется, я получила как раз то, что мне было необходимо от моего визита…

— Ну же, не позволяйте моим страстными разглагольствованиям о жизненных бедах вас спугнуть, моя дорогая, — сказала она мягко. — Мои друзья однажды прилепили мне ярлык «королевы драмы», и большую часть времени они правы. Прошу вас, скажите мне, для чего вы пришли сюда. Вы целиком и полностью завладели моим вниманием. Вы его заслужили.

Я сглотнула, поерзав виновато, как юный жеребенок, только что убивший птичку из рогатки. Я теребила телекинезом мою седельную сумку, и, стараясь избежать ее взгляда, заикаясь, проговорила:

— Я пришла сюда… я-я пришла сюда потому что… эм…. Я слышала, что вы хороши в зачаровании камней.

Я должна была дать ей два последних камня. Вместо этого некая искренняя сущность в душе вынудила меня достать только один.

— И мне крайне необходимо вновь насытить его магией. Мне… эм… мне говорили, что вы лучшая в городе. Я не хотела довольствоваться меньшим.

Ответ Рарити был столь же искренним, как и кивок ее головы:

— Никому не следует довольствоваться меньшим, дорогая.

Услышав эти слова, я немедленно сжалась.

— Но… Но ведь вы заняты с этим шарфом, и я уверена, вам надо делать другие платья, и…

— Мисс Хартстрингс.

— Я пойму, если вы просто не готовы…

— Мисс Хартстрингс, — она выхватила камень усиленным зарядом телекинетического поля. Встав прямо, она безмятежно мне улыбнулась, и прошла к необходимому оборудованию, стоящему у окна. — Зачарование камней — просто один из множества моих способов заработка на жизнь. С тех самых пор, как я приехала в Понивилль, я только тем и занималась — я жила. Но это вовсе не значит, что я не могу это делать с изяществом и с гордостью. Пожалуйста, позвольте мне вас обслужить.

Я издалека протянула в ее сторону копыто, но она уже ускользнула от меня. Что разбило мне сердце, так это то, что ей больше некуда было ускользнуть. Этот дом принадлежал ей не больше, чем мне. Она была в равной степени пленницей что и я, но при этом на ней не лежало проклятья. Или лежало?

Если так подумать, какой пони не проклят? Я не слишком-то прикладывала философскую мысль к этой идее до того момента. До того момента, как увидела Рарити, повторяющую привычные движения подобно поршню под давлением пара, вновь перерождаясь в Сапфир Сайт, для того, чтобы установить линзу перед окном и поймать свет солнца. В итоге я дам ей три золотых бита и она улыбнется мне, но с того момента я более не могла определить, кто из нас более загнанная кобыла.

Едва я покину Рарити, она тут же забудет о моем существовании. Но она не забудет о своих бедах. Ее беспокойства были реальны как воздух, и она столь же отчаянно от них зависела. Какое у меня было бы право убедить ее в обратном, даже если бы у меня была на то возможность? Слава для меня ничего не значит, но виной тому исключительно мое проклятье. Насколько же хуже того иметь возможность, которой никогда не реализоваться, несмотря на весь реальный потенциал?

Раздувала ли она из мухи слона? Думало ли общество о ней только лишь как об очередной вносящей свою лепту детали машины, да и думало ли оно о ней вообще? Я задалась вопросом: существует ли пони, достаточно подходящий для проведения подобающего непредвзятого исследования известности личности? И тогда я поняла, что таким подходящим пони была я.

— Рарити? Ага, знаю ее. Это пони, которая управляет каруселью рядом с ярморочной площадкой Понивилля, да? Погодите… а? Вы мне хотите сказать, что это ненастоящая карусель? Тьфу. И зачем тогда все эти долбаные тенты на том краю города?

— Хмммм… Мисс Рарити… Мисс Рарити… О! Я ее помню! Белая шкура? Голубая грива? Я слышала ее выступление на танцевальной вечеринке в Ратуше, на Праздник Летнего Солнца. Как там ее кличка? DJ-P0N3?

— Она модельер, так? Шьет платья там, вот это все? Или это она та единорожка с полоской в волосах? Неважно. Одна из них живет в дереве. Я могу идти? Я опаздываю на обед в центре.

— Я смутно припоминаю что-то про единорога, которая чуть не погибла на Соревновании Лучших Юных Летунов в Клаудсдейле. Эй, вы слышали, что наша местная погодная летунья Рейнбоу Дэш в тот день сделала? Она сделала прекрасный Звуковой Радужный Удар — прямо перед глазами Принцессы Селестии! Вух! Бабах! Ага! Она при этом спасла аж сразу трех членов команды Вондерболтов! Вот это я называю пятнадцать минут крути! Хех!

— Это не та, случаем, кобыла, с голосом как у вампира, которая еще ходит в Дневное Спа Алоэ и Лотус дважды в неделю?

— Почему же, я постоянно хожу в Бутик Карусель! Значит, вы мне говорите, она этим заведением владеет? О небо, я думала, она просто служащая. В смысле, разве может единорог в столь юном возрасте не наследовать такой вот бизнес? Вы понимаете, о чем я?

— Я знаю, что здесь живет белый единорог, которая, по слухам, является одной из Элементов Гармонии. Знаете, потомушт, ну, вроде как Элементы больше не священные предметы, как в старые времена, а теперь они слиты воедино с душами живых пони. Все что я знаю, что одна из них — Верность, и это белая единорожка. Или она Элемент Красоты? Хммм… Зачем вы еще раз меня об этом спрашиваете?

— Отвяньте, леди. Я тут пытаюсь есть сэндвич.

— Если подумать, был тут у нас однажды в Понивилле показ мод. Почти год тому назад. Какой-то расфуфыренный художественный критик приехал на это событие из Кантерлота. И знаете что? Это все от начала до конца было какой-то жестокой шуткой над бедолагой. Иначе и быть не могло! Показанные платья были просто в высшей степени безвкусны! Клянусь, никогда не видела столь разъяренного пафосного зазнайку. Хех… Погодите, чего? Почему именно это мне пришло в голову? Потому что вся эта долбаная шутка была идеей этой самой «Рарити», не так ли? В смысле, именно поэтому вы о ней и расспрашиваете, так? Как раз вовремя карма добралась до этой кобылы.

— Фу… типа… зачем я вообще пойду что-то покупать в эдакую дорогущую дыру на восточной окраине города? Я совершенно точно… типа… закупаюсь только в Нитках Рича. В конце концов, именно туда все популярные кобылки и ходят. Оставьте Бутик Карусель для снобов-выскочек, которые этим местом владеют!

— Как вы смеете!

Я оглянулась на звук, стоя в Сахарном уголке и опрашивая пару молодых кобылок с пастельными завитыми гривами. Обе они посмотрели в том же направлении с выражением запредельной скуки на лицах.

Автор этого последнего восклицания мгновенно поник под весом их объединенного взгляда.

— Эм… Не то чтобы я имею что-то против вас как пони… но… — Флаттершай глубоко вдохнула и вновь изобразила ту же суровость, которая была облечена в ее голос секунды назад. — Но Рарити — не выскочка и не сноб! Она — талантливая пони с даром создавать прекрасные платья, и она совершенно точно не завышает свои цены! И что самое главное, она мой друг, и она заслуживает большего уважения!

— Хех. Ну дааааа… — одна из кобылок закатила свои раскрашенные глаза. — Значит, типа, если это так, то почему мы ее имя не слышали ни разу еще?

— Ага… — добавила другая пони, сверля Флаттершай взглядом. — Если она такая замечательная, не должна ли она тусоваться в Троттингеме, а не в эдаком глухом медвежьем углу?

— Я вот думаю, что ты ее защищаешь только потому, что она твоя подруга, — снова презрительно усмехнулась первая. — Хех… Дай угадаю. Она совершенно точно тебе дает скидки только за то, что ты о ней хорошо говоришь.

— Я… Я… — голубые глаза Флаттершай задрожали. — Это неправда! Рарити… — она сглотнула. — Она просто…

— Хех. Так я и думала, — обе кобылки ушли прочь, махнув в унисон хвостами. — Пошли, ну их, этих неудачниц. И коктейли здесь все равно гадостные.

— Типа, омоябогиня, я как раз то же самое хотела сказать!

— Да ладно?! Нам определеееенно стоит об этом написать в дневники!

Они обе ушли, унеся с собой запах своего парфюма. Я глянула, сощурив глаз, им вслед, прочистила горло, и медленно повернулась к Флаттершай.

— Итак… Вы говорите, что Рарити — талантливая пони, заслуживающая уважения?

— Мммм… — мысли Флаттершай определенно еще крутились вокруг бессердечных слов той пары. Спрятав лицо за блестящим локоном розовых волос, она развернулась и направилась в дальний конец наполовину заполненного кафе. — Не обращайте внимания. Это было грубо с моей стороны, так вторгаться в ваш разговор.

— Но что если я хочу услышать, что еще вы хотели сказать?

Она, не ответив, просто пошла прочь, медленно, как капля дождя, стекающая по окну.

Я пожала плечами и поправила рукава толстовки.

— О, что ж, ладно. Думаю, я узнала достаточно о снобе-выскочке из Бутика Карусель.

— Оооохх… — я заметила едва видный намек на скрежет зубов, и вскоре она вновь метила на меня свой ангельский гнев. — Заберите свои слова немедленно!

Она моргнула, взмахнув ресницами, и густо покраснела:

— Эм… если вы не против, конечно…

Я улыбнулась ей.

— Значит, вы вновь хотите ее защищать?

— Я… — она содрогнулась, и смахнула несколько локонов ярких волос со своих голубых глаз. — Я никогда не думала, что мне придется это делать. У Рарити всегда была хорошая репутация. По крайней мере, я всегда так считала.

Она подняла на меня взгляд, и улыбка, с которой она это сделала, была столь же мягкой и нежной, и дважды столь же искренней, как ее голос.

— Как и всякую пони, ее нужно узнать, чтобы понять. Она самая элегантная, щедрая, заботливая и добрая кобыла, которую я знаю.

— Меня терзает один вопрос… — глядя на Флаттершай, я прислонилась к стойке с укрытыми стеклом десертами. — Удовлетворена ли Рарити этим?

— Эм… Удовлетворена чем?

— Тем, что пони должен узнать ее получше, чтобы ее понять. Рарити ведь творческая натура, не так ли?

— О. Безусловно…

— И вы говорите это, потому что вы ее подруга?..

— Н-нет! — воскликнула Флаттершай, разворачивая крылья одновременно с этим тревожным выдохом. — Ее работы говорят сами за себя! Она сделала сотни разных платьев для всяких разных пони, начиная со своих знакомых и местных знаменитостей, кончая приезжими дипломатами!

— Итак, мне интересно… — я бросила взгляд на выход, через который только что покинули заведение наши две «компаньонки». — Отчего же большинство пони, которых я опрашиваю, так мало о ней знают?

Флаттершай пожевала нижнюю губу и отвела стыдливо взгляд.

Я с любопытством на нее посмотрела.

— Неужели я попала не в ту ноту? Я музыкант. Так что будьте со мной честны, я действительно не люблю такое делать.

— Почему… вы хотите так много о ней знать? — сказала Флаттершай, сглотнув. — О моей дорогой подруге Рарити?

Я почесала шею, пережидая волну холода.

— Как ваше имя? — я спросила только лишь для того, чтобы она сказала его сама.

— Эм… Ф-Флаттершай.

— Вы знаете имя своей матери?

— Эм. Да. К чему это?

— Просветите меня, если вам не трудно.

— Мою маму зовут Виндфликер[27]. Она родом из Стратополиса.

— А каково имя вашей бабушки?

— Флаттерскай. Меня… в-вроде как назвали в честь нее.

— У ее матери тоже было имя, не так ли? У вашей прабабушки?

— Эм… — Флаттершай уже пришлось задуматься об этом на секунду. — Силверклауд… Кажется. Ой мамочки, мне так ужасно неудобно, что я не могу ее сразу вспомнить…

— И… — я слегка наклонилась вперед. — Что насчет вашей прапрабабушки? Вы ее имя знаете?

Флаттершай не смогла ничего вспомнить. Ее щеки порозовели, и она поежилась под давлением неожиданного допроса.

— Если хотите знать, я тоже не помню имя моей прапрабабушки, — тихо произнесла я и сглотнула. — И не могу даже вспомнить имя прабабки. Так что вы на одно очко меня определили, мисс Флаттершай, если это вас хоть как-нибудь утешит.

— Что… эм… что вы хотите этим мне доказать?

— Рарити здесь. В отличие от ваших и моих предков, она жива. Она живет среди нас, и ее отделяет от повседневной жизни других пони считанная пара стен. Так отчего же столь мало из них знает ее имя, даже если она прилагает столько усилий для создания себе репутации? — я поправила воротник толстовки и прошептала, отвернувшись к стене. — И сколько же потребуется поколений для того, чтобы забыть, что у нее вообще хотя бы было имя?

— Если честно, я никогда об этом не думала с такой стороны.

Я медленно кивнула.

— Так же и я. До недавних пор. Я долгое время… принимала подобные вещи как должное. А теперь у меня нет никакой возможности не зацикливаться на этом. Только вот, я считаю, мисс Рарити нацелила на это всю свою жизнь, и что же ей это принесло?

— Вы, очевидно, очень о ней беспокоитесь, раз так все это глубоко обдумали, — скорбно сказала Флаттершай. — Как бы я хотела быть столь же внимательной к ней.

Я бросила на нее любопытный взгляд.

— Поправьте, если я не права, но разве не вы ее подруга? Что вас заставило так о себе подумать?

— Потому что… — с трудом выдавила Флаттершай. — Потому что когда я должна была быть рядом с ней в прошлом, меня там не было. И не только меня. Все пони, на кого она полагалась, подвели ее.

— Не могу себе представить, как такое может случиться.

— Но это правда, — прошептала Флаттершай. — В этом году, я, Рарити и пятеро других были приглашены на королевскую церемонию на Гранд Галопинг Гала. В честь этого случая, Рарити вызвалась бесплатно сделать для всех нас платья. Я никогда не видела ни прежде, ни после, чтобы хоть один пони совершил бы столь щедрый поступок. Но после всего того времени и сил, что она вложила в эти платья, мы… эм… мы не высказали ей совершенно никакой благодарности.

— Никакой?

— Мммммм… никакой, — она виновато помотала головой. — Не поначалу, по крайней мере. У нас были свои идеи относительно того, как платья должны выглядеть. И каждая уважающая себя швея отказалась бы от наших заказов прямо на месте. Но не Рарити. Ее жажда нас порадовать оказалась больше ее жажды самовыражения, на которое она имела полное право. Она сшила для нас такие платья, какие мы хотели. Но они были просто чудовищны. Мы были слишком слепы и эгоистичны, чтобы это понять. И потом… ммммхх… — она содрогнулась, будто ее хрупкое тело накрыла волна обморочной слабости. — Тогда был организован показ мод, и эти ужасные платья продемонстрировали самому Хойти Тойти из Кантерлота. Это был шанс Рарити сиять в лучах прожекторов, тот момент, о котором она мечтала... и мы его разрушили.

— Это… — я закусила губу и беспомощно кивнула. — Это звучит ужасно.

— Так оно и было. Она была просто растоптана. Но мы все же попытались загладить свою вину. Мы закончили платье для Гала, которое она делала для себя. И тогда, когда нам удалось второй раз привлечь внимание Хойти Тойти, мы организовали второй показ, закрытый на этот раз, и на нем он смог в первый раз увидеть все эти восхитительные творения Рарити. Они его поразили, и он в итоге заплатил ей огромную сумму за право продавать линейку ее платьев в своем бутике в Кантерлоте.

— Хех… — тепло улыбнулась я. — Что ж, вы все сделали правильно. Друзья до конца. Похоже, вы отплатили ей сполна.

— Отплатили? — Флаттершай посмотрела на меня с грустным, поникшим выражением лица. — О, если бы это было правдой. Неужели вы не понимаете? Урон уже был нанесен. Даже если Рарити и удалось впечатлить Хойти Тойти, помогло ли это ее дизайнерской карьере?

Она тяжело сглотнула и стыдливо зажмурилась.

— Да, она заработала кучу битов на этом закрытом показе. Но то, что случилось в городе, разрушило для нее всякую возможность заполучить клиента в этой части Эквестрии. Она продала сотни платьев, работая по договоренности с Кантерлотским бутиком. Но здесь, у нее дома, где репутация дороже всего, у нее был шанс на звездный час и… он покинул ее. Навсегда.

Погруженная в мысли, я оглядывала окружающие нас стены Сахарного Уголка. Наконец я не смогла сдержаться и спросила:

— Тогда почему же она остается в Понивилле, если ее шанс ускользнул от нее здесь, но ждет где-нибудь в другом месте?

— Хотела бы я знать. Я просто рада, что она поблизости, потому что она моя подруга, и ее присутствие наполняет меня радостью, — с болью в голосе сказала Флаттершай. — Особенно с учетом того, что это не последний раз, когда мы… эм, то есть я, пошатнула землю под ее мечтами.

— Как… К-каким образом?

— Нечто вроде этого произошло опять, — Флаттершай снова избежала моего взгляда. — Знаменитый фотограф — Фото Финиш — приехала в город. У Рарити появилась возможность продемонстрировать ей свои работы, и ей нужна была модель. Она выбрала меня. Для меня это была большая честь. Но, вдруг случилось нечто неожиданное. Фото Финиш целиком сосредоточилась на мне. Она вообще не обращала никакого внимания на прекрасные платья Рарити. А ведь именно благодаря ей я привлекла внимание фотографа. Мне не слишком-то это нравилось, и все это дело продлилось недолго, но какое-то время я пробыла, можно сказать, знаменитой моделью.

— И за все это время Рарити не досталось ни единой крупинки славы…

Голос Флаттершай слегка дрожал, когда она произнесла:

— Все, что эта милая кобылка хочет от жизни — это сделать свое имя узнаваемым. Она хочет делать красивые вещи и привлекать к ним внимание других пони. И по крайней мере уже дважды слава прошла у нее буквально над головой. Ну, или даже три раза, если считать ее связи с лучшей ученицей Принцессы Селестии.

— Твайлайт Спаркл…

— Это имя всенепременно войдет в историю, — отметила Флаттершай. — И я знаю Твайлайт. Так же как и для меня, слава для нее не важна, тогда как для нашей общей подруги Рарити она значит все. И она отдавала все, который раз подряд, от самого своего щедрого сердца, что снова и снова не устает удивлять меня каждый день.

Я глубоко вдохнула и нежно опустила копыто на плечо Флаттершай.

— Я завидую вам, очень во многом.

— Мне? — Флаттершай моргнула в неловком замешательстве. — Почему?

Я улыбнулась.

— Потому что у вас в близких друзьях — такой живой фонтан благословений, как Рарити.

— Я знаю. Но все же есть кое-что, чего я не понимаю, — она возвела на меня свои нежные глаза, будто моля об ответе на невозможный вопрос. — Отчего же в этом мире этот фонтан благословений кажется столь ужасным образом проклятым?

Я тоже не знаю на это ответа.

Но я, пожалуй, хотела бы об этом узнать у Рарити самостоятельно.

— Здравствуйте, — на следующий день сказала я поверх резонирующего тона колокольчика, что висит над входом в Бутик Карусель. — Меня зовут Лира Хартстрингс, и я хочу узнать…

Моргая, я застыла на месте, проводив взглядом несколько пролетевших мимо меня развевающихся кусков ткани, подобных шелковым кометам.

— Эм… что-то не так?

— О, что же может быть не так?! — огрызнулась Рарити. Она была как готовый извергнуться вулкан с фиолетовой снежной шапкой. Если она, конечно, еще не начала извергаться за часы до моего прихода. Ее голос был горяч, как и ее покрасневшие глаза; она яростно рылась в море беспорядочно разбросанных швейных материалов, в которое превратился центр бутика. — Может быть, что-то не так оттого, что у меня нет тесьмы, необходимой мне для завершения платья, которое я должна была закончить еще неделю назад?! Может быть, что-то не так оттого, что я поставила свои мелочные проблемы впереди всего остального в моей жизни, как, например, мой долг перед клиентом? Или, может, оттого, что я готова поклясться, что купила желтую тесьму три дня назад, а сейчас она, видать, отрастила себе копыта и ускакала прочь?!

— Э… — я нервно сглотнула и застыла на месте как айсберг, тогда как она продолжала носиться вокруг меня. — Может вам… может мне вам немного помочь с…?

— С чем?! Я сама поставила себя в эту ситуацию! Мне самой себя из нее и вытаскивать! Будто бы я и так достаточно не наотвлекалась на всякое, — она замолчала ненадолго, стоя по колено в горе тканей, и, затем, со стоном вздохнула, повернувшись ко мне. — Мэм, я безгранично сожалею, что устроила вам такую демонстрацию незрелости, но, боюсь, вы застали меня в неудачное время. Я запоздала с большим количеством проектов, и хотя я желаю принимать новые заказы, я сомневаюсь, что мои услуги будут в ближайшее время доступны.

— И я п-прекрасно понимаю! — сказала я в попытке ее утешить, с трудом протолкнув улыбку сквозь барьер моей дрожи. — Я просто наслышана по слухам в городе о ваших работах, Рарити, и я хотела посмотреть…

— О! Я поражена, что у местных кумушек нашлось слово-другое обо мне! — она горько улыбнулась, копаясь в очередной неопрятной горе беспорядочно сваленного материала. — Они, кажется, все чересчур воодушевленно увлечены вылизыванием каждого дюйма, по которому ступало копыто Силвер Симс!

— Силвер Симс? — я осторожно заглянула за грань возможных ответов на ее слова, прежде чем выбрала счастливое неведение. — Вы хотите сказать, она была здесь? В Понивилле?

Я забыла, насколько Рарити ненавидит невежество.

— Ха! Но, конечно же, ее здесь больше нет! Только этого недостаточно, чтобы заглушить звук ее имени в воздухе! Ну или, по крайней мере, недостаточно для того, чтобы спрятать тот факт, что она уехала в свою поездку в Троттингем не с пустыми копытами!

— Уехала… — я моргнула в неловкости. Очевидно, именно ярость Рарити правила разговор по своему пути. Я была лишь, в своем роде, рулем в ее копытах. — Не с пустыми?

— А что? Разве вы не слышали? — Рарити резко развернулась ко мне лицом и ударила копытами по плитке пола, будто ставя тем самым вокруг своего следующего восклицания скобки, подчеркивающие ее абсолютную серьезность: — Она скупила целый гардероб осенней коллекции Ниток Рича, перед тем как села на идущий на восток поезд! Она даже заплатила владельцу щедрое комиссионное вознаграждение!

Ее глаза сверкнули как два смертельно опасных голубых метеора.

— А вот еще то, что мало кто слышал! Она заглянула также и в Бутик Карусель! И что она мне пожертвовала? Полный кошелек зевоты и два часа автобиографических баек, из которых мне даже нельзя составить книгу! Она даже и не глянула толком на мою работу; даже на те платья, интерес к которым она хотя бы изобразила! И теперь она уезжает в Троттингем с половиной запасов товара Ниток Рича! Ха! Клянусь, последние святость и достоинство ушли из мира в могилу вместе Старсвирлом Бородатым!

— Я… Эм… — нервно замялась я. — Это звучит довольно… странно.

Я прочистила горло и осмелилась взглянуть на нее:

— Я никогда не бывала в Нитках Рича. Это модное заведение достойно такого внимания?

— Модное Заведение? Пффт… — Рарити чуть не выплюнула собственный язык. — Модное Заведение?!

Она сделала в мою сторону несколько шагов и со злобой ткнула перед собой копытом.

— Дорогая, позволь мне кое-что рассказать вам о жеребце, который владеет тем заведением. Филти Рич и вся его семья разбогатели, продавая яблоки — причем яблоки, которые они даже не сами вырастили! Он — всего лишь счетовод, к которому приделан галлон геля для волос, хотя, признаю, хорошего геля. Но не более того! Он разбирается в делах моды не более, чем минотавр разбирается в ароматических смесях! Он одинаково легко может посвятить отдел своего магазина как платьям, так и яблокам, и медвежьим капканам, и… и… Селестия знает чему еще!

Рарити зашипела и принялась, скрежеща зубами, душить перед собой невидимую шею.

— И… Силвер… Симс… ыыыыхх… — она с силой зажмурила глаза и шумно выдохнула. — Не сомневаюсь, она выскребла до донышка весь его запас женских нарядов только для того, чтобы утащить свою гигантскую добычу в Троттингем и разобрать там эти платья на исходные детали. А потом с ленцой сляпать из них лишенную вдохновения, безвкусную, но при этом успешную линейку осенней коллекции напыщенной ерунды! Потому что, в конце концов, вот чем отныне является искусство шитья платья! Обезличенная куча отходов производства, которую мы якобы имеем божественное право своровать и выдать миру результат ее пересборки как свой собственный, наплевав на то, что он окрашен в тошнотворные цвета прошлогоднего мусора!

К концу эдакой тирады, ее, казалось, действительно вот-вот стошнит, так что, чтобы прийти в себя, она уселась на край постамента, прямо под знакомым белым платьем.

— Ыыыыхх… Меня это просто невероятно злит, — пробормотала она, грациозно обмахиваясь копытом. — Все это отныне лишь процесс — производство, подминающее под себя обыденность. Мы ведь способны на лучшее… способны быть лучше этого. В чем же тогда смысл самовыражения, если популярно лишь то, что его лишено?

Она сглотнула и посмотрела на пол; локоны гривы легли с обеих сторон лица, заключив его тем самым в рамку водопадов растрепанных фиолетовых волос.

— Я всегда хотела как-то повлиять на мир. При помощи моего Бутика и моего ремесла я хотела делиться своим вдохновением со всей Эквестрией. И вот приходит какая-то пони по типу Силвер Симс, и я вновь встречаю в ней душу, что дошла до тех вершин, которых я только мечтаю достичь, и что же я в ней вижу? Что я вижу в той пони, которой мечтаю стать? — она закрыла глаза и провела обоими копытами по лицу. — Мммммфф… Клянусь, я не знаю, есть ли вообще еще какой-то смысл пытаться. Весь этот… этот вкус. Я до смерти устала от этого вкуса…

Я стояла там неподвижно, в той тишине, что последовала за ее тирадой. Я боялась нарушить ее: как будто разбиение этого безмолвия никто из нас не был бы в состоянии пережить. Я понимала — мне нужно что-то сказать, так как больше некому. Но моему голосу вечно суждено быть в забвении. Хотя, в то же время, я ожидала, что эхо моих слов останется в целости.

— Возможно, мисс Рарити, имеет значение только то, что у вас самой есть собственный вкус? — сказала я, подойдя поближе, чтобы погладить ткани юбки перламутрового платья. Я мягко улыбнулась и продолжила: — В этом затхлом мире какого-нибудь пони обязательно привлечет ваша свежесть.

— Хммм… благородная мечта, — прошептала она и опустила копыта. Она хмурилась, глядя на то же платье, на которое, улыбаясь, смотрела я. — Но как долго мне ею грезить, ужасно боясь от нее пробудиться?

Она перевела взгляд на меня.

— Превращусь ли я в итоге в старую кобылу, когда, наконец, соберу плоды своих амбиций? Меня бросает в дрожь от образа того, во что обратится тогда мой гений, моя душа, из которой высосано всякое вдохновение, а также оттого, что я буду вечно в тени таких, как Силвер Симс и Хойти Тойти, потому что я сама стану слишком хрупкой для собственного сияния.

— Я не знаю, что об этом сказать…

— Равно как и я не стану прикидываться, что знаю, — она встала и посмотрела на платье столь же пренебрежительно, как одна серогривая личность, виденная мной недавно. — Я убеждаю себя, что думаю о будущем. Но грезить о нем — дело совершенно иное. От моей молодости осталось не так уж и много лет. И для меня пришло время употребить их наилучшим образом. Слишком долго я гонялась за ветреными веяниями души очарованной кобылки. Такие, как Хойти Тойти и Филти Рич нашли свои теплые места в индустрии, — она сглотнула, принимая решение. — Теперь пришла моя очередь.

— Но Рарити… — я пристально на нее посмотрела. — Это платье! Оно… оно прекрасно!

— И, действительно, оно навечно займет свое место в сердце какой-нибудь пони, — Рарити раздула ноздри. — За подходящую цену. В конце концов, такова природа вещей.

Она повернулась ко мне; призрак той кобылки, что однажды щебетала как певчая птичка, теперь смотрел на меня с каменным лицом.

— Не могу ли я, случаем, помочь вам сегодня с его покупкой? Уверяю вас, дорогая, что, несмотря на мой бурный характер, я от начала и до конца перфекционистка в том, что касается моих услуг.

— Я… Я… — я переводила взгляд с нее на платье, потом на седельную сумку. Я пыталась быстро что-то выдавить из себя, и, наконец, тихо проговорила, обращаясь к стенам: — На самом деле, я не собиралась ничего покупать или заказывать…

— О?

— Эм… На самом деле… — я посмотрела на платье. Что-то заиграло внутри меня, что-то, что иногда искренне жаждет подражать собой трещащим языкам пламени камина в моей хижине. Мне необходимо было знать, что в мире существуют вещи, способные восставать из пепла. Единственное, что реально в слове «поражение» — лишь буквы, что его образуют. — Меня… Меня прислали к вам передать сообщение...

— Сообщение?

— Да, — я сглотнула, дрожа от осознания того, что намереваюсь сотворить. — От одной пегаски, которую я встретила в Сахарном Уголке — очень милой кобылки с бабочками в качестве Метки.

— Флаттершай? — лицо Рарити отчасти неизбежно озарилось. Она моргнула. — Что такого важного произошло, о чем она не может мне рассказать лично?

— Она сказала, что она… Что ей нужно сделать свитер для ежика, который у нее живет в доме… эм… потому что несчастная зверюшка заболела.

— Для ежика…? — Рарити сморщила нос. Она почесала подбородок в глубокой задумчивости. — Странно. Я не знала, что у нее в доме живет ежик.

— Эм. Она сказала, что нашла его только этим утром. Он, наверное, упал ночью в реку, и ей кажется, что он заболел пневмонией. Если она быстро не достанет для него свитер или одеяло, то…

— Ни слова более! — взмахнула копытом Рарити, а затем, вздохнув, устало улыбнулась. — Бедняжка, наверное, не находит себе места от беспокойства. Я больше волнуюсь за нее, чем за маленькое животное, по правде говоря. Все остальное может подождать, как мне кажется. Спасибо, что доставили это сообщение, мисс…

— Хартстрингс. И… Эм… я рада, — я сглотнула и нервно ей улыбнулась. — Права ли я, что вам будет не найти в этом беспорядке материалы для вязания свитера?

— Фу! — Рарити взмахнула головой и прошла в дальний конец комнаты. — Даже не напоминайте! Я увязла в заказе на платье, требующем огромное количество атласа и тесьмы. Если я просто успокоюсь и открою глаза, то наверняка найду, чего мне не хватает. Не сомневаюсь, ваша самоотверженность, с которой вы слушали меня, этому определенно поможет.

Она окончательно вышла из моего поля зрения; ее голос раздавался из глубокой кладовки, пристроенной к главному залу.

— А теперь… прошу тебя, Селестия, скажи мне, что я не потеряла еще и свои вязальные принадлежности! Ха! Клянусь, все эти дела с Силвер Симс перевернули у меня все с ног на голову!

Пока она продолжала бормотать себе под нос, я, закусив губу, на цыпочках продвигалась к жемчужному платью. И только когда я убедилась, что она не собирается в скором времени вернуться, я распахнула свою седельную сумку…

В тот полдень, в первый же миг, когда я увидела Рарити, я ожидала, что выражение ее лица будет полно злости. Но вместо того оно выражало шок — глубокий, оглушенный шок. Именно так я и поняла, что достигла желаемого.

Мне трудно было поначалу разглядеть ее лицо, но не по причине расстояния, а по вине всех остальных чувственных деталей, которыми мне в тот момент приходилось мысленно жонглировать. Когда она быстрым шагом направилась ко мне через центральную площадь Понивилля, я отвлеклась от взгляда ее глаз на побледневшем лице, от яркого алого заката, озаряющего меня подобно театральным прожекторам, от хора сверчков, аккомпанировавших на границе ночи моим струнам, и, наконец, от десятков и десятков пораженных лиц пони, образовавших вокруг меня плотное кольцо. Я с точностью касалась каждой струны лиры телекинезом, вылавливая из прошлого приятные мелодии и раскрашивая ими настоящее в попытке сформировать нечто, что было бы дважды столь вдохновляюще, сколь и прекрасно.

Сквозь аккорды я слышала мою аудиторию, и я наслаждалась их голосами — ибо они были также и аудиторией Рарити.

— Вы когда-нибудь слышали что-нибудь столь прекрасное?

— Она играет «Оду Единству» Принцессы Платины, как мне кажется, но я никогда не слышал столь деликатного исполнения!

— Когда в последний раз вы слышали подобное в Понивилле?

— Шшш… Пожалуйста! Я хочу послушать!

— Я едва ли могу слышать музыку! Я слишком поражена этим платьем на ней! Где она достала столь царственное одеяние?

— Это что, настоящие жемчужины? Они поразительны!

— О, как кстати! День рождения Ее Величества Принцессы Платины был всего несколько дней назад…

— И мне казалось, что подобное можно наблюдать только где-нибудь в Кантерлоте!

— Восхитительно. Просто восхитительно, говорю вам.

— И это платье! Она его специально заказала под себя?

— Не говори глупостей! Этот наряд должен принадлежать особе королевской крови!

— Кто эта кобыла?

— Я без понятия! Она просто пришла сюда на видное место и принялась играть!

— Я должна узнать у нее, где она достала такое изумительное платье! Клянусь, это лучшее, что я видела за вечер…

Уголком глаза, я видела мечущуюся фиолетовую гриву Рарити, когда она бросала взгляд то налево, то направо, разевая рот все шире и шире в ответ на каждый следующий восторженный шепоток толпы. Пока она пыталась наскрести из глубин своего ступора объяснение происходящему, к ней подошла и встала рядом мягкая желтая фигура.

— О! Силы небесные, Рарити! Это же…?

— Да, Флаттершай. Это… это платье, пропавшее из бутика несколько часов тому назад! Я уже собиралась пойти в полицию, чтобы заявить о краже, и тут… — она сглотнула. — О звезды…

— Ты думаешь, этот единорог украла…?

— Шш! Флаттершай, дорогая! Только послушай это!

— А? О. Очень приятная музыка. «Ода Единству» Принцессы Платины, мне кажется…

— Нет, нет, нет… послушай пони! — прошипела Рарити. — Ты слышишь, что они говорят?

Обе подруги вытянулись к толпе, навострив уши на звуки симфонии шепота, продолжавшего создавать фон для моей безудержной игры.

— Клянусь, это платье будто создано из морской пены с берегов Голубой Долины!

— Может быть, это импорт из страны морских пони?

— Ты что, рехнулась? Они же миф!

— Это платье само слишком великолепно, чтобы быть настоящим, если уж о том говорить.

— И оно подходит к выступлению просто прекрасно. Будто Вечер Теплого Очага наступил пораньше.

— Хихихихи…

— Скажите, эта единорожка принимает оплату?

— Или автор ее платья, раз уж вы упомянули…?

Я глубоко дышала, впитывая каждое слово, услышанное мной. Я отыгрывала последние ноты композиции, закрыв плотно глаза и медитативно улыбаясь. И только закончив, я подняла веки. И когда я открыла глаза, я в первую очередь устремила свой взгляд в глаза Рарити. Я не переставала смотреть на нее все время, пока аплодисменты толпы разрывали собой хрупкую свежесть грядущей ночи. Искривив губы в улыбке, я блеснула зубами, прежде чем грациозно поклониться и уложить лиру в седельную сумку.

— Браво! Браво!

— Восхитительное представление, юная леди!

— Очень, очень много времени прошло, с тех пор как я слышал «Оду Единству» целиком, и это было лучшее соло, которое мне вообще доводилось слушать!

— Скажите пожалуйста, вы из Кантерлота? Вы представляете здесь один из знатных домов?

— Прежде чем вы на это ответите, скажите, где вы достали это чудесное платье?

Толпа смеялась от неудержимого восторга, наэлектризовавшего воздух. Я добавила собственный смех в общий хор, прежде чем склонила голову.

— Я, быть может, одета по-королевски, но только лишь от того, что королевское внимание было уделено производству этого наряда, — я оглядела толпу и указала копытом. — О, взгляните же… вот и сама модельерша! Никто иная, как сама Рарити, хозяйка Бутика Карусель! Именно она сделала это платье. В конце концов, разве в этом было какое-нибудь сомнение?

Вся толпа разом развернулась, чтобы, разинув рот, уставиться на нее, разделившись на две половины, будто я одним только жестом проплавила в их рядах дорожку. Рарити чуть не опрокинулась на спину, пораженная внезапно обрушившейся на нее стеной сияющих глаз. Флаттершай покраснела как свекла и немедленно отступила назад, когда масса исступленных пони окружила ее подругу-модельершу.

— Рарити! Если бы я только знала!

— Пони с вашим вкусом не согласился бы на меньшее!

— Рада слышать, что вы по-прежнему вкладываете душу и сердце в ваше ремесло.

— Да, Понивиллю определенно не помешает больше подобного — да всей Эквестрии, чего уж говорить!

— О, прошу вас! Пожалуйста, скажите мне, что в вашем магазине еще остались жемчужины!

— Мы определенно просто обязаны заказать у вас парные платья для Троттингемской Садовой Вечеринки!

— О! И Ночь Кошмаров! Я всегда хотела платье Принцессы Платины! Ни минуты не сомневаюсь — вы сумеете сделать что-нибудь столь же прекрасное, как этот чудесный ансамбль!

— Какой удачный выбор — продемонстрировать работу с исполнением «Оды Единству». Чувствую, будто я отправилась в прошлое.

— Да. Столь прекрасная музыка отлично сочетается со столь прекрасным платьем!

— Прошу вас, скажите, вы принимаете заказы?

— Вы работаете вместе с этим музыкантом, мисс Рарити?

Она закусила губу и медленно повернулась, чтобы оглядеть все восторженные лица. Ее тело заметно дрожало, но глаза ее бесспорно сияли.

— Я… эм… Хехех… Так сказать… эм… — она оглядела множество голов и грив, пока ее взгляд не пересекся с моим. — Я… просто столь же удивлена, как вы, — она сглотнула. — Довольно… забавно, каким спонтанное вдохновение иногда бывает, не так ли?

Толпа усмехнулась. Флаттершай гордо улыбнулась. А я…

Я была жива.

— Честно! Я не знала, что он украл это платье! — воскликнула я. Прошел уже час, и мы обе заходили в одиночестве в Бутик. Мир за окнами потемнел, окрасившись фиолетовыми тонами. Я знала, что у меня осталось очень мало времени, чтобы «прибрать за собой», но я была убеждена, что я сделала все, что было нужно.

— Простите мою наивность, мисс Рарити, — я медленно сняла с себя платье, стараясь не слишком мять его девственные ткани. — Меня легко увлечь, когда я, как сейчас, на отдыхе. Когда пони предлагает платье такой красоты за столь низкую цену, я обычно дважды подумаю, прежде чем принять предложение. К сожалению, Кантерлот далеко, и мне кажется, мой здравый смысл я там и оставила. Хихихи!

— О, я очень хорошо понимаю это чувство, мисс… Хартстрингс, я права?

— Ммммхмммм.

— О, в мой первый визит в Эпполузу, я чуть не объелась тянучками из кактусового нектара из запасов местного общего магазина. Это одна из тех вещей, которую я и мои друзья редко желаем вспоминать.

— Хихихихи… ага! — я покончила с грациозным выпутыванием из ткани и передала платье ей. — Могу себе представить.

Она осторожно приняла платье, поднимая его с помощью своего прозрачного телекинетического поля. Ее лицо было спокойно и безэмоционально, когда она хмыкнула и спросила:

— Не могли бы вы еще раз описать этого жеребца? Того злодея, который, как вы говорите, спихнул его вам на улице за Ратушей?

— Ммммм… — я прикинулась, что глубоко задумалась, оглядывая глазами потолок магазина. — Он был невысоким, коренастым. Пегас, мне кажется. Одно из крыльев было облезлым. Желтая шкура, вроде бы. Мерзкий цвет.

— Бывает иногда, — легкомысленно промычала Рарити, аккуратно вешая платье на манекен. Не оборачиваясь ко мне, она проговорила: — И сколько же битов он с вас взял?

— О, вы, наверное, не поверите, но… три сотни битов! Разве это не безумие? — я закатила глаза и драматично махнула копытом. — Благая Луна, если бы мои родители узнали, они бы меня убили! Кхм. Мне просто жаль, что это все обернулось таким жалким ограблением. Жеребец сказал, что купил наряд в «Бутике леди Рарити на восточном краю города». Он вообще даже не побеспокоился о том, чтобы сказать правду: о том, что он его украл.

— Он, должно быть очень привередливый грабитель, — сказала Рарити. — Мы обе должны быть ему благодарны хотя бы за то, что он сохранил платье в хорошем виде, — она, наконец, глянула на меня. — Не сомневаюсь, вы хотите найти способ вернуть свои биты.

— Э… — я помахала копытом, с легкомысленным выражением лица. — Мои родители, бывало, спускали на меня раза в два больше трех сотен битов. Хихи… Как иначе, думаете, я продержалась до конца в кантерлотской музыкальной школе?

— У вас весьма замечательный талант, мисс Хартстрингс.

— Хех, это просто хобби, — я широко ей улыбнулась. — Но, эй! Это дело в итоге пошло нам обеим на пользу, не так ли?

— Боюсь, вам надо выражаться чуть яснее, дорогая.

— Ну, а как же та толпа, что я собрала? — я указала за дверь с пьяной улыбкой. — Честно говоря, я просто хотела покрасоваться платьем, которое только что приобрела…

— Неужели…?

— Но я была совершенно без понятия, что соберу больше трех десятков пони, желающих послушать мое выступление! Я вот что вам скажу, мисс Рарити: это платье — нечто особенное! Я никогда раньше не привлекала столько внимания!

— Правда?

— Ага. Мне даже казалось, что я жульничаю. Правда! Я задолжала за это вам, и вашему платью.

— Хмм-хмм-хмм… — она легко усмехнулась и, обойдя меня кругом, чтобы посмотреть мне в лицо, положила пару копыт мне на плечи. — Мисс Хартстрингс, дорогая, присядьте со мной, если вы не против.

Я моргнула, глядя на нее, со ртом застывшим в попытке что-нибудь сказать. Я почувствовала, как мое сердце неровно забилось, будто бы я не попала в ноту впервые за вечер. Нервничая, я сделала, как она просила. Меня не покидало чувство, будто меня собирается отчитывать мать.

Когда Рарити заговорила, я вскоре поняла, что не так уж и ошиблась в этом предчувствии.

— Моя дорогая, ни один грабитель с хоть каким-нибудь самоуважением, оставшимся в нем, не украдет мою работу, чтобы продать ее меньше чем за две тысячи битов.

Я сглотнула и продолжила столь же пластмассово улыбаться.

— Ну, эм, может он был… хм… в о-отчаянии! Ага! Именно ведь потому у нас есть преступники, так? Некоторым пони так нужны деньги вот прямо сейчас, что они готовы продать что угодно!

— Гораздо проще было бы подобному громиле ночью вломиться в окно продуктового магазина, чтобы перехватить себе что-нибудь поесть, — она бросила взгляд за окно. — И в самом деле, Понивилль — фермерский городок. Моя подруга Эпплджек говорит мне, что из ее садов регулярно выносят яблоки.

— Но… может быть… — я крепко закусила губу. Мой контроль над ситуацией распадался с пугающей скоростью — мой мозг пока не готов был это принять. — Может, он не был таким уж умным…

— Должно быть, его поразило очень серьезное психическое заболевание, раз он проигнорировал цену такого количества натуральных жемчужин, оказавшихся в его копытах. Если этот пони догадался украсть это платье из моего магазина, то он… или она мог бы год ни в чем себе не отказывать, после продажи его на Мейнхеттенском черном рынке.

Я пыталась сказать что-то еще, но во рту у меня пересохло. Прошли уже часы после того, как я совершила немыслимое, и только в этот момент я начала ощущать первые волны ужасающей вины.

Стоит поблагодарить мягкий голос Рарити, что успокоил мой оглушающий поток моего пульса, обращая его в тихий ручеек.

— Вы производите на меня впечатление весьма изобретательного и интеллигентного единорога, мисс Хартстрингс. Сегодня в полдень, я вошла в эту самую комнату в поисках чего-то. Что это должно было быть, я более не могу вспомнить. И вдруг я узнаю, что последнее созданное мной платье внезапно пропало, и я не могу толком понять, куда, или кто мог его забрать… до настоящего момента.

Я разглядывала пол между нами. Я скребла копытами плитку, ощущая первые за эту ночь волны холода, накатывающие на меня.

— Мисс Рарити, я не буду вас судить за любое действие, которое вы решите сейчас предпринять против меня. Но остановитесь на секунду. Остановитесь и подумайте о том, что произошло в центре города.

Даже не глядя, я знала, что ее лицо приняло недоуменное выражение.

— А что насчет центра города?

Я снова подняла глаза, чтобы встретить ее взгляд. Мне трудно было сказать, блестели ли в них слезы, или это было просто мое отражение.

— Там были пони, с которыми вы живете в одном городе, Рарити! И они влюбились в ваше платье! В его качество! В ту идею, которую вы в нем реализовали! И в то мастерство и в те силы, что вы в него вложили!

— Позволь мне поправить вас, дорогая, — болезненно улыбнулась она. — Они восторгались вашим выступлением. Так просто совпало, что оно было окрашено в созданные мною цвета.

— Но… но это же то же самое!

— Нет, — мягко вздохнув, помотала она головой. — Не то же самое.

— Вам… Вам просто нужно как-то привлечь к себе внимание! — воскликнула я, и дыхание мое стало рваным, когда и я тоже стала свидетельницей своего отчаяния. — Ваше платье невероятно, Рарити! И все, что ему нужно — лишь его миг в свете прожекторов и… и…

— Шшшш… — она нежно погладила копытами мои плечи и, добро глядя прямо мне в душу, произнесла: — Я не знаю, кто вы, мисс Хартстрингс. Я не знаю, откуда вы обо мне услышали, или что вы полагаете, что знаете обо мне как о художнике. Единственное, что я знаю о вас — это то, что вы абсолютная незнакомка. Тем не менее, несмотря на это, я действительно верю, что между нами есть одна общая черта. Это знание о том, что в этом платье не осталось более ничего из того, во что я верю. Ничего, кроме парочки уроков о том, как направить мои таланты по куда более светлым и широким дорогам.

— Но… — я изо всех сил старалась не разрыдаться. Сидя перед ней, я ощущала себя маленьким жеребенком. Избегая ее взгляда, я погрузилась в созерцание платья, будто бы пытаясь омыть жемчужины в своих слезах. — Но вы достойны того, чтобы о вас помнили, мисс Рарити. Вы такой талантливый, работящий единорог. Вы заслуживаете внимания…

— Не имеет никакого значения то, чего мы заслуживаем, дорогая, — она наклонилась ко мне, ловя мой взгляд. — Значение имеет то, что мы зарабатываем. Говорил ли вам кто-нибудь, что я — живая часть Элементов Гармонии?

Она откинулась назад и заговорила глубокомысленным тоном:

— Предназначение, по каким-то одному ему известным причинам, назначило меня Элементом Щедрости. Я была инструментом изгнания порчи Найтмар Мун из Принцессы Луны. С тех пор моя привилегия и мое благословение заключается в том, что я бок о бок иду с Твайлайт Спаркл, первым единорогом, что за долгие пятисот лет стал личным протеже самой Принцессы Селестии. Разве вам не кажется, что если бы я захотела воспользоваться преимуществами таких связей и занять себе теплое местечко на сцене кантерлотской высокой моды, я бы уже давно это сделала?

Я тихо задумалась об этом, чувствуя, как в глотке у меня растет болезненный комок.

— Хмммм… — она улыбнулась своей приятной мысли. — Я бы солгала, если бы сказала, что в прошлом меня не искушал соблазн сделать что-нибудь столь жалкое и никчемное. Но мне нравится думать, что с тех пор я стала куда лучшей кобылой.

Она уголком глаза взглянула на меня, и взгляд этот был мягок, но пронизывающ.

— В мире много вещей, которые я хотела бы заполучить. Слава — одна из них; и даже самые близкие мои друзья вам скажут то же самое. Но вот чего они не знают, но что должно быть очевидно для любого пони с душой, подобной моей собственной, так это того, что я всегда жажду стать лучше: как леди, так и творческой личностью. И жажда эта сильнее всех моих других мечтаний, тех, что я могу хотя бы осмелиться назвать высокими. Видите ли, мисс Хартстрингс, если я не заработаю самостоятельно свое место в этом мире, то самое большее, чем я смогу стать, так это королевой никчемных побед. Ни один подобный матриарх обыденности не достоин короны — хихихи — неважно, сколь сияющей.

Сделав дрожащий вдох, я посмотрела за окна, на сгущающую тьму подкрадывающейся ночи.

— Я тоже разделяю с вами это желание, Рарити. Но… Но уже давно я познала, что более не могу ему следовать с прежней легкостью, — я всхлипнула и изобразила пусть и лишенную выразительности, но ощутимую храбрость на своем лице. — Я просто хочу помогать окружающим сиять там, где я не в состоянии.

— Все мы родились с возможностью сиять, мисс Хартстрингс. Но мы не можем силой привлекать друг к другу лучи прожекторов. В противном случае, мы тогда будем лишь плясать под старую, скучную мелодию, возвысившись только единожды, ценой потери возможности цвести самостоятельно. И если есть что-то, чего я терпеть не могу, так это представления, не заслужившего себе выхода на бис.

Я бросила на платье последний, неприкаянный взгляд. С губ моих сорвалась усмешка вместо всхлипа, когда я болезненно выдавила:

— Думается, некоторые вещи в нашем мире не в состоянии пережить перезачарования.

— Именно поэтому я поставила целью своей жизни изобретение новых, более красивых вещей, — улыбнулась Рарити. — И тем же следует заняться и вам.

Я проводила ее взглядом, когда она встала и прошлась из стороны в сторону.

— Я не люблю отказываться от подарков, особенно от тех, что столь искренне и страстно преподнесены, — она подхватила телекинезом черную парусину и отнесла ее туда, где покоилось на манекене жемчужное платье. — То, что вы сделали сегодня… то, что вы попытались сделать сегодня, было лихо, смело, и при всем при этом, щедро. Именно потому я не собираюсь подавать заявления о краже. Пропажа длилась всего лишь несколько часов такого дня, что в противном случае был бы крайне скучен.

Она уложила полотнище поверх платья. Комната мгновенно стала темнее настолько, что светлые линии тела Рарити тут же выделились, сияя как полированная слоновая кость.

— Я очень завидую вашему таланту, дорогая. О, как бы я хотела начать сначала и увлечь себя искусствами, плоды которых куда менее… бессмертны.

Я тяжело сглотнула и склонила голову, чтобы она не увидела слезы, стекающей по моей левой щеке. В памяти своей я видела улыбающиеся лица пони, собравшихся вокруг меня и слушающих мое выступление. И вновь они напомнили мне угасающие угли камина моей хижины.

— Не завидуйте слишком много, мисс Рарити, или вы всю жизнь только и будете делать, что н-начинать все сначала…

— Хммм… — она мягко улыбнулась мне. — Я это запомню.

Вытерев лицо, я кивнула.

— Почему-то мне кажется, что вы это действительно запомните…

Мы говорили еще о разных вещах, пока не пришла ночь. Мы говорили о сплетнях. Мы говорили о популярных личностях. Она назвала мне имена нескольких известных музыкантов, с которыми ей доводилось встречаться, и я снова прокляла звезды за то, что мне так и не довелось увидеться лицом к лицу с легендарной Октавией. Когда на небе начали появляться звезды, я решила покинуть ее, ибо в противном случае был риск, что луна безжалостно обрежет эту встречу, ставшую столь приятной.

— Ну что же. Мне и правда пора вернуться к работе, — сказала Рарити. Она закончила убирать беспорядок, что оставил за собой ее злобный двойник несколько часов назад. — Это платье, над которым я работаю, само себя не закончит, в конце концов.

Я проводила ее взглядом, когда она быстрой рысью подошла к упомянутому недоделанному платью. Медля на выходе из Бутика, я выдохнула первые клочки пара.

— Будет ли когда-нибудь конец вашей работе, мисс Рарити? Вы когда-нибудь остановитесь?

— Решать это индустрии, а не мне, — сказала она. Тон ее голоса был изношен, как множество материалов, копящих пыль в дальних углах заведения. Возможно, она все это время говорила сама с собой.

— Хммммм… Что еще здесь мне нужно добавить? — задал вопрос ее звонкий голос куда-то в направлении платья. — Здесь уже есть тесьма. И изумруды, — по залу прокатился вздох, подкрашенный бледным сиянием луны. — Нужно больше лент…

Звон колокольчика над дверью был оглушающим.

Прошло уже три недели. Мне казалось, что я археолог, наткнувшийся на неоскверненный храм, веками стоявший заброшенным. Мое сердце, на самом деле, ушло в копыта, вместо того чтобы плясать от радости, когда ее певучий голос поприветствовал меня, обвивая собою лучи утреннего солнца.

— Добро пожаловать в Карусель-Бутик, где всякое одеяние — chic, unique et magnifique.

— Здравствуйте. Я… — я закусила губу, запнувшись и затем выдохнула: — Я только проездом в городе. Я не ищу ничего особенного. Но…

Скованно шагая, я подошла к центру зала, еще по пути начав рыться в седельной сумке. Я достала звуковой камень и подняла перед собой этот унылый предмет, будто он был прилетевшей по ветру пылинкой. Моя голова все не переставала болеть от восьмой элегии, но этим утром у меня уже не оставалось сил, чтобы плакать.

— Мне было интересно, не владеете ли вы, случаем, навыками зачарования камней. Как видите… эм… здесь есть над чем поработать.

— Давайте его сюда, я посмотрю, дорогая, — Рарити отошла грациозной походкой от куртки, над которой работала, и приняла камень из моего магического захвата. Поправив очки на носу, она промычала себе под нос: — Хммммм… Да, он определенно через многое прошел. Для меня перезачарование старых камней — довольно редкий заказ. Но тот день, когда я более не возьмусь за возвращение былого лоска драгоценному камню, будет днем моего выхода на пенсию. Ехехех…

— Я… эм… Я уверена, что у вас и так полно куда более важных дел.

— О, не говорите ерунды! Эта неделя у меня свободна — ничего толком не происходит, — она описала глазами круг. — Нечем заняться, кроме как возиться с этими унылыми полотнами шерсти, прикидывая, смогу ли я превзойти последний писк моды, образец которого прислали мне из Кантерлота. Кхм. Если честно, — она улыбнулась мне сладчайшей, но и не менее элегантной улыбкой. — Вы для меня настоящее украшение утра. Не будете ли против присесть здесь, пока я работаю?

— Посмотрим. Сколько, как думаете, я должна вам заплатить?

— Однако же, дорогая, раз уж вы так говорите, то я просто борюсь с искушением стребовать с вас ваш первый локон гривы, с которым вы родились! Ехехехехехххх…кхм. Я не знаю, как это получается у Пинки, — она прочистила горло и подошла к металлическому штативу, расположенному у окна. — Если же говорить серьезно, то примерно трех битов будет достаточно. Процесс займет считанное мгновение.

— Очень вам благодарна…

— Хотя, должна сказать, я хотела бы, чтобы вы дали мне больше времени, — она пристально поглядела на меня с другого конца комнаты, где закрепляла камень на месте и фокусировала солнечный свет сквозь свое сдерживающее поле. Она взмахнула ресницами, как какая-нибудь кобылка из жеребячьей сказки, когда прощебетала: — У вас очень утилитарный наряд, дорогая. И, говоря без прекрас, он определенно изношен! У меня есть неплохая идея — почему бы не сделать вам новый свитер, который согреет взгляд других, согревая ваше тело?.. Если вы понимаете, о чем я.

— Спасибо, но я воздержусь. Вы очень щедры, но я… — я мгновенно остановилась. Сухость в моей глотке покинула меня, едва я увидела куртку, над которой работала Рарити. Я увидела аккуратные швы на карманах, замысловато опутанные вышивкой растительного мотива. Я увидела множество слоев ткани, образующих сетку божественных смешений цветов. Подобно внезапной волне вдохновения, мне пришло в голову, что пони, которой нечего терять, нечего и отдавать. Это, наверное, нельзя назвать тем самым моим моментом под светом прожекторов, но определенно я не собиралась отступать от столь прекрасной идеи, что, как я знала, достойна выхода на бис.

— Да, прошу вас.

— Хммм? — Рарити, подняла свой немного удивленный взгляд от той черной работы, что я на нее водрузила. — Прошу прощения?

Я поглядела на нее с нежной улыбкой.

— Да. Я бы хотела, чтобы вы сделали мне что-нибудь новое. Что-нибудь теплое… и восхитительное.

Рарити моргнула. Когда она открыла глаза, то они не просто сияли, они положительно сверкали.

— О. О да! Конечно же! — жеребячьими прыжками она бросилась ко мне; ее дыхание было подобно взрывам сверхновых. — О, я ничего не делала для кобыл с зеленой шкурой, да еще такой яркой и сияющей, как у вас, уже так много лет! Хммм… Что насчет новой куртки-свитера, но на этот раз — с блестящим золотым швом по бокам? Или, может, модный желтый шарф… Ооо! Ну конечно же! Ослепительный красный свитер с янтарными тесемками, подходящими по цвету к вашим глазам! Такой наряд определенно буквально кричит «Теплый Очаг»! Хихихихи…

Она внезапно прижала передние копыта к губам.

— О небеса! Только послушайте, что я несу! У вас… эм… конечно же, должно быть, есть какая-нибудь своя идея.

— Нет… — выдохнула я, медленно качая головой. — Я даже близко не смогу придумать что-нибудь столь восхитительное, что можете придумать вы. Сотворите то, чего пожелает ваша душа.

Она резко вдохнула; черты ее лица озарились как самое солнце.

— Правда? Вы это действительно, действительно серьезно?

Я улыбнулась ей до ушей.

— Заинтригуйте меня.

— ...и вот я продолжала и продолжала весьма мелодраматично ныть, упирая на то, что эти наглые собаки рискнули сравнить меня с мулом. Я закатила им то еще представление, скажу без ложной скромности. И если не мой показной глубокий ужас, который я им демонстрировала, то, определенно, оглушительная громкость моего нытья нарушила в итоге их злонамеренную решительность. Они прекратили попытки склонить мою волю к поиску драгоценных камней, и к тому моменту, когда мои дорогие друзья, наконец, прибыли на выручку, я уже успела освободить себя из хватки этих подземных бандитов. Кхм… Как сидят рукава? Не слишком плотно?

— Нет, мисс Рарити, — ответила я. Она носилась кругами вокруг меня, сидящей на пьедестале. Море швейных принадлежностей плескалось в левитационном захвате вокруг ее последнего произведения искусства — свитера ярких и сочных цветов, облегающего ныне мои светло-зеленые конечности. — Они сидят просто идеально. Вы все правильно измерили.

— Вы в этом совершенно точно уверены, дорогая? — она принялась поднимать и опускать мои ноги, внимательно следя за тем, где и при каких движениях материал рукавов начинал натягиваться. — С самого момента, как мы начали, вы не прекращали дрожать. Свитер не дает вам достаточно тепла? Если это так, то мне необходимо исправить это с самого начала, прежде чем я углублюсь в украшательства…

— Поверьте мне, — улыбнулась я, едва ее лицо появилось в моем боковом зрении. — Со мной все совершенно нормально. Я уже обожаю этот свитер.

— Хммм… Что ж, в этом вы не одиноки! — она подавила тихий писк восторга, и принялась стягивать манжету на конце одного рукава. — Мне действительно не доводилось пускать свои таланты в столь свободный полет уже многие годы! Прошу прощения, что это потребовало так много времени. Совершенство и гений редко танцуют танго, когда вместо него они могут выбрать вальс.

— Вам совершенно некуда торопиться, мисс Рарити, — сказала я. — Так что вы там говорили про Алмазных Псов?

— О! Да. Хотите ли знать секрет?

— Конечно. Почему бы и нет?

— Хихихихи… Я сказала всем моим друзьям, что для отклонения требований этих грубиянов я просто положилась на благородные таланты леди. На самом деле, это только лишь отчасти правда. Так уж сложилось, что моей семье уже доводилось иметь дела с Алмазными Псами, и я заранее прекрасно знала, как обратить в свою пользу их… о, как бы мне это назвать… ах да, их жалкое простодушие.

— Да что вы говорите, — хихикнула я.

— О, но ведь так и есть! — она играючи работала надо мной, как художник, пишущий картину на тряпичном холсте. — На самом деле, так уж неудачно сложилась судьба для моей прапрабабушки, аристократичной кобылы по имени Руби Джой, что она наткнулась на целую колонию этих землеройных шавок! Тем не менее, она была очень спокойной, интеллигентной леди, и вскоре она не только заставила всех этих псов буквально есть с ее копыта, но и разработать для нее гигантскую жилу алмазов, а так же доставить ее с добычей прямиком к дому в Чикакольте, в котором обитали мои предки. Хмм-хмм-хммм… откуда же еще, как думаете, взялось пристрастие моей семьи к редким минералам? Хихихихи…

Я улыбалась. Я слушала ее. Я была ее моделью. И в течение всего этого блаженного дня, я ни единой секунды не задумывалась о своем будущем. В конце концов, проклятье делает щедрость поистине, поистине восхитительным блюдом. Все то в моей жизни, за что я больше всего благодарна судьбе, пришло ко мне неожиданно — как свет прожектора из ниоткуда.

Кто знает, сколько у нас еще есть возможностей в этой жизни по-настоящему воссиять?

Но до тех пор, пока нам эта возможность доступна, нам ни в коем случае нельзя позволять себе становиться скучными.

VI — Герои и барды

Дорогой Дневник,

Существуют ли герои только потому, что история решила сохранить о них записи? Величайшие пони из тех, что когда-либо жили, являются таковыми потому, что заработали этот статус, или потому, что получили его только лишь оказавшись в нужном месте, когда их настиг удар судьбы? Если пони из эпических песней преодолели ловушки и стрелы времени только лишь по прихоти публики, то не можем ли мы тогда в наши дни и в наш век по недоразумению поклоняться злодеям?

Я никогда не искала себе известности. Не слишком к этому стремилась. Конечно, я была бы непрочь заполучить хотя бы самую малую толику популярности. Определенно, в своем стремлении раскачать музыкальную сцену, я бы порадовалась, когда мое имя появилось бы на слуху. Тем не менее, я никогда не собиралась совершать что-нибудь столь драматичное, от чего мое имя начали бы произносить с придыханием.

Теперь же я не могу сопротивляться противоположным мыслям. Борясь с приступами дрожи, я ворочаюсь в ночи, мечтая о том дне, когда я войду в город, и какой-нибудь пони, любой пони, на самом деле произнесет мое имя, пусть даже в шутку, или же передавая его по легкомысленным волнам сплетен. Я не хочу попасть в учебники истории. Я даже не хочу видеть свое имя в лучах прожекторов. Я просто хочу слышать, как кто-нибудь говорит обо мне, и я хочу, чтоб слова эти были приятными и веселыми.

Прошел уже долгий год существования под сенью проклятья, и я теперь понимаю разницу между мыслями рациональными и мечтательными. Я столкнулась со многими страхами, и я преодолела немало тягот. Неужели это слишком эгоистично — думать, что этим я должна была хотя бы заработать себе хоть немного известности?

Нет. Нет, это не эгоистично. Тем не менее, это глупо. В конце концов, кому тогда останется воспевать трагедии или триумфы этого композитора? Кто еще впишет в грандиозный припев летопись ее действий и открытий?

Теперь я начинаю понимать, что этот летописец — это я. Я пою не о бесстрашной стерве, той, что лицом к лицу, не дрогнув, встречает чернейшие тени промораживающей насквозь ночи. Нет, я говорю об одинокой исследовательнице, что ступает во тьме в сопровождении лишь звука собственных копыт. Что бы она ни извлекала оттуда, она извлекает это в одиночку. И это очень страшная задача, если не сказать больше. Если сохранение знаний обо мне делает из меня героя, то тогда я ценю это всеми фибрами своей души. В конце концов, не таким уж я буду героем, если я не смогу спасти страждущую публику. Даже если публика эта состоит только из одной пони.

Десять маленьких аккордов.

Десять маленьких аккордов, с которых начинается Лунная Элегия №8, играли в моей голове; этого было еще слишком мало. Если я хочу хоть чуть-чуть приблизиться к составлению цельной композиции, не говоря уж о проверке подлинности мелодии у Твайлайт Спаркл, мне нужно узнать больше.

Конечно, начало процесса разметки элегии — всегда самая сложная часть работы. Я просыпаюсь под звуки мелодии, что застряла в моей голове. Я позволяю ей играть от начала до конца несколько раз. Музыка обретает форму, формирует аккорды, и вырастает тем самым в древнюю композицию, которую я с великим трудом должна привести обратно в мир живых. Бывают иногда времена, когда призрачной мелодии требуется целая вечность, чтобы принести плоды. Такие моменты сказываются на моем разуме, и это самое меньшее, что я могу сказать о своем психическом здоровье. Так что, чтобы способствовать этому неторопливому процессу, я обычно занимаю свой разум и тело простыми, но полезными делами, с целью излить эти соки из моей головы, вместо того чтоб оставлять их там вечность бесцельно вариться.

Именно поэтому я сидела однажды в своем саду, ответственно ухаживая за грядкой моркови. Занимаясь этим уже в течение целых двух часов, а также засаживая новые овощи, я как раз в тот момент услышала первый звук, знаменующий ее прибытие.

От границы леса позади меня эхом отразился звучный гром, сопровожденный возгласом ломающегося голоса:

— Ай!

Я подняла глаза и вытерла потный лоб передней ногой. Сегодня она раньше чем обычно. Эти столкновения все-таки обычно происходят гораздо позже днем. Я встала и медленно пошла к дому, где и увидела ее, лежащую на земле и трущую ушибленный нос.

— Кхм. Могу вам чем-нибудь помочь?

— Оооох… Может только если у вас среди ваших садовых инструментов есть запасной череп потолще, — поморщилась Рейнбоу Дэш и кинула злобный взгляд на враждебную ей постройку. — Откуда эта тупая хижина тут взялась?

— Это все сезон дождей, — сказала я с ехидной ухмылкой. — Всякие штуки как грибы прут прямо из-под земли.

— Эй! Я — пегас! — Рейнбоу Дэш вскочила на ноги и отряхнулась. — Уж кто-кто, а я знаю кой-чего о сезонах дождей! И у меня все равно нет ни малейшего ляганного понятия, чего этот дом о себе возомнил, решив встать поперек моего обычного летного маршрута!

Покипятившись еще немного, она вскоре успокоилась и бросила на меня взгляд краем глаза.

— С добрым утром, кстати, — пробормотала она.

— И вам того же, — кивнула я. — Как ваша голова, все хорошо?

— Нормально, несмотря ни на что, — Рейнбоу Дэш сжала голову меж двух копыт и крутанула ее в сторону. Верх ее позвоночника издал несколько традиционных щелчков. — Фух! Если так и будет продолжаться, у меня скоро клеток в мозгах не хватит, чтоб пройти вступительный экзамен у Вондерболтов. Если, конечно, они вскоре устроят все-таки еще один долбаный конкурс нового летуна. Хех. Ждала когда они откроют прием уже долгие шесть лет, с тех пор как к ним присоединился Флитфут из Троттингема. Ух… этот везучий, перьеголовый, …

— Что ж, похоже, вы себе уже распланировали свое будущее! — сказала я с мягкой улыбкой. Сегодня стояло прекрасное утро, и это живое воплощение спектра цветов прекрасно дополняло собой приятность момента. На мгновенье я даже забыла, как мне холодно. — Куда так спешить? К чему так, не задумываясь, носиться по воздуху? Если так дальше пойдет — заработаете себе мерзкое сотрясение!

— Хмфф… — Рейнбоу Дэш ухмыльнулась и потянула крылья, распушив перья. — Как мне тогда иначе поддерживать славу своего имени?

А, вот оно. Стоит ли мне? Да. Да, стоит.

— И что же это за имя? — бросила я ей с кривой ухмылкой, в точности зная, что за этим последует.

Я бы наблюдала ту же реакцию, даже с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Рейнбоу Дэш, ахнув, уставилась на меня, подлетев в воздух, будто сама трава под ее ногами стала столь же ядовитой, сколь и невежество моих слов.

— Да ладно! Вы хотите сказать, что не знаете обо мне?! О Рейнбоу Дэш?! Главном погодном пегасе Понивилля? О Мастере Радужного Звукового Удара и владелице короны прошлогоднего Лучшего Юного Летуна?!

Я хихикнула. Некоторые самые лучшие развлечения в этой жизни совершенно бесплатны.

— Что ж, приношу извинения! Вы определенно звучите как очень важная пони!

— Я не просто важная! Я… я радикальная! Это как эти ваши «важности», сложенные одна на другую в такой крутой сэндвич с ломтиками охрененного хлеба!

— Я должна вам поклоняться или вас съесть?

— Ни то, ни другое! Э… в смысле… оххх… — она облетела вокруг меня кругом, подозрительно щурясь. — Это типа такая шутка? Ну правда, ведь ни один пони из этих мест не может в настолько темном подвале жить!

— Поверьте мне: хотела бы я, чтоб у меня была подобная отмазка, — я бросила взгляд на морковные грядки, меланхолично вздохнув. Как бы ни была очаровательна эта встреча, я все больше отдалялась от принесения в реальность Восьмой Элегии. Время от времени я получаю напоминание о том, что жизнь моя стала всего лишь коридором зеркал, в котором даже самые яркие цвета есть не более чем просто отражения вчера и завтра, что каскадом уходят в унылую бесконечность. — Я прошу прощения, мисс Дэш. Полагаю, можно сказать, что я в городе новенькая. В каком-то роде это очень успокаивает — видеть кобылку, так прекрасно осведомленную о своей известности и важности, как вы.

— Еще как! — гордо улыбнулась Рейнбоу Дэш. Трепеща крыльями, она игриво «проплыла на спине» вокруг меня и моей хижины. — Я никогда не оставляю Понивилль в беде: и предупрежу местных пони о бегущем табуне, и даже прогоню храпящих дымом драконов! К тому же, я типа в подружках у самой магической ученицы Принцессы Селестии!

— Хммммм… — я уселась обратно у грядки и вернулась к осмотру морковной ботвы. — Да что вы говорите?..

— Мммхмм! — трепет крыльев Рейнбоу Дэш успокоился, когда она взгромоздилась на деревянную крышу крыльца моей хижины. — Именно поэтому я здесь. Я тренируюсь!

— Тренируетесь? — я оглянулась через плечо. — Для чего же?

— Твайлайт Спаркл, наш главный в Понивилле яйцеголовый гений, помогает какой-то большой ученой профессорской шишке из Троттингема с телепортационным экспериментом. И им нужна помощь быстролетающего пегаса, чтобы отслеживать… эмм… подопытный предмет. Фиг знает. Я знаю только, что Твайлайт обещала — там будут лазеры. А лазеры - это круто!

Я вскинула бровь и вновь оглянулась на нее.

— Вы сказали… телепортационный эксперимент?

— А-ага! — широко улыбнулась Рейнбоу. — Разве вы не слышали? А, точно, вы говорили, что в городе недавно. Хммм… Ну, я даже пытаться не рискну объяснять все эти скучные цифры и слова, но, проще говоря, этот жеребец… «Доктор Хэй»… «Доктор Хаус»… «Доктор Хорс»… пофигу, короче он пытается поймать единорожью магию в, так сказать, бутылку. Не, конечно, все из вас умеют скакать на большие расстояния и все такое, но он хочет найти способ телепортации для немагических пони. Думаю, наверняка это серьезно повлияет на транспортную систему, экономику и прочую хрень, от которой мне хочется зевать.

— Правда? — я перевела взгляд на темные стволы деревьев, что меня окружали. Я не ожидала такого поворота в нашем разговоре. Впервые за несколько часов холод добрался до меня. — Это… это весьма занимательно.

— Мда… ну, как скажете. Я это так вижу: прошли уже тысячи и тысячи лет, сколько уже существует Эквестрия, а другие пони по-прежнему пытаются догнать по крутости пегасов, — она подмигнула, улыбнувшись. — Хех, будто бы телепортация реально им поможет везде успевать, как успеваем мы! Но мне плевать. Эксперимент — хороший повод потусоваться с Твайлайт, и Твайлайт крута, когда взрывает всякую хрень в лабе, вместо вспахивания книжек носом.

Рейнбоу Дэш ухмыльнулась и взлетела в яркое небо над лесом.

— Короче, мне еще надо облака попинать, а потом я полечу к Твайлайт, помогать ей «вершить историю», как они там об этом говорят. Я типа в ответ «да пофигу». Если нам там доведется взорвать хоть самую мелкую кучку мана-пыли или типа того, день, считай, прожит не зря.

— Есть кое-что, что можно сказать о мелких кучках и взрывах[28]…

— Э-эй! А мне нравится ваш подход! — усмехнулась Рейнбоу Дэш и пронеслась высоко надо мной. — В следующий раз как с вами увижусь — напомните мне, чтоб я рассказала, как все прошло! Уверена, наверняка я сделаю что-нибудь крутое, о чем как-нибудь при случае можно будет похвастаться.

Я помахала ей вслед, когда она улетела. Ветреной ледяной пустоте, что пришла ей на смену, я прошептала:

— Крутости достаточно помнить только себя.

Я не печалилась об уходе Рейнбоу Дэш. Я прошла уже через такое количество представлений себя ей, что светлая грусть ее ухода давно уже утратила свой очищающий надрыв. Пожалуй, можно сказать, что я вынудила себя смириться с неизбежностью апатии, что приходит после этих болезненно коротких встреч. Сопротивление ей лишь утопит меня в слезах.

Тем не менее, то, что сказала мне Рейнбоу Дэш, не выходило у меня из головы. Готовится, должно быть, действительно неизмеримо поразительное достижение в науке, способное заставить даже ее о нем восторженно лопотать.

Твайлайт Спаркл и профессор из Троттингема экспериментируют с телепортацией для не-единорогов? Может, они используют что-нибудь вроде локализованного заклинания? Или манипуляцию лейлиниями[29]? Может, какую-нибудь машину?

Я потянула тесемки капюшона, сопротивляясь волнам дрожи, пришедшей едва я позволила выйти на поверхность кое-каким воспоминаниям. Я вспоминала множество встреч с Твайлайт с первых дней моего проклятья. Я вспоминала наши отчаянные попытки передать Принцессе Селестии знание о моем существовании. Записанные слова не помогали. Прибыв к адресату, они или исчезали с бумаги, или свитки сами обращались в пепел от зеленого огненного дыхания Спайка.

Следующим вариантом, к которому пришла Твайлайт Спаркл, была телепортация. После долгой медитации и сосредоточения, она переместила нас обеих так далеко, насколько смогли дотянуться ее лейлинии. Мы материализовались в двух с половиной милях от границы Понивилля. План Твайлайт заключался в том, чтобы отдохнуть, сосредоточиться, и, затем, совершить еще несколько телепортационных прыжков, пока мы не достигнем дальних восточных ворот Кантерлота. Но этот план, тем не менее, оказался обречен на провал буквально в первый же миг после перемещения, едва произошло два события. В первую очередь, Твайлайт забыла обо мне после первого же прыжка, будто бы магического напряжения от заклинания оказалось достаточно для того, чтобы заставить проклятье заразить ее. Во вторую же, расстояние в две мили от центра Понивилля было подобно падению ледяного лезвия гильотины на мой позвоночник. Никогда в жизни я прежде не чувствовала такого холода, и никогда более не почувствую. Я галопом бросилась прямиком в заброшенный амбар, в котором жила в тот момент, и сложила самый большой костер, который история пони когда-либо помнила. И даже несмотря на это, мне потребовалось целых две недели, чтобы вернуть чувствительность конечностям.

Но теперь я узнала об эксперименте, дающим надежду на телепортацию на расстояния, далеко выходящие за пределы магических способностей единорогов. Понимая, что сама невообразимо далека от освоения дара Твайлайт к пространственным прыжкам, я задавалась вопросом: кто знает, может, мне удастся воспользоваться преимуществами столь замечательного научного достижения? Я не могла не заметить, как, вопреки смертной дрожи, ускорилась кровь в моих венах. Мне надо узнать об этом еще. Мне надо…

Мои мысли были немедленно прерваны громким ударом по стене хижины. Поначалу я подумала, что это опять бедная Рейнбоу Дэш, проклятая своей забывчивостью. Но затем прозвучал писклявый голос:

— Аай! Кто поставил сюда эту хижину? — голос был слишком высок, чтобы принадлежать кому-нибудь, кроме маленького жеребенка.

— Эм?.. — я развернулась и подошла к стене дома. — Могу я чем-нибудь тебе помочь?

На голой земле сидела, упав на круп, крохотная оранжевая кобылка. Перевернувшийся самокат (со все еще крутящимися колесами) лежал рядом с ней на земле. Она стянула свой фиолетовый шлем и, встряхнув, распуская, гриву, потерла пульсирующую шишку на лбу.

— Ух. Ага. Можете сказать, в какой стороне тут земля?

— Там же, где ты ее и оставила. Та сторона, что с травой и тлями.

— Хи, спасибо, — она моргнула своими фиолетовыми глазами. — Эй, а вы ведь единорог.

Я не могла не усмехнуться. Эта фраза была столь же милой, сколь и спонтанной — и это те две черты, которыми я могу описать этого ребенка.

— В последний раз, когда проверяла, им и была, да. А что, что-то с этим не так?

— Эм, нет. Не совсем, — она встала и поставила самокат обратно под копыта. — Просто… ну. Здесь же середина леса. Я не знала, что единороги такими природолюбивыми бывают.

Я пожала плечами. Позыв застучать зубами от холода давил на меня, но я не собиралась сдаваться перед лицом этого юного жеребенка.

— Способность единорога к магии равна его возможности изменяться. Я давно привыкла в городской жизни, но в последнее время я нахожу в себе все больше тяги к провинциальным окружениям.

Она, моргая, уставилась на меня.

— Окей. Извините. Вы меня потеряли уже на слове «способность».

Я вздохнула.

— Что ж, да, если бы тебе довелось врезаться в столько же словарей, сколько ты собой пересчитала домов, то, возможно, у нас получилась бы приятная беседа.

— Словари? Ха! — она вскинулась, играючи удерживая равновесие на качающемся самокате. — У меня для этого есть лучшая подруга.

— И какова же причина, по которой ты не гуляешь с ней в этот прекрасный день?..

— Хмммм… — она скорчила лицо в нахмуренное, упрямое выражение.

Я моргнула. Я бросила взгляд на кроны деревьев, многие из которых по-прежнему блестели утренней росой.

— Погоди. Разве сегодня не учебный день?..

— У вас тут классное местечко… — она оттолкнулась от земли и неторопливо прокатилась на своем колесном устройстве вперед, мимо фасада моей хижины.

Она присвистнула:

— Вы его сами построили?

— Эм… — неловко моргая, я посмотрела на нее. — Да. Я на самом деле его построила сама.

— Круто…

— Как ты поняла?

Она слегка покраснела.

— Просто угадала? — она пробежалась копытом по паре деревянных балок, формировавших фасад моего жилища. — Сразу видно, когда дом построен собственными копытами. Однажды, я хочу жить самостоятельно, и я хочу сама решать, где и как я буду жить. И нет способа лучше для этого, чем построить собственный дом.

— Это не так просто, как кажется, — сказала я девочке, медленно следуя за ней. — Требуется много времени, усилий и пота. И все же, оно того стоит в итоге, — моя улыбка не продержалась так долго, как смогли продержаться хорошие манеры. — Кхм. Итак, эм, разве твои родители никогда не предупреждали тебя по поводу разговоров с незнакомцами?..

Она быстро прервала меня:

— Это, наверно, жуть как страшно, жить тут одной, в доме, который пришлось строить самостоятельно, — тихо проговорила кобылка. Внезапно ее яркие черты лица показались мне изможденными, будто множество прожитых лет обрушилось на голову кобылки, бросая тени на каждую линию ее оранжевой шкурки. — Но я типа понимаю, что это хороший страх, такой страх, которой стоит того, чтоб его пережить.

Я пробежалась копытом по своей гриве и задумчиво поглядела на нее. Я задавалась вопросом — почему я прежде не сталкивалась с этой юной душой? Я гордилась своей привычкой запоминать каждую живую душу в этом городке, и стар и млад. Я не могла не задаться вопросом — неужели после столь великого множества месяцев, которые я провела погруженной в лунные элегии, я перестала, наконец, замечать тот фон, к коему отношусь и сама?

— Как тебя зовут, девочка? — выпалила я, не подумав.

Она подняла на меня взгляд.

— Хммм? — она моргнула, будто пробуждаясь от оцепенения, которое она испытывала одновременно со мной. — О. Пони меня зовут «Скуталу»[30].

— Скуталу, — кивнув, повторила я. Я посмотрела на ее бедро и, обнаружив там отсутствие метки, улыбнулась ей: — Не сомневаюсь, назвали тебя так за твою любовь к элегантному балету.

Эта подколка сработала. Она нахмурилась и показала мне язык.

— Ха-ха. Очень смешно. Я скорее сдохну, чем буду жить с таким особым талантом!

— И почему меня это не удивляет? — отметила я.

— Я серьезно! — она подпрыгнула на месте, ударив копытами по платформе самоката. — Однажды я все-таки получу свою Метку за что-нибудь реально крутое! Типа полетов через огненные кольца! Или прыжков с высоты! Или стану рок-певицей! Или буду делать каскадерские трюки, прямо как Рейнбоу Дэш!

— Да что ты говоришь? Знаешь, она тут как раз была буквально только что…

— Была?! — просияла Скуталу, и, к моему сюрпризу, вскинула по бокам свои коротенькие крылышки. Честно говоря, я не обратила внимания на то, что она пегаска, пока простое упоминание этого имени не зажгло свет на фиолетовых берегах озер ее глаз. — Я знала! Она, наверное, делала крутые трюки с нарезкой облаков, да?!

Я моргнула удивленно. Сколько лет этой кобылке? И она по-прежнему не летает? Мои глаза блуждали, переходя от ее крохотных крыльев к колесам самоката и к свежей борозде, которую она оставила в земле, когда столкнулась с хижиной. Я осознала, что та же самая возбуждаемость и импульсивность, что заставила Рейнбоу Дэш подобно ракете врезаться в мой дом, привела к моему порогу и другую пони.

Сохраняя глубокое спокойствие, я кивнула и сказала:

— Ну, она сказала, что тренируется для научного эксперимента, чтобы помочь ее подруге Твайлайт Спаркл с…

— О! О! — Скуталу подпрыгнула на месте, ослепительно улыбаясь, с лицом, ярким, как второй рассвет в это свежее утро. — Она мне об этом обо всем говорила! Там будут взрывы, и лазеры, и все такое! Рейнбоу Дэш сама сказала, что ей повезет, если она переживет эксперимент, не спалив себе гриву и хвост!

Я прищурилась, услышав эти слова, затем улыбнулась.

— Неужели?

— Ага!

— Похоже, у тебя очень храбрый друг.

— Да! Еще какой!.. — Скуталу замолчала на полуслове. Она печально опустила взгляд на свое копыто, ковыряющее землю. — Эм. Ну. Хех. Я не могу ее, на самом деле, называть своим другом…

— Почему нет?

Она заговорила:

— Но однажды, я буду такой же храброй, как она, — она снова подняла взгляд, но на этот раз ее улыбка была мягче, нежнее и спокойнее. — И тогда я смогу делать крутые вещи! И, может, я пойму, что это значит — быть такой же крутой.

Я улыбнулась ей в ответ.

— Скуталу… — я улеглась, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с моим. — Скажи мне, что же такого крутого в жизни, прожитой абсолютно так же, как у другого пони до тебя?

— Я… — она моргнула растерянно, но что-то шелохнулось в ее глазах, что подсказало мне — она крайне заинтригована. — Я не понимаю. Почему это пони может не хотеть быть как Рейнбоу Дэш?

— Я не хочу сказать, что это неправильно. В конце концов, она заработала себе в Понивилле громкую репутацию, не так ли?

— Еще как!

Я усмехнулась и внимательно посмотрела ей в глаза, чтобы привлечь ее внимание.

— Но все равно, у пони есть только одна единственная возможность быть такой, как Рейнбоу Дэш. И хотя это конечно хорошо и здорово, но существует еще как минимум миллион возможностей быть другой пони, и каждая из них — такая же крутая и интересная, разве нет?

Скуталу глядела на меня неотрывно, и на кратчайший миг она, вполне возможно, могла глядеть в бездну. Если бы прямо тогда, в тот самый момент, у нее вдруг появилась бы Метка, я, если честно, побоялась бы узнать, как она выглядит. Даже если бы мне пришлось вернуться в прошлое, чтобы строить свою хижину вслепую, то это и близко не пугало бы столь глубоко, как столкновение юного жеребенка с восхитительным, но при том слишком уж горьким вкусом возможности.

Прежде чем она смогла сформулировать ответ, из-за поворота дороги раздался зовущий голос:

— Скуталу?! — кобыла с белой шкурой и желтой гривой выбрела из-за поворота проселочной дороги и встала, сердито топнув копытом и хмурясь. — Скуталу, о, ради любви Селестии, это ты?! А ну быстро сюда!

— Охх… — Скуталу закатила глаза. — Милки Вайт. Когда ты уже от меня отстанешь?

Вздохнув, она нахлобучила шлем обратно на голову, подобрав розовую гриву под него.

— Иду! — крикнула она через плечо.

Я бросила взгляд на кобылу в отдалении.

— Твоя старшая сестра?

— Пффф. Вот еще, — злорадно ухмыльнулась Скуталу. — Будто бы я могу быть настолько везучей. Пока, леди!

Ее крохотные крылья слились в размытое пятно, и я с безмолвным восхищением проводила ее взглядом, когда она, верхом на своем самокате, пронеслась по дороге к кобыле.

— Милки! Я тебя везде искала…

— Рассказывай это кому-нибудь понаивней! — огрызнулась Милки Вайт. Она была в куда большей степени обеспокоена, чем зла на нее. К тому же, я заметила, что она — земная пони. Это обстоятельство заставило меня продержать на ней взгляд чуть дольше, пока она вела за собой дующуюся кобылку в направлении кроющегося за кромкой деревьев сердца Понивилля. — Ты почему еще не в школе? Занятия у Чирили начнутся меньше чем через полчаса!

— Оооооой, да ладно тебе, Милки! Я просто поехала в обход! Тут пролетала Рейнбоу Дэш, и…

— Никаких больше отмазок! И пока Рейнбоу Дэш не собирается замещать Чирили, я не хочу, чтоб ты за ней таскалась без надзора, ну или вообще за каким-либо еще взрослым пони в городе! Ты меня понимаешь?!

— Охххх… Да, Милки…

— И не разговаривай так со мной! Я ведь просто пытаюсь о тебе позаботиться, Скуталу. Помнишь о том нашем разговоре?..

Вскоре они обе вышли за пределы слышимости. Я сидела у морковных грядок, наедине с мыслями. Внезапно у меня зародился вопрос: получается, жизни столь многих пони, проклятых или нет, остаются пустыми оттого, что мы боимся испытывать пределы наших возможностей? Особенно когда пределы эти окрашены в цвета наших предшественников, тех, кто достиг успеха или же кого постигла неудача.

Я снова посмотрела в гущу леса и подумала о той темной ночи, когда я проснулась, обнаженная и кричащая, пропитанная насквозь леденящей тайной Плача. Это было нечто ужасающее и необъяснимое, но я пережила это. Я знала — не только благодаря удаче я выжила в том испытании. С чем еще в моей жизни мне придется экспериментировать, и сколько возможностей для меня еще недоступно по вине моих страхов, а не судьбы?

— Я премного вас благодарю, мисс Спаркл, за вашу помощью в этом предприятии.

— Для меня помочь вам — большая радость, доктор Хувз, — сказала Твайлайт с улыбкой, опуская телекинезом последний из восьми кристаллов на место. Вскоре вокруг металлического ящика, стоящего на металлическом же пьедестале в центре городской библиотеки, образовалось кольцо из одинаковых драгоценных камней. И это был не простой ящик, но сложный: пустой внутри куб с множеством сквозных прорезей на серебристой поверхности, образующих запутанные руны. Сверху на кубе располагалась цилиндрическая платформа, что тускло сияла остаточным магическим зарядом.

— Надеюсь, вам это не покажется большой глупостью, — тихо проговорила стоящая посреди этой на скорое копыто организованной лаборатории Твайлайт, выравнивания последний кристалл в медном зажиме. — Но я всегда была большой поклонницей ваших научных публикаций. И я нахожу саму идею этого эксперимента просто запредельно захватывающей. Я, к примеру, верю, что все пони должны пожинать плоды магии, вне зависимости от того, с чем они родились.

— Вы даже представить себе не можете, как я рад слышать подобное от столь одаренного единорога, как вы, — ответил доктор Хувз. Было видно, как сияют его океански-голубые глаза, когда он склонился над сложным оборудованием, чтобы поправить зажатыми в зубах клещами металлическую панель на боку куба. Он скинул инструмент на поднос и продолжил: — Если бы у земных пони оказалась хотя бы половина возможностей единорогов, то производительность их труда превысила бы достижения пяти предыдущих поколений, вместе взятых. Я только надеюсь, что вы понимаете, что это не попытка злоупотребления магией, но попытка нахождения способа продвижения ее в направлении более безопасных и прикладных путей применения.

— Если позволите, я вот что скажу: Эквестрийскому Научному Комитету давно пора пересмотреть запрет на открытое использование магических машин для управления лейлиниями, — сказала Твайлайт, обходя кругом гору оборудования в центре комнаты и помогая Доктору в его окончательной детальной проверке. — В конце концов, прошла уже почти тысяча лет после Гражданской Войны и того наследия инфернального вооружения, что она после себя оставила. После возвращения Принцессы Луны и очищения ее от порчи Найтмэр Мун, я очень сильно сомневаюсь, что кто-нибудь в мире вообще когда-нибудь решится использовать магическую технику с недобрыми целями.

— Меня в дрожь бросает от подобных мыслей! — Доктор Хувз сделал глубокий вдох и оглянулся на свою юную коллегу-ученую. — Я провел многие месяцы, стоя на коленях перед Комитетом в Кантерлоте, пытаясь убедить их, что телепортационное устройство можно использовать только во благо… чтобы помогать производству и сельскому хозяйству. Если распорядок этой недели не будет нарушен, то, думаю, я наверняка смогу выбить из них финансовую поддержку!

— Есть только один способ проверить, стоило ли это все времени и усилий. Не так ли, Доктор? — Твайлайт бросила на установку последний взгляд и гордо улыбнулась. — Вы готовы начинать?

— После вас, мэм, — поклонился Доктор с лукавой улыбкой. — Здесь требуется ваша искорка, в конце концов.

— Сначала разберемся с самым главным, — заметила Твайлайт. Она повернулась к одному из углов комнаты: — Эй, Рейнбоу Дэш!

Рейнбоу Дэш сидела, ссутулившись, на лестнице, ведущий на второй этаж библиотеки. Она громко храпела.

Твайлайт нахмурилась.

— Рейнбоу!

— Кххр… Нгхх… Ннуаа… Ааыыых… А? Чего? — Рейнбоу Дэш, сонно моргая, подняла голову. — Уже готовы? Уже пора что-нибудь взорвать?

— Последний раз повторяю — мы ничего не будем взрывать!

— Нууу…

— Не будем, если все пойдет как надо, — нервно добавил Доктор Хувз.

— О! — Рейнбоу Дэш улыбнулась и потянула крылья. — Значит, еще есть надежда?

Врезавшаяся ей в грудь пара защитных очков заставила ее резко выдохнуть.

— Давай, надевай их, и будь готова вылетать! — твердо сказала Твайлайт Спаркл. Она затем обернулась к Доктору с куда более дружелюбным выражением лица. — На чем же нам испытать машину?

— Эм… Вот беда, мне наверное стоило это получше продумать, не так ли? — Доктор Хувз сглотнул и оглядел комнату. — Очевидно, это должно быть что-то инертное. Может, металлический грузик, или ящик, или… или… может даже пустой блокнот!

— Хех, ага, забудьте! — промычала Рейнбоу Дэш, натягивая очки на голову. — Я не нанималась к вам, ребята, для того, чтоб гоняться за падающими книжками! Я и так этим могу для Твайлайт заниматься в любой день недели!

— Ну… — Твайлайт закатила глаза, но подавила при этом улыбку. — Она вообще-то, права. Может…

Она оглядела знакомые очертания своей библиотеки, затем просияла.

— Ага! Я, кажется, знаю, что как раз подойдет! — она подняла деревянную резную статуэтку единорога с ее пьедестала и поднесла левитацией к глазам Доктора. — Органический материал проблемой не будет?

— Если он более не живой — то все идеально! — широко улыбнулся Доктор Хувз. Подхватив зубами «рог» резной статуэтки, он поднес ее к устройству и водрузил на цилиндрическую платформу на вершине куба. Затем он отошел на безопасное расстояние и встал рядом с Твайлайт. — Итак, мисс Спаркл. Обо всех проблемах мы позаботились. Ооой!

Он какое-то время поборолся с выскальзывающим из захвата выключателем, что был подключен к длинному проводу, выходящему из стенки куба.

— А, вот так-то лучше. Не слишком-то у нас получится начать без доступа к зажиганию, да?

Твайлайт хихикнула. Рейнбоу зевнула.

— Увы, нам нет нужды в пышности и официозе. Так что давайте поторопимся, как думаете?

— Так, сейчас… — Твайлайт сделала глубокий вдох. Сощурив свои фиолетовые глаза и стиснув губы, она направила рог на ближайший кристалл. После минутного сосредоточения, она выстрелила фиолетовым лучом яркого света прямиком в установку. Сияющий лазерный пучок прошел сквозь камень и преломился в нем точно как и было задумано, так же как и через семь следующих камней. Едва луч света описал три полных круга вокруг установки, все восемь камней разом направили этот сгусток сияния в куб, стоящий по центру. Вскоре этот пустой внутри ящик начал светиться изнутри, когда заклинание света, слетевшее с рога Твайлайт, зарядило энергией лейлинии, вырезанные на серебристой поверхности машины. Комнату заполнил высокий гудящий звук, заставивший стекла в окнах библиотеки дрожать в рамах.

— Эй, мои зубы дрожат как гитарные струны! — воскликнула Рейнбоу Дэш, стараясь перекричать растущий шум. — Это, конечно, круто и все такое, но это случаем не значит, что взрываться будем мы?

— Рейнбоу Дэш… — прошипела Твайлайт в сторону.

— Мы почти достигли максимальной мощности! — крикнул Доктор Хувз, когда в комнате задули, усиливаясь с каждой секундой, магические ветры. — Селестией клянусь, все идет по плану!

— Как мы поймем, что пора включать?! — ответила Твайлайт.

И как раз в этот момент деревянная статуэтка, стоящая на кубе, начала неистово дрожать.

— Эм… ребят?.. — Рейнбоу Дэш указала копытом на странное зрелище.

— Доктор?!..

— Точно! Сейчас! — он крутанул пульт в копытах. По проводу прямиком в сердце машины проскочила искра. На мгновенье вспыхнул яркий свет, когда лазерные лучи в последний раз выстрелили из кристаллов по кубу. Центр комнаты заволокла чернота, а затем эта тьма рассеялась как легкий туман.

Резная фигурка исчезла.

— Сработало! — воскликнул Доктор Хувз. Его широкая улыбка положительно искрилась.

Твайлайт в тот же момент резко развернулась к своей подруге:

— Рейнбоу Дэш! Давай!

— Уже! — отсалютовав, она открыла окно и взмыла в небо ракетой.

Комнату заполнила жутковатая тишина; двое ученых ждали возвращения голубой пегаски.

— Как далеко ее должно было отправить? — нервно спросила Твайлайт.

Доктор Хувз сглотнул; было видно, как его тело сотрясает дрожь нервного ожидания.

— Как минимум четыре сотни футов. Я не рискнул метить дальше. Просто я не знал, сколько энергии сквозь себя способна пропустить установка.

— Иногда маленькие шаги — самые безопасные, Доктор. Я аплодирую вашему осторожному подходу к планированию.

— Охххх… — он нервно поежился, стоя на месте и не отрывая глаз от открытого окна. — Планируй хоть всю жизнь, но это ничего не будет значить, если ничего не сработает. И я даже боюсь задумываться об ужасающей судьбе, которая, возможно, постигла ваше очаровательное произведение искусства при худшем раскладе.

— Очаровательное произведение искусства? — Твайлайт моргнула, глядя на него, а потом захихикала. — Мой дорогой Доктор. Если бы это как-то помогло науке, то я бы, не моргнув глазом, скормила эту безвкусицу радиоактивной гидре.

— Хех. В этом я не сомневаюсь. Можно сказать, это почти что как… — он остановился, и глаза его внезапно озарились. — Ого! Уже вернулись?

Твайлайт рывком развернулась, чтобы посмотреть самой.

— Рейнбоу Дэш? — она сглотнула. — Ну как?

Она влетела в окно, сложив передние ноги на груди. Замерев ненадолго для драматического эффекта, она очаровательно улыбнулась и развернула копыта, чтобы явить на свет резную фигурку единорога в целостности и сохранности.

— Та-дааа!

— Да! Сработало! — широко улыбаясь, Твайлайт вскинула копыта и подтолкнула Доктора. — Доктор Хувз! Я так, так рада за вас!

Он просто стоял там неподвижно, с лицом, застывшим в выражении восторженного шока и неверия.

— Четыре сотни футов… — он сглотнул; на его лице с остекленевшими глазами медленно росла улыбка. — Почти полгорода расстояния при пространственном смещении вертикально вверх, и при этом ни единой щепочки не отвалилось от испытываемого объекта!

— Ага, и зацените! — широко улыбнулась Рейнбоу Дэш, поднимая резную фигурку над головой как трофей в воздух, еще выше, чем где она зависла. — Эта штука все еще продолжала лететь в небо, когда я ее догнала! Кажется, вы себе соорудили какую-то безумно крутую магическую телепортационную стреляющую хреновину!

— Ээээммм… — лицо Доктора преобразилось.

Твайлайт закатила глаза и улыбнулась ему:

— Не обращайте на нее внимания. Я уверена, мы, Доктор, в учебники истории запишем подлинное название вашего открытия.

— Эй! — нахмурилась Рейнбоу Дэш. — Разве я не заслужила, чтоб и мое имя тоже вырезали где-нибудь на какой-нибудь научной статуе?! С чего это только вы трое получите все лавры?..

Она замолчала на середине фразы, поняв, что что-то не так. Она быстро сдвинула защитные очки на лоб и прищурилась, глядя на меня.

— Эм… А ты еще кто такая?

— Я? — я широко улыбнулась, сидя на читальной скамейке и аплодируя. — Я просто невероятно впечатлена!

— Аа! — ахнула Твайлайт Спаркл, стремительно развернувшись ко мне лицом. Доктор Хувз, столь же внезапно, как и обе кобылы, пойманный врасплох, подпрыгнул от неожиданности на месте.

— Кто… что…?! — заикалась Твайлайт, пристально глядя на меня пораженным взглядом. — Как вы сюда попали?

Я позволила моему лицу преобразиться под волнами «шока» и «замешательства».

— Эм… Я только что вошла... Приношу извинения. В библиотеку сегодня нельзя?

— Разве вы не видите, что мы проводим здесь магический эксперимент? — воскликнула Твайлайт, выходя из себя. — Библиотека закрыта, чтобы выступать в роли временной лаборатории! Я отправила моего ассистента Спайка развесить предупреждения и объявления по всему городу!

— Эм… — почувствовав, как мои уши прижались к голове, я невинно улыбнулась. — На боковой двери тоже?

Я указала на свою седельную сумку.

— Дверь была настежь открыта, когда я пришла сюда вернуть книги.

Твайлайт моргнула. Затем она, хмурясь, повернулась к Рейнбоу Дэш.

— Рейнбоу… Ты опять оставила боковую дверь открытой?

— Что? — она моргнула, крутя в копытах статуэтку. — Нет! Конечно же нет! Эм…

Закусив губу и обведя взглядом потолок, она проговорила ломающимся голосом:

— По крайней мере, мне так кажется, — она сглотнула. — Эм… Хотя, наверное, я могла…

— Охххххх… — Твайлайт провела копытом по лицу.

— Извините, мэм, — она посмотрела на меня устало. — Но вас здесь быть не должно. Кто знает, что с такой случайной пони как вы могло здесь случиться?..

— Вы видели, как у нас все получилось?! — широко улыбающееся лицо Доктора Хувза неожиданно загородило от меня Твайлайт. Экстаз ученого ошеломлял. — Мы успешно и безопасно телепортировали инертный объект на расстояние в четыреста футов! Можете себе представить, что станет доступно пони, если мы каким-нибудь образом сможем запрячь подобную технологию для обслуживания повседневных нужд?!

— Эм… Доктор? — Твайлайт, нервно улыбаясь, наклонилась к нему. — Я знаю, что вы возбуждены, но мне кажется, что сейчас не время…

— Я думаю, это просто невероятно! — громко сказала я.

— Если я вас правильно поняла… — я указала на кристаллы, окружающие куб. — Драгоценные камни усиливают световое заклинание, брошенное опытным единорогом, которое затем направляется в машину. Куб, в свою очередь, с помощью сложной многослойной структуры искусственно нанесенных рун, которые имитируют естественные структурные композиции лейлиний, преобразует потоки маны таким образом, чтобы они, поддерживая стабильность друг друга, создали сгусток свободной магической энергии, который может быть сфокусирован в единое модулированное заклинание. Я права?

Все три пони смотрели на меня неотрывно пустыми глазами, до того момента, пока Рейнбоу Дэш не встряхнула головой и не потерла ее, как при головной боли:

— Окей. Кто сюда пригласил энциклопедию в толстовке?

— Это… весьма впечатляющее наблюдение, — сказал Доктор Хувз с широкой, но как приклеенной улыбкой на лице.

— Вы фанат работ Доктора? — спросила, наклонившись ко мне Твайлайт. — Я знаю каждого единорога в Понивилле, и… если позволите мне прямоту, очень мало кто из них стремится к карьере в продвинутой науке.

Я мягко улыбнулась моему другу детства:

— Можно сказать, я… брала дополнительные уроки у самых лучших.

— Что ж, несмотря на обстоятельства, — Доктор Хувз протянул копыто. — Мне очень приятно поделиться моментом открытия со столь впечатляюще образованным единорогом, мисс…

— Лира, — ответила я с улыбкой и пожала ему копыто. — Лира Хартстрингс.

Я оглядела присутствующих.

— И я совершенно не намереваюсь умалять ценность этого чудесного события.

— Что вы, мисс Хартстрингс, — Доктор Хувз оглянулся с широкой улыбкой на своих ассистенток. — Если наши последующие эксперименты в ближайшие несколько дней окажутся столь же успешными, то тогда это уже будет вопросом нескольких лет, прежде чем телепортационное оборудование наподобие этого появится в каждом доме! О, даже более того, само по себе количество возможностей полноценного применения этой замечательной технологии для немагических пони просто уму непостижимо!

— Ага, ну… — Рейнбоу Дэш бесцеремонно водрузила резную фигуру на спину Твайлайт. — Этому пегасу нужно поскорее телепортировать свой мочевой пузырь, если вы понимаете о чем я.

Она зевнула и упорхнула прочь со словами:

— Постарайтесь без меня ничего не взрывать.

— Эм… безусловно, мисс Дэш, — ответил Доктор с напряженным выражением лица.

Твайлайт закатила глаза и пошла к выходу из комнаты.

— Мне нужно провести кое-какие проверки целостности этого… эмм… произведения искусства, чтобы убедиться, что оно действительно неповрежденное, как таковым кажется. Если позволите, Доктор… эм… и мисс Хартстрингс.

Когда Твайлайт убрела прочь, я обернулась к Доктору.

— Насколько я поняла, цель вашей работы над устройством в том, чтобы сделать телепортацию доступной для немагических пони, так? И при этом, я обратила внимание, что для того, чтобы запитать машину, вам требуется заряжающее заклинание от такого единорога, как Твайлайт Спаркл…

Доктор Хувз слегка покраснел.

— Да, ну, это ведь всего лишь прототип. Вне зависимости от того, какое изобретение мне удастся состряпать, телепорт наподобие этого неизбежно будет нуждаться в единороге в качестве источника энергии. Тем не менее, как только я разработаю самоподдерживающуюся мана-батарею, я склонен верить, что подобное устройство сможет предоставлять сотни зарядов заклинания пространственного перемещения после всего лишь единственной магической подпитки.

— Получается, вопрос скорее в передаче и хранении магической энергии, чем в создании самоподдерживающегося генератора?

— Ну конечно же. Нам еще не довелось открыть магию, идущую из ниоткуда, — любезно усмехнулся Доктор Хувз. — Некоторым вещам из научной фантастики лучше в ней и оставаться.

Хихикнув в ответ, я любовалась машиной издалека.

— Не могу не заметить, что цилиндрическая платформа на кубе сделана из аркания.

— Совершенно верно.

— Арканий часто используется в качестве магического подавителя. У этой платформы есть второе предназначение?

— На самом деле, вы совершенно правы, мисс Хартстрингс. Для фокусировки телепортационного заклинания машине нужна конкретная точка разрядки, место, в котором все искусственные лейлинии сходятся в единый пучок. И такая точка выхода для потоков магической энергии располагается у этой машины как раз под платформой.

— То есть, если бы вы не положили туда слой аркания, то…

— Заклинание излучалось бы из устройства в виде плотного потока необузданной энергии, — Доктор Хувз пожевал губу, бросив на машину тревожный взгляд. — Платформа, видите ли, играет здесь роль не только маленькой подставки под телепортируемый предмет.

— О, значит, здесь все-таки могут быть замешаны лазеры, — ухмыльнулась я. — И даже взрывы.

— Ничего подобного, пока мы контролируем ситуацию! — сказал Доктор Хувз с широкой улыбкой. — К счастью, мисс Спаркл не только очень помогла мне с предупреждением всех возможных неприятностей с устройством, но и предоставила помещение, в котором можно в безопасности провести эксперимент.

— Она очень самоотверженна, — проговорила я, неотрывно глядя на дальний конец библиотеки в стволе дерева. — Во многих смыслах.

Я глубоко вдохнула. Твайлайт и Рейнбоу Дэш должны скоро вернуться и, без сомнений, расстояние, нас разделявшее, вновь раздуло пламя их забывчивости, равно как и их гнева. Если я хочу избежать неловкой ситуации, мне следует покинуть Доктора Хувза. Но не раньше, чем получу ответ на вопрос, что молотом бился по стенам моего разума:

— Я не могу не обратить внимания, что пластина аркания предоставляет очень мало места для объекта испытания.

— Да. Мы собираемся провести больше тестов ближе к закату. С разрешения мисс Спаркл, я бы хотел попробовать перемещение более плотных и объемных предметов. Буду рад вас пригласить понаблюдать, мисс Хартстрингс.

Я учтиво ему улыбнулась.

— Как бы я ни была рада вашему приглашению, меня все равно беспокоит вопрос… — я сделала глубокий вдох. Назад дороги нет. — Возможно ли, что у вашего следующего прототипа будет телепортационная площадка большего размера?

— Я не понимаю вас. Зачем нам платформа большего размера?

Я уставилась прямо на него:

— Для телепортации живых существ.

Доктор Хувз моргнул, глядя на меня. Я заметила волну дрожи еще до того, как она проявила себя на его лице. Тем не менее, я внимательно слушала, когда он помедлил, обдумывая, и заговорил:

— Это… довольно сложно, мисс Хартстрингс. Я не хочу рисковать экспериментировать с подобными условиями, ни сейчас, ни, возможно, когда-либо вообще.

Я вскинула бровь.

— Могу я узнать, почему?

— Возможно, я опережаю события, так рано расставляя ограничения, но подобное совершенно не кажется мне безопасным.

— Почему же?

— Единороги, как, например, вы, мисс Хартстрингс, более чем способны пережить телепортацию, выполненную самостоятельно или при помощи других. Но… — он указал на куб, стоящий в центре круга из восьми кристаллов. — Несмотря на то, что устройство этого типа питается энергией светового зачарования, выполненного единорогом, магический выброс, что выходит с другой стороны слоев рун, крайне далек от чего-либо естественного. Когда единорог телепортирует себя из одного места в другое, то в пункт назначения пребывает абсолютно та же сущность. Причина этого в том, что он лишь путешествует по потокам тех же магических лейлиний, что питают самую его сущность. То же самое относится и к другим пони, единорогам или нет, что телепортируются вместе с ним. Его сущность, или, по сути, духовное я, сохраняет память о своей природе и природе тех, кто временно разделяет с ним лейлинии, по которым он перемещает свое материальное тело.

— Но… — задумалась я вслух, не отрывая глаз от внезапно ставшего пугающим устройства перед нами. —… когда машина перемещает живое существо — то, что появляется в пункте назначения, оказывается… отсоединено от своих лейлиний, не так ли?

— Ну, по крайней мере, так гласит теория, — кивнув, сказал Доктор Хувз. — Процесс телепортации не убьет это живое существо.

Он затем сглотнул и добавил с нервной улыбкой:

— Не сразу.

— Что вы имеете в виду?..

— Ну, телепортировавшийся возникнет в точке назначения, сохранив относительный контроль над своим телом. Тем не менее, потеря связей с лейлиниями неизбежно приведет к разрыву между материальным телом пони и его нематериальной сущностью.

— То есть получается — это как вырвать дух из тела.

— Можно сказать и так, — мрачно кивнул он. — Видите ли, мисс Хартстрингс, у меня никогда не стояло цели телепортировать пони с помощью этого устройства. Вместо этого, я просто искал способ, которым немагические пони могут пересылать друг другу материальные предметы на большие расстояния. Пройдет немало времени, возможно даже мне не доведется до этого момента дожить, прежде чем устройства наподобие этого смогут телепортировать живых существ от начала и до конца искусственным образом.

Я почувствовала, как дернулся мой хвост, едва я услышала эти слова. Я подняла на Доктора пристальный взгляд:

— Значит… вы говорите, что это все-таки возможно?

Он усмехнулся и поглядел в сторону, пригладив гриву копытом.

— Если бы только был способ компенсации разрыва нематериальных связей у подопытных… Единственное адекватное решение, что приходит мне в голову — еще один единорог, владеющий хотя бы посредственными знаниями высших категорий волшебства, чтобы достичь подопытного сразу же после телепортации и вкопытную подключить его обратно к его естественным лейлиниям. Но я даже не рискну представить себе объемы маны и усилий для концентрации, которые для этого потребуются. Даже в перспективе (по крайней мере, насколько мы сейчас можем судить) это слишком опасно, чтобы представлять какую-то выгоду.

Слишком опасно, но все же невероятно заманчиво…

Я не могла думать ни о чем другом, кроме слов Доктора Хувза. На следующий день я сидела на крыльце своей хижины, погруженная в мысли. Лира лежала рядом — нетронутая за весь день. Я должна была репетировать Восьмую Элегию, но я никак не могла избавиться от мыслей о магическом ящике и о резной фигурке, которую он незримо закинул в небо, минуя ветви на крыше библиотеки Твайлайт.

Все это время я была одержима лунными элегиями. В конце концов, разве могло быть иначе? Они, очевидно, созданы для того, чтобы удерживать на себе все внимание. Как если бы они были помещены в мой разум с какой-то целью. С самого первого дня, когда я проснулась в этом мире холода и призраков, раскрытие тайн симфонии Принцессы Луны стало моей главной целью.

Но что если мне нет нужды достигать этой цели? Что, если есть другой путь к свободе, пусть даже и кажущийся жульничеством?

Я застряла в Понивилле. Я это знаю. Я с этим смирилась. Но что, если я смогу силой пробить себе путь отсюда? Ради чего? Сердце мое вырывается из груди при мыслях о возможностях. Я смогу снова увидеть родителей. Я смогу добраться до древних магических библиотек Кантерлота. Одним волшебным мановением рога я могу оказаться на пороге дворца царственных сестер, чтобы захватить их внимание достаточно для того, чтобы они выслушали мои мольбы и спасли меня от этого мерзкого проклятья.

Но, даже если я смогу это все провернуть, чего мне ожидать? Доктор Хувз сказал все четко и ясно: живое существо, например, я, не сможет пережить процесс телепортации, по крайней мере, надолго. Я возникну по ту сторону телепорта в виде какого-то жалкого голема, считающего, что был в прошлом мной. Моя единственная надежда, получается, в том, что единорог вроде Твайлайт или аликорн вроде Принцессы Луны сможет каким-то образом… «привязать» мою душу к телу, прежде чем я смогу хотя бы решиться просить чужой помощи с излечением проклятья. И даже если мне удастся преодолеть все эти опасные преграды, сколько у меня останется времени, прежде чем меня поглотят абсолютный холод и забвение, что неизбежны на таком расстоянии от моего теплого нового «дома»?

Я вздохнула и спрятала копыта в рукавах толстовки, прежде чем сжаться, обнимая себя.

Едва меня начинают посещать мысли о том, что все это мое положение уже не может быть мучительнее, чем оно есть, моему взору открывается нечто, что оказывается для меня сродне танталовым мукам — как, например, этот научный эксперимент, проводимый буквально под самым моим носом. Это гложет меня жесточайшим образом. Есть что-то чудовищно ужасное в исполнении Элегий. И вне зависимости от того, сколь глубоко я забираюсь в изучении этих внеземных композиций, я ощущаю, что все больше и больше отдаляюсь от достижения моей цели. Идея, что я могу телепортироваться куда-то, где, быть может, лежат ответы на мои вопросы, невероятно заманчива. Но облегчает ли эта надежда страх перед подобной авантюрой? Только лишь то, что этот путь другой, вовсе не значит, что он безопаснее. Под каким бы углом я не повернула этот вопрос, такой путь потребует столь же бездонного колодца отваги, как и путь альтернативный.

На самом деле, я никогда не была такой уж храброй пони. Я не знаю, как пони, подобные Рейнбоу Дэш или Эпплджек, или Твайлайт Спаркл умудряются призвать из глубин своих душ столько отваги, когда она требуется. Пытаться быть сильной в проклятом мире равносильно разведению огня палочками изо льда. Бывают времена, когда я не представляю даже, как набраться сил, чтобы покинуть утром свою хижину. Бессчетное число раз я испытываю приступы одиночества в этих стенах, но их количество не идет ни в какое сравнение с тем, как часто я чувствую безграничный, горький страх.

Нет никакого смысла утешать себя идеей телепортационной машины. Жизнь, которую я веду, заставляет меня хвататься за самые дикие вещи, перепутав их с символами надежды. В конце концов, я есть, и я всегда буду никем иным, кроме как музыкантом. Лучше оставить героизм героям…

Я ахнула от неожиданности, услышав пронзительный крик, сопровождаемый какофонией топота спотыкающихся в падении ног. Обернувшись на шум, я увидела со своего крыльца маленькую пони, упавшую посреди проселочной дороги. На перевернутом самокате все еще вращались колеса. От этого зрелища сердце мое замерло на мгновенье.

Мигом я вскочила на ноги и бросилась галопом к месту крушения. Пыль только начала опускаться на кобылку, когда я настигла ее. Уши мои дернулись от звука свистящего дыхания, что безнадежно пыталось скрыть стон боли.

— Эм… Малыш? Ты как? — я склонилась в беспокойстве над ней. — Все нормально?

— Нннххх… — глаза Скуталу были крепко зажмурены. Скрипя зубами, она прошипела: — Я в порядке!

— Ты весьма сильно сейчас навернулась, — я посмотрела ей за спину и увидела там острый камень, торчащий по центру дорожки. Глубокие борозды от колес красноречиво показывали, где после столкновения с препятствием упал самокат. — Лучше смотреть под колеса на этом повороте. Эту дорогу проложили давно, и, я подозреваю, мало кто за ней с тех пор следил.

Мне на глаза попались ее передние копыта, с силой прижатые к одному участку на задней левой ноге. Я потянулась к этому месту.

— Так, дай мне посмотреть…

— Я сказала, я в порядке! — прошипела она, не просто отталкивая, а практически отбивая мою ногу. — Я крутая пони! У меня раньше были падения и ху… оой! Ооооой…

Пока она шипела это сквозь сжатые зубы, на глаза мне бросились едва заметные капельки влаги на ее ресницах.

С нежной улыбкой я снова потянулась к ней. На этот раз слабость не позволила ей сопротивляться, и мне удалось разжать ее передние ноги настолько, чтобы увидеть жутко выглядящую красную ссадину, разодравшую оранжевую шкурку на задней ноге. Конечно, там не было ничего такого, с чем стоило бы идти в медпункт, но, Селестия, смотрелось это болезненно.

— Фух! У нас тут тяжелый случай дорожной болезни[31]! — сказала я. Я попыталась беззаботно хихикнуть, в надежде, что это облегчит ее боль. Не облегчило. Потому я принялась отвлекать ее чувства, гладя обоими копытами ей подбородок. — Вот. Идем со мной. Кажется, у меня как раз есть кое-что, что тебе поможет.

— Мне… не нужна… никакая помощь… — выдавила она, по-прежнему борясь с болью с упорством пони, бьющейся головой о кирпичную стену.

— Не уверена, что твоя нога с тобой согласна, — я встала и озарила воздух ярким зеленым сиянием рога. — Не волнуйся. Обещаю, займет всего секунду.

Скуталу промямлила что-то. Она подняла себя на ноги, сохраняя на поникшем лице смесь стыда и досады. С осторожностью я окутала ее раненную ногу посверкивающим облаком телекинетического поля. Кобылка не стала противиться магии, поддерживающей ее вес, и я повела ее, хромающую, на крыльцо хижины.

Я быстро нырнула за дверь моего дома. Меньше чем через минуту я вышла с аптечкой, полной запасов, собранных за год моих скитаний по Понивиллю. Я уже давно поняла, что если я серьезно поранюсь — я буду единственной пони, кто мне сможет помочь. Так что я была даже рада возможности, в кои то веки помочь ближнему.

— Главное — не дергайся; я тебя сейчас подлатаю.

Я очистила края раны. Затем наложила целебную мазь на бинт, прежде чем осторожно обернуть его вокруг оцарапанной ноги. Все это время Скуталу оставалась на удивление бездвижной. Она почти и не поморщилась, пока я занималась перевязкой. Время от времени лишь еле слышное шипение срывалось с ее губ. Вскоре я поняла — она старательно бравировала. Возможно — немного чересчур бравировала. Вся верхняя часть ее тела вдруг задрожала, как воздушный шарик, готовый лопнуть.

Спокойно готовя вторую повязку, я произнесла:

— Заранее извиняюсь за запах.

Скуталу пошевелилась. Ее голос прозвучал как напряженное ворчание:

— З-запах? Я ничего не чувствую…

— Ну, в этом-то все и дело… — мягко улыбнулась я, встав позади нее. — Это очень редкая мазь. Я обещаю, что она защитит твою царапину от заразы, но в то же время она оказывает на разных пони разный эффект. Некоторые чувствуют мерзкий запах. Другие… ну… они ничего не чувствуют, но мазь на них воздействует все равно.

Она сглотнула. Ее голова и шея задрожали так, что казалось еще чуть-чуть, и они отвалятся.

— Как воздействует?

— У других реакция мягче, — тихо сказала я. — У них начинает немножко течь из носа, а глаза — слезиться.

— Вы… В-вы говорите, это нормально? — спросила она, и я заметила едва слышный всхлип носом.

Я улыбнулась и слегка кивнула.

— Да, милая. Это нормально.

Ее всхлипы усилились вдвое, вчетверо, и, наконец, она расслабилась, и дрожь ушла из тела Скуталу. Я не стала отвлекаться на ее залитое слезами лицо, когда уселась рядом.

— А теперь подними еще раз ногу. Я уже почти закончила.

Она так и сделала послушно. Я наложила последнюю повязку и крепко ее затянула. Встав на ноги, я оглядела крылья кобылки. Зрелище заставило меня внимательно сощуриться. Я впервые заметила кое-что: самые длинные стержни перьев Скуталу казались ненормально короткими, будто бы они заканчивались раньше положенного, на половине длины пера пони ее возраста. Прочистив горло, я обошла ее кругом, чтобы сесть рядом с ней на краю крыльца.

— Ну… ты мне собираешься рассказать, почему?

Скуталу в последний раз шмыгнула носом и вытерла лицо передней ногой.

— Что почему?

— Почему тебе взбрело в голову носиться на самокате по проселку, будто ты какая-нибудь летучая мышь из Тартара?

Она нахмурилась и, сложив передние ноги на груди, отвернулась к полуденному горизонту.

— Хммфф… Я тренируюсь.

— Для чего? — усмехнулась я. — Для Олимпийских Игр Разрушителей?

— Тьфу! Нет! — она бросила на меня быстрый сердитый взгляд. — Слушайте, леди, спасибо, конечно, что помогли мне с ногой, но не надо меня подкалывать!

— Эй… я не хотела тебя обидеть! — воскликнула я с мягкой улыбкой. — Я просто думала, что у кобылок в твоем возрасте хватает других дел получше, кроме попыток самоубийства.

— Никакое это не самоубийство, — сказала она, вздохнув, а затем пробежалась копытом сквозь свою розовую гриву. — Это пегасская фишка. Вы этого наверняка не поймете…

Я пожала плечами.

— Когда я была в твоем возрасте, я несколько раз случайно «переставила» свою комнату, пытаясь раскрыть мой магический талант. Хех. Видишь ли, даже маленькие единороги тоже, бывает, могут наломать дров, и это известное дело.

— Но я собиралась ломать никаких дров! Я ведь вообще не должна уже больше торчать на этой вонючей земле!

Скуталу протяжно и тяжело вздохнула. Она обняла себя передними ногами и уставилась безнадежно в небеса.

— Я постоянно тренируюсь на своем самокате, только чтоб знать, каково это.

— Каково это что?

— Скорость. Ветер. Взлет.

Я вскинула бровь.

— Полет?

Ее ноздри сердито раздулись. Она побежденно опустила взгляд на землю у крыльца и пробормотала:

— Мне никогда не узнать — как ей удается изображать, что так легко это у нее получается…

А. Ну конечно же.

— И кто же эта «она», если я осмелюсь спросить?

— Ух. Слушайте… — Скуталу встала и начала хромать прочь. — Кто бы вы ни были — спасибо вам. Правда. Но… Я серьезно не хочу доставать вас, и все такое. Мне… мне нужно кое-куда. Мне все равно прямо сейчас надо делать домашние задания и прочую скучную чушь.

Пока она шла с моего крыльца, я, теребя рукава толстовки, прошептала в пустоту:

— Знаешь, у нас не случалось ужасных бурь почти восемь месяцев.

— Я знаю, — голос уходящей вдаль Скуталу звучал почти так, будто я обвиняла ее, а она защищалась. — Погодный Летун Понивилля — единственный на всю Эквестрию пегас с идеальной репутацией.

— Ты действительно считаешь, что она заработала такую идеальную репутацию не получив ожог-другой от молнии?

Скуталу застыла на месте. Она обернулась ко мне.

Я смотрела издалека в эти фиолетовые глаза, говоря слова:

— Пони становится теми, какими они есть, не только благодаря одной храбрости, малыш, — я указала на ее свежую повязку. — Иногда то, что кажется нам идеальным, — лишь нечто, вылепленное из жизни, полной бессчетного числа ссадин и синяков.

Ее лицо было на удивление безэмоционально, когда она ответила мне не задумываясь:

— У меня в жизни и так уже достаточно было ссадин и синяков, леди, — лицо ее на мгновенье исказилось, будто она постигла нечто слишком сакральное для признания самой себе до настоящего момента. Взгляд ее детских глаз был устремлен куда-то пустоту, и ее коренастые крылья дрогнули, когда она, поднимая самокат, проговорила: — Я… я просто хочу уже стать крутой. Она это заработала. Почему не могу я?!

Она шмыгнула носом в последний раз — больше не было нужды это скрывать. И все равно, все это растворилось в решительной разнузданной гримасе, когда она запрыгнула на самокат и вновь ускользнула из моей жизни вдаль по дороге стремительным размытым пятном.

Я осталась наедине с лирой и гулко бьющимся сердцем. Медленно, я закрыла аптечку и вздохнула. Я знала, что в этой жизни я могу полагаться только на себя; может, сейчас как раз тот момент, когда мне стоит перестать прикидываться, что я могу приглядывать и за другими. Некоторым из нас может лишь сниться слава героя. Другие заработали этот титул без единой надежды его получить. А мне навсегда суждено оставаться бардом, что воспевает наследие этих пони.

— Так, хорошо… — Доктор Хувз сделал шаг назад от куба после того, как положил черный цилиндр на платформу из аркания наверху машины. — Пятьдесят килограмм железного сплава, сделанного турами. Это будет, пожалуй, пока что самый тяжелый подопытный предмет.

— На какое расстояние посылаем сейчас, Док? — спросила Рейнбоу Дэш.

Доктор Хувз глянул на Твайлайт Спаркл, решительно сглотнул и сказал с широкой улыбкой:

— Девятьсот футов. Боюсь, мисс Дэш, для того, чтоб его догнать, вам придется значительно разогнаться.

— Звучит опасно, — сказала Рейнбоу Дэш. Ее рубиновые глаза засверкали. — Считай, уже готова!

— Вам… эм… вам доводилось когда-нибудь ловить что-нибудь с такой массой?

Рейнбоу фыркнула и поглядела в сторону.

— Эй, Твай! Помнишь тот раз, когда я пролетала над слишком близко стоящим к краю холма туалетом, в котором как раз в тот момент Биг Мак?..

— Кхм, — Твайлайт Спаркл нервно улыбнулась жеребцу. — Она справится, Доктор. Мы готовы начинать?

— На этот раз мы используем двенадцать кристаллов. Столько должно как раз с лихвой хватить, чтобы направить нужный заряд энергии в руническую матрицу.

— Ну ладно, — Твайлайт осторожно подошла к ближайшему камню на пьедестале и наклонила вперед свой рог. — Мне нужно некоторое время, чтобы сконцентрироваться, а потом я подам вам знак.

Доктор Хувз уселся на задние ноги, продолжая держать в передних подключенный по проводу переключатель.

— Жду с нетерпением.

Рейнбоу Дэш наблюдала с высоты, на которой она зависла. Центр библиотеки засиял глубоким фиолетовым светом, когда Твайлайт начала фокусировать осветительное заклинание на структуре своего рога. Ее грива взвилась в волнах магического ветра, а по лицу побежали крупные капли пота.

— Почти… почти… — она на мгновенье скрипнула зубами, сделала глубокий вдох и, наконец, воскликнула: — Бросаю заклинание... сейчас!

Комнату озарила яркая вспышка. В следующее мгновение все двенадцать кристаллов соединила паутина многократно пересекающихся фиолетовых лазерных лучей. Твайлайт Спаркл слегка покачнулась, но от падения ее спасла опора в виде бока прижавшегося к ней Доктора Хувза.

— С вами все хорошо, дорогая?

— На меня внимания не обращайте! — Твайлайт пришлось кричать, чтобы ее услышали. По комнате ходил множащийся эхом громкий гул, с которым мерцали кристаллы вокруг металлического куба. — Энергия у нас под контролем?

— Впритык! — крикнул в ответ Доктор, сжимая переключатель в напряженных передних копытах. — Я изменил входную мощность машины так, чтоб искусственные лейлинии поглощали поток маны с тридцатью пятью процентами сопротивления!

— Думаете, этого хватит, чтоб скомпенсировать возросшую мощность заряда?

— Если нет — устройство без вреда рассеет поток маны в побочные поглотительные резервуары!

— Что ж, значит, фейерверка не будет, жаль!

— Только не на моем дежурстве! — широко улыбнулся Доктор Хувз; по комнате гуляли вихри неземного тумана. — Вы готовы, мисс Дэш?

— Жми, Док!

— Считай нажато! Девятьсот футов или ничего! — он потянул рычажок переключателя.

Лазерные лучи в тот же миг выстрелили из кристаллов по кубу. Скорость же, с которой нарастало сияние в сердце куба, была не столь стремительной. Вместо того, чтобы в одно мгновение дематериализовать черный предмет, стоящий на платформе наверху машины, устройство начало издавать низкий воющий звук, идущий из центра куба.

— Оххх… — по-прежнему находясь в воздухе, скорчила лицо Рейнбоу Дэш, слегка опустив свои трепещущие крылья. — Звучит не слишком здорово.

Она сглотнула.

— Я что, единственная пони, которой кажется, что это звучит не слишком здорово?

Твайлайт бросила тревожный взгляд:

— Доктор?

— Я… — разинув рот, Доктор Хувз взглянул на медлящую телепортационную машину. — Я не понимаю! Мы уже должны были сейчас наблюдать разряд!

— Может, нужно больше времени, потому что железный груз тяжелее? — наугад предположила Рейнбоу Дэш.

— Нет, переменная массы объекта никак не должна влиять на процесс, — заявила Твайлайт. — Как будто вся мана пропала. Но это же невозможно! Ящик…

— Великие небеса… — ахнул Доктор.

Обе кобылы в страхе посмотрели на него.

Он бросил на них затем менее тревожный взгляд.

— Конечно же, мана-заряд никуда не пропал. Причина, по которой мы его не видим, скорее всего в том, что заклинание мгновенно прошило насквозь внешние слои искусственных лейлиний.

— Вы имеете в виду, что луч был настолько силен, чтобы пробиться сразу к центру устройства?! — затаив дыхание воскликнула Твайлайт Спаркл.

— Эм… — Рейнбоу Дэш перепорхнула пониже. — Это плохо?

— Ядро рунических камер куба не предназначено для того, чтобы справиться с таким магическим напряжением! — завопила Твайлайт Спаркл, едва комнату начал сотрясать резонанс чужеродной какофонии. — Пока мы тут говорим, оно может прямо сейчас перегружаться…

— Я останавливаю процесс! — крикнул Доктор Хувз. Ему было трудно слышать даже собственный голос. — Я ее вырубаю!

Он принялся теребить устройство, бить по нему в ярости.

— Нннххх! — Рейнбоу Дэш к этому моменту уже от боли зажала копытами уши. Фонари и лампы качались над головой. Окна библиотеки пошли трещинами. — Оххх… Д-Док?!

— Система безопасности! — проревел он. Рев его казался шепотом на фоне землетрясения. — Побочные резервуары сгорели!

— Это значит, что…! — начала Твайлайт.

Рейнбоу Дэш уже пикировала вниз. Когда куб вспыхнул ярким фиолетовым светом, а его металлические стенки принялись гнуться, она, согнув обе передние ноги, быстро рванула Твайлайт и Доктора прочь.

— Пригнитесь!..

Куб взорвался. Черный цилиндр сорвался с него и вошел на два фута в глубину в деревянную стену библиотеки, а все двенадцать кристаллов тем временем разом разбились. Дрожь порождала дрожь, но вскоре, едва начала оседать пыль, тряска закончилась, уступив место низкому басовитому гулу. По интерьеру дома в дереве пошли гулять тени. Книги и рваные страницы закрутились в магических циклонах, под которыми начал со стоном приходить в себя Доктор Хувз.

— Ыыыхх… Великий Старсвирл… Моя голова… — он заметно содрогнулся; из его ушей и ноздрей текли ручейки крови. Он поднял взгляд наверх и ахнул от открывшегося зрелища.

В стенке куба зияла огромная дыра, открывающая присутствующим вид на сияющее фиолетовое ядро. Несмотря на разрушительный взрыв, телепортационная машина сохраняла, на удивление, целостность, за исключением одной ключевой детали. Платформу из аркания сдуло без следа. И больше того — куб упал на пол, и лежал сейчас на боку. Многочисленные, как у лука, слои искусственных лейлиний оголились таким образом, что одна из дыр в устройстве в тот момент оказалась направлена прямиком на…

— Мисс Дэш! — воскликнул Доктор Хувз.

— Уххх… — лежа на боку, в параличе, Рейнбоу Дэш смогла лишь чуть шевельнуться. Ее раздавило волнами магической энергии, что обрушивались на ее тело. Зияющая пасть дыры в кубе смотрела прямиком на нее — пегаске не хватало сил даже для того, чтобы очнуться, не говоря уж о том, чтоб уползти от угрожающего ей устройства.

Доктор Хувз попытался подползти к ней. Едва пошевелившись, он сразу же содрогнулся и глянул вниз на свои задние ноги. Облако стеклянной шрапнели от одного из мана-кристаллов жутким образом впилось ему в колено, от чего на полу скопилось небольшое озерцо крови. В панике, он снова бросил на Рейнбоу Дэш взгляд, затем оглянулся на Твайлайт Спаркл, лежащую всего в нескольких футах от пегаски.

— Мисс Спаркл! Хкк… — он вновь содрогнулся, пережидая волну боли, и еще раз безуспешно попытался подползти к двум кобылам. — Вы можете двигаться?

— С трудом… могу… дышать… — простонала Твайлайт. Ее придавило к полу, но по причине, совершенно отличной от других. В ответ на волны маны, исходящие из перекошенного телепорта, ее рог резонировал слабым, пульсирующим светом. — Слишком… много энергии. Мои чувства… немеют…

— Мисс Дэш окажется в худшей ситуации, если мы не… — начал Доктор Хувз, но внезапно оказался заглушен громким стонущим звуком. Он бросил взгляд наверх и увидел расширившимися от страха глазами, как над ним зашаталась поврежденная недавним взрывом энергии полная толстых томов тяжелая книжная полка. — О проклятье…

Он свернулся в клубок, закрыв копытами голову. Массивная деревянная конструкция рухнула на него.

По комнате прокатился могучий грохот, но Доктор Хувз остался в целости. В последнюю секунду он почувствовал, как его выдернули прямо из-под падающей полки. Трепеща, он обернулся ко мне.

— А вы, ради Селестии, кто такая?!

— Да на здоровье, — проворчала я, обливаясь потом. Я оттащила Доктора на безопасное расстояние от места происшествия и оглядывала положение Твайлайт и Рейнбоу. Я тоже весьма сильно ощутила на себе перегрузку куба. Даже на расстоянии в дюжину футов я чувствовала, как тяжело мне стоять на ногах. Если бы не тот факт, что я наблюдала за экспериментом из соседнего коридора, то когда дело запахло не тем, чем надо, я бы оказалась в такой же плохой форме, как и остальные.

— Нам сейчас не до представлений, Доктор! — проговорила я, с трудом пробиваясь сквозь волны чистой магии, истекающей из разорванного устройства. — Есть возможность как-то выключить эту штуку?

— Я… я… — Доктор Хувз, отбросив смятение, вызванное моим появлением, в отчаянии оглядел текущую ситуацию. — Никто, кроме царственных аликорнов сейчас не способен уже ее отключить! Мы ничего не можем поделать, кроме как ждать, пока накопленная энергия не выйдет из машины сама по себе!

— И сколько нам этого ждать?! — воскликнула я, перекрикивая низкий басовый гул. Заслонив копытом сощуренные глаза, я поочередно оглядела Твайлайт и Рейнбоу. Трудно было что-то слышать поверх стука собственного сердца, не говоря уж о шуме изливающего ману куба. — Пару часов?

— Скорее минут, мэм! — воскликнул Доктор. — Там слишком много маны внутри, чтобы удержать ее дольше! Боюсь что первый взрыв был лишь только предвестником!

— Что вы под этим имеете в виду?!

— Даже разбитый на кусочки, телепорт все равно сделает то, для чего его создали! — Доктор указал на машину копытом, когда я помогла ему сесть. — То есть, излучит мощный пучок энергии в виде заклинания пространственного смещения! И прямо сейчас неприкрытый излучатель машины направлен на…

— Рейнбоу Дэш… — прошептала я. — Я должна ее передвинуть…

Он удержал меня на месте сильным копытом.

— Нет! Если вы подойдете так близко к ядру, то окажетесь в таком же состоянии, как и они!

— Но нам надо их передвинуть! Обеих! — я чувствовала, как стучат мои зубы. Но не от холода, на этот раз. Я оглядела все помещение, содрогающееся и рокочущее. — Есть идеи?

Он посмотрел на меня будто в первый раз.

— Вы единорог! О слава Луне! — он указал на расщепленную доску, лежащую у упавшей книжной полки. — Может вам удастся их подтолкнуть!..

— Поняла! — воскликнула я. Стараясь привести в порядок дыхание, я встала твердо на все четыре копыта и изо всех сил сосредоточилась на своем роге. С самым напряженно сфокусированным зарядом маны, который я только призывала за всю мою жизнь, я подняла доску и воткнула ее в сферу вихрящихся энергий.

— Ыыххх… — я напрягалась и потела, пытаясь протолкнуть деревяшку в направлении бездвижного стонущего силуэта Рейнбоу Дэш. Казалось, я пытаюсь прорезать тупым пластиковым ножиком сырой цемент. — Я… я-я, кажется, не могу до нее достать!

— Тогда не надо! — крикнул Доктор Хувз. Басовый гул машины вновь усилился. Мы оба почувствовали пришествие нового всплеска маны, исходящего из разодранного телепорта. — Мисс Спаркл ближе! Постарайтесь сначала вытащить ее!

Он указал на нее.

— Затем вы вдвоем сможете вместе достать Рейнбоу Дэш!

— Твайлайт! — крикнула я, поворачивая доску в ее сторону. — Ты слышала Доктора? Хватайся!

— Я… Я… — Твайлайт слепо подняла копыто и чудом наткнулась на конец деревянного предмета. — Кто… кто это?..

— Давай будем играть в угадайки попозже, хорошо?! — крикнула я. Окна снова задрожали. Стекла, что потрескались в прошлый раз, теперь разбивались окончательно, тогда как я упорно тянула телекинезом за свой конец доски. — Держись крепче! Мне нужна твоя помощь, чтоб спасти…

— Рейнбоу Дэш! — крикнула Твайлайт. Она в ужасе уставилась на бесчувственное тело Рейнбоу, пока ее саму я тащила к себе. — Держись, пожалуйста!

Она быстро глянула на разорванный куб, нацеленный прямиком на пегаску, и практически рыдая, проговорила:

— О, прошу тебя Селестия, нет…

— Мммххх… Тв-Твайлайт… — Рейнбоу Дэш смогла лишь чуть-чуть пошевелиться. Даже ее перья начали выпадать как при линьке от близости к машине.

— Ты меня слышишь?! — заикаясь, крикнула Твайлайт, когда я, наконец, подтащила ее к себе и Доктору. Она упала на мои передние ноги, пытаясь сориентироваться. — Просто… просто дыши спокойно, и мы тебя оттуда…

Машина начала пульсировать. Волна чистой магии сшибла всех нас троих с ног на спины. Я, споткнувшись, случайно упала на кровоточащую ногу Доктора Хувза, заставив его тем самым завопить от боли. К тому моменту, когда я вновь встала на ноги, меня внезапно ослепил луч чистого солнечного света. Морщась, я несколько мгновений потратила на то, чтобы понять, что это распахнулась входная дверь библиотеки.

— Что во имя сена тут происходит?! Со всеми пони все в порядке?.. — раздался тонкий голосок, который сорвался в испуганный выдох, переросший затем в, практически, вопль: — Рейнбоу Дэш!

Следом я услышала тихий задыхающийся голос Твайлайт:

— О нет… Стой! Иди обратно наружу! Не подходи к ней ни на шаг!

Я подняла взгляд на главный вход в библиотеку. Первое, что бросилось мне в глаза, — четыре крутящихся колеса перевернутого скутера. Сердце мое рухнуло в копыта, а дрожащий взгляд, протанцевав по округе, наткнулся на маленькую оранжевую фигурку, практически плывущую против головокружительных волн маны.

— Послушай меня, Скуталу! — пронзительно выкрикнула Твайлайт. Я, не чувствуя себя, помогла ей подняться на ноги, тогда как она продолжала перекрикивать стоящий вокруг шум и хаос: — Уходи! Не пытайся до нее дотронуться! Машина вот-вот взорв…

— Ей… ей п-плохо! — пропищала Скуталу сквозь развевающиеся сгустки энергии. Ее стиснутые зубы отразили потоки убийственного фиолетового света, когда она крохотными шажками подбиралась сквозь боль к Рейнбоу Дэш. Слышала она предупреждающие слова Твайлайт или нет — это уже не имело значения. Мы в сокрушительном ужасе беспомощно наблюдали за ней с нашего конца библиотеки. — Мы… Я… я-я должна достать Рейнбоу оттуда!

— Мммфф… Ч-что?.. — звук имени Рейнбоу Дэш оказался будто бы искрой, зажегшей в ней жизнь — услышав его, она приподняла дрожащие веки. Она увидела Скуталу. Она увидела боль на ее лице. Затем она увидела космическое сияние телепорта на грани взрыва. Вложив всю силу в то, чтобы поднять бесчувственное копыто, единым выдохом она рявкнула на Скуталу: — Малыш! Назад! Я серьезно…

На краткий миг Скуталу рухнула на все четыре колена. Она содрогнулась, когда ее перевязанная нога коснулась пола библиотеки. Эта боль, должно быть, зажгла огонь где-то внутри нее. С пламенем в глазах, она призвала из глубин своего тела животный рык и затрепетала крохотными крылышками, устремляя себя подобно комете прямиком под бок Рейнбоу Дэш.

— Нет! Не… — завопил Доктор Хувз.

Но было уже поздно. Машина взорвалась второй и последний раз. Поток фиолетовой энергии вырвался из разорванной пасти машины и пронесся вихрящейся волной по деревянному полу. Рейнбоу Дэш ахнула в тот момент, когда ее перекувырнувшееся тело заменила собой Скуталу, которую, в свою очередь, заменило собою ничто. Кобылка исчезла в яркой вспышке, оставив после себя лишь тусклую фиолетовую дымку.

Едва шум и суматоха катастрофы рассеялись, кричащий голос Рейнбоу Дэш немедленно заполнил собой пустоту.

— Твою мать! Твою мать твою мать твою мать твою мать! — ее умопомрачение сменилось на шок и злость; она попыталась вскочить на ноги, но смогла лишь врезаться в несколько книжных шкафов и обломков лабораторного оборудования. — Ннннннх… Рааааагх!

Она несколько раз лягнула копытами деревянный стол, со злостью швыряя его и плюясь.

— Идиотка! Какого сена она вообще творила?! Эта… ннххх… глупая… глупая…

Куб лежал тихо и безжизненно. Больше не сдерживаемая волнами маны, я, спотыкаясь и не чувствуя под собой ног, подошла к ней, чтобы помочь подняться на ноги.

— Она… Она… — пробормотала я лишенным выражения голосом, сглотнула и уставилась неотрывно на обугленное кольцо сажи, обозначающее место, где в последний раз стояла Скуталу. — Она… телепортировалась. Куда-то. Должна была! Мисс Дэш, если мы просто…

— Хммммф! — зло прошипела она и толкнула меня на пол, прежде чем пройти широким шагом через всю библиотеку к Твайлайт. — Твай! Говори! Где она?! Куда эта тупая машина ее отправила?!

Твайлайт Спаркл неотрывно глядела, разинув рот, на пустое место. В ее глазах стояли слезы, готовые вот-вот пролиться.

— Твайлайт! — Рейнбоу Дэш схватила ее за плечи и потрясла. — Смотри на меня!

Твайлайт сглотнула и посмотрела на Рейнбоу Дэш. Ее губы задрожали.

— Я… Я не знаю, Рейнбоу. Если бы я могла хоть как-то предугадать подобное…

— Уже поздно предугадывать! — прорычала Рейнбоу Дэш. — Эта тупая хревина куда-то ведь телепортирует, так? Ну так и где ребенок? Она ее отправила на девятьсот футов через город, или что?

— Это невозможно предугадать, — внезапно пробормотал Доктор Хувз.

Рейнбоу Дэш рывком развернулась лицом к нему.

— Плохой ответ! — нахмурилась она. — Я отправляюсь на поиски!

Она раскрыла крылья, чтобы взлететь…

— Нет! Стойте! — Доктор, морщась от боли кровоточащей раны, нашел силы указать ей копытом, чтобы она оставалась на месте. — Я серьезно! Энергетический выход машины усилил зачарование мисс Спаркл на порядок! И даже более того, повреждения машины лишают гарантии, что ребенка переместило в предсказуемом направлении!

— Просто скажите, где мне ее искать, Док! — воскликнула Рейнбоу Дэш. Она собралась с духом, скорчив лицо в суровой гримасе, чтобы сопротивляться неизбежно подступающей гипервентиляции. — Что-то мне кажется, что эта телепортирующая хрень не так уж безопасна для детей!

— Я думаю, Доктор пытается объяснить, что машина действительно куда-то отправила Скуталу, но куда точно — сказать невозможно! — Твайлайт Спаркл покачнулась, все еще пытаясь восстановить равновесие. — Это… это значит, что ее могло забросить в любом направлении.

— Это не слишком-то нам помогает, Твай!

— Просто дай мне секунду… — Твайлайт прохромала по комнате. Мы тревожно наблюдали за тем, как она подобрала упавшую доску, подняла левитацией кусок мела и начала с поразительной скоростью строчить целый лес уравнений высшей математики. Она погрузилась глубоко в размышления, ее лоб избороздили морщины, а губы шептали что-то заумное.

— С такой скоростью разрядки, — произнес, прерываясь на болезненные вдохи, Доктор Хувз. — Тело такого размера может быть послано на расстояние как минимум в пять раз большее заданного для телепортации прошлого объекта.

— Да? И сколько, значит? — Рейнбоу Дэш в отчаянии порхала между двумя учеными. — Что это значит? На что мне опираться?

— Дай мне уже сосредоточиться! — сорвавшись, процедила сквозь стиснутые зубы Твайлайт, с трудом продираясь через несколько особо упорных уравнений. Она зажмурила глаза, прошептала что-то чуть слышно, затем написала последний знак. Развернувшись, она уставилась на Рейнбоу Дэш, смотрящую на нее широко раскрытыми глазами, и практически простонала: — Она может быть где угодно в пределах круглой области в тринадцать квадратных миль.[32]

— С этим местом, то есть, положением телепорта, в качестве центра, — добавил, со вздохом отчаяния, Доктор.

Рейнбоу Дэш переводила взгляд справа налево между ними. Она вскинула передние копыта над своей взлохмаченной гривой.

— И о чем это мне говорит?

— Она может быть на две мили к северу от нас, на две к югу, юго-западу, юго-востоку… Невозможно сказать точно! — сказала Твайлайт Спаркл, нервно вздохнув.

Рейнбоу Дэш сделала глубокий вдох; ее рубиновые глаза заострились.

— Что ж, чего же мы ждем? — она подлетела к ближайшему выбитому окну. — Твайлайт, иди скажи мэру, что я призываю каждого трудоспособного пегаса в Понивилле на поиски. Мы прочешем эту область! Мы будем искать весь день и ночь и всю неделю, если понадобится!

— Неважно, найдете ли вы ее, мисс Дэш! — воскликнул Доктор. — Важно — как скоро вы это сделаете.

— Почему? — нахмурилась, глядя на него, Рейнбоу Дэш. — Что еще?

Он закусил губу, обменявшись беспокойным взглядом с Твайлайт, затем снова посмотрел на Рейнбоу.

— Ни одно живое существо не телепортировалось прежде машиной наподобие этой, — он содрогнулся и сел прямо, сжав свою раненную ногу. — Все гипотезы утверждают, что живой пони в принципе может пережить подобное пространственное смещение, но ненадолго.

— Что вы имеете в виду под «ненадолго»? — голос Рейнбоу Дэш надломился от ужаса.

— Он имеет в виду, Рейнбоу, что Скуталу, где бы она сейчас ни находилась, вскоре потеряет контроль над телом. Затем последует быстрый паралич, по причине того, что ее тело окажется отсоединенным от ее нематериальной сущности, — Твайлайт пыталась спокойно объяснить ужас ситуации. — Машина, по сути, отсоединила ее от лейлиний, которые поддерживают ее сознание и физическое тело в идеальной синхронизации. Это лишь вопрос времени, прежде чем ее тело не перестанет функционировать — в своем роде магическое удушение.

— Значит… значит… — Рейнбоу Дэш поерзала, зависнув в воздухе, закусила губу, а затем рявкнула: — Значит мы должны достать ее и принести к умному, магичному единорогу типа тебя, чтобы ты смогла… с-смогла присоединить как надо ее лейлинии, и прочую хрень, так?

— Я… — Твайлайт Спаркл съежилась, стоя на месте. — Я никогда прежде ничего подобного не делала…

— Но это возможно?

— Да, конечно! Но…

— Тогда этого достаточно! — отрезала Рейнбоу Дэш. — Веди Дока в больницу! А мне еще надо собрать спасательную команду!

— Мисс Спаркл… Мисс Дэш… — Доктор Хувз вздрогнул, когда Твайлайт подставила ему в поддержку свой бок. — Я должен извиниться за эту серию ужасающих событий…

— Извинения могут подождать, Док! Мы нужны Скутс!

— Но… Так, пони, подождите! — прокатился мой голос по комнате, когда я выпрыгнула в центр библиотеки, размахивая копытами. — Мы не можем браться за это вслепую! Должен быть… я не знаю… способ какой-нибудь, чтобы точно узнать, где ребенок находится!

Все трое подпрыгнули на месте и оглянулись на меня.

— Эм… Кто?..

— Откуда вы здесь взялись? — моргнула Твайлайт Спаркл.

Мои глаза нервно дернулись. Меня поразило, как быстро даже я забыла об этой беде в несчастье.

— Эм… я… просто…

— Вы здесь были все это время?

Я топнула копытами и огрызнулась:

— Слушайте, вам не все ли равно?! В самом деле? — я сурово посмотрела в лицо Доктора Хувза. — Для активации машины нужно зачарование на основе заклинания света, так?

— Откуда… — он тревожно сощурился на меня. — Откуда вы знаете, что?..

— Да или нет? Отвечайте!

— Да, — ответила вместо него Твайлайт, с опаской разглядывая меня. — Я направила мощное заклинание света в кристаллы, откуда его затем поглотила машина. Руны, встроенные в устройство, сделали остальную работу по превращению искры в искусственное телепортационное заклинание.

— Значит, если оно основано на свете… — я задумчиво потерла подбородок, затем в озарении разинула широко рот. — Может, заклинание подсвечивания сможет указать, куда машина ее отправила!

— Я… — Твайлайт оглянулась на нервно подрагивающую Рейнбоу Дэш и на раненного Доктора. Для меня было очевидно, что она уже окончательно зашла в тупик. — Я не создавала световых заклятий уже не знаю сколько. Даже если у меня получится…

Пока Твайлайт размышляла вслух, мой ум наворачивал такие круги, которыми могла бы гордиться даже Рейнбоу Дэш. Я думала о сиянии лампы над моей головой в темном подвале, когда я исполняла элегии. Я представляла себе подземный мир, что ходил вокруг меня ходуном, когда я нырнула с головой в омут запретных песен. Призраки света танцевали передо мной подобно искре вдохновения, что мерцала тогда перед моими глазами.

— Не беспокойтесь! — внезапно широко улыбнулась я и галопом бросилась по коридору со скоростью, способной поспорить с моим сердцебиением. Я нашла седельную сумку именно там, где я ее и оставила, когда пришла сюда ранее понаблюдать за экспериментом.

— Мне кажется, я знаю, что делать! — я глубоко зарылась в один из карманов и достала лиру. — Я знаю мелодию, у которой есть побочный эффект, отделяющий слабый свет от тени и…

Волоски моей шкуры встали дыбом, когда меня вдруг окутал глубокий мороз. Содрогаясь, я споткнулась и застыла на месте.

— Эм… ребята?

Я обернулась. Сердце мое ушло в копыта.

Твайлайт Спаркл и Доктор Хувз уковыляли прочь. По другую сторону разбитых окон до меня доносился крикливый голос Рейнбоу Дэш, которым она призывала каждого пегаса, кто способен ее услышать.

Я сделала глубокий вдох. Так или иначе, я всегда оказываюсь в итоге одна. Но Скуталу? Внезапно мне больше всего на свете захотелось найти ее. Не каждый день мне доводится узнать, что я не единственная пони, кто не способен улететь отсюда домой.

Я посмотрела на лиру. Золотая рама и упругие струны холодили при касании, так же как и то, что я задумала. Я чувствовала себя обнаженной и неуклюжей, стоя по центру разнесенной в щепки библиотеки. Меня поразило, как привыкла я к темному, девственному интерьеру моего подземного погреба. Несмотря ни на что, я подошла к развороченному кубу, и, встав над ним с инструментом наготове, глубоко вздохнула.

Возможно…

Всего лишь возможно… эти элегии были даны мне с некой целью. Являясь болью для меня, они могут быть благословенным спасением для других. Я давно обнаружила, что в моей музыке есть некая грань, которую слова мои передать не способны. Сочинения Луны прошли сквозь скрывающие истину наслоения времен, погрузившись в царство абсолютной забывчивости для того, чтоб возникнуть вновь, неся в моих копытах новую, волшебную тональность. Я водрузила на себя обязанность служить хранителем этих забытых мелодий. Быть может, меня ждет и другая неблагодарная работа? Суждено ли мне быть также и безымянным хранителем душ?

Я, быть может, и не храбрая пони, но мне нравится считать себя не обделенной интеллектом. Мелодии Принцессы Луны однажды, многие века тому назад, послужили каким-то ее мистическим целям. И хотя назначение мелодий давно утеряно, это вовсе не значит, что я не могу изобрести для них новое применение. Если я здесь не для того, чтоб быть изобретательной и находчивой, то какой тогда смысл существования призрака, подобного мне? Я не рождена была стать героем, но я бы возненавидела себя навечно, если бы мне не удалось бы стать хорошим бардом.

Едва я собралась с духом, стоя по центру этой разрушенной комнаты, я, воспользовавшись телекинезом, начала перебирать струны, исполняя первую лунную элегию. Диссонансные звуки «Прелюдии к Теням» медленно заполнили собой все пространство библиотеки. Достаточно иронично, что мне нужна была только первая часть симфонии. Я не собиралась играть прочие мелодии, что идут следом.

Меньше чем минуту спустя после начала исполнения побочные эффекты элегии начали безжалостно атаковать меня. Я задрожала вся, до кончика хвоста, когда на мое тело и разум обрушилась глубокая паранойя. Я не привыкла играть эту мелодию при свете дня, и я почувствовала, как все, что прежде лежало вокруг меня неподвижно, вдруг начало пробуждаться к жизни. Несмотря на отчаянное желание зажмурить глаза, я держала их изо всех сил открытыми, не упуская ни единой кошмарной галлюцинации, что имела наглость возникнуть и прыгнуть мне в лицо, до тех пор, пока не явил себя луч истины.

Среди пляшущих теней и извивающихся призраков жутких тонов мелодии, я, наконец, отыскала то, что мне было нужно. Лучи света разделились перед моими глазами, чтобы я видела мистическим «зрением внутри зрения»; чтобы мне открылся спектр, неведомый большинству смертных. Ленты свечений разошлись, и вскоре я увидела один конкретный луч, аркой уходящий из сердца безжизненного телепорта. Он был свежим, этот сияющий луч, столь же молодой, сколь и искусственный. Я прекратила играть на лире и медленно шагнула вперед, вдыхая. Он пах ванилью и костями. Кошмарная сочность этого запаха вывела меня, хромающую, прямиком из библиотеки, где я чуть не рухнула под волнами холода: результатом прекращения игры магической элегии на середине.

Мое сердце билось, сраженное острыми страхами. Я продиралась сквозь цветы и травы, что извивались вокруг меня как море змей. Вскинув голову, я восторженно встретила луч света, ведущий меня прямиком на северо-запад, за край города, за Ферму Сладкое Яблоко, навстречу подножию окутанных туманами гор, которые явно были не дальше трех миль.

Я теперь знала, где Скуталу.

Дыхание мое вырвалось счастливым стоном. Я была столь изранена холодом, и нервы мои были столь истрепаны, что я бы с радостью рухнула без сознания прямо там, где стояла. Но я не могла. Вечерний воздух над Понивиллем звенел от все увеличивающегося роя пегасов. Улицы полнились громом носящихся туда-сюда копыт и сливающихся голосов. Целый город ожил в едином приступе паники. Один из драгоценных жеребят этого городка пропал в странных обстоятельствах, и ее необходимо было найти.

Морщась, я поднялась на ноги.

— Нннхх… Твай… Тв-Твайлайт… — тихо произнесла я. Я побрела вперед, качаясь в забытье. Удар, который нанесла по мне Прелюдия, оказался почти что даже сильнее, чем урон, нанесенный взорвавшимся телепортом. Подобно зомби, я хромала по городу. Сложив два и два, я предположила, куда могла увести Доктора Твайлайт. Я обрадовалась безмерно, когда, спотыкаясь, ввалилась через главный вход больницы Понивилля и, действительно, нашла там ее.

Она была не одна. Пока Сестра Ред Харт и несколько других пони ухаживали за Доктором Хувзом, Твайлайт безумно торопливо говорила с сокрушенным мэром. Среди прочих пони, что окружали эту волнующую сцену, я заметила знакомую душу…

— Прошу вас! Вы должны ее найти! — рыдала Милки Вайт. Кэррот Топ и Колгейт стояли с обеих сторон рыдающей кобылы, поддерживая ее и касаясь, утешая, носами. — Эта бедная кобылка через столько прошла! Я привезла ее в Понивилль, чтобы она начала новую жизнь и забыла о том, где была! И я совершенно не ожидала, что что-то подобное может случиться!

— Я вам обещаю, мисс Вайт, — Твайлайт Спаркл положила свои копыта на плечи кобылы. Ее хрупкое отчаяние было укрыто ото всех пони, кроме меня, ее подруги детства. — Мы найдем Скуталу! Рейнбоу Дэш уже этим занимается! Я хочу, чтобы вы сохраняли спокойствие и позволили нам провести поиск…

— Она на северо-западе! — кашляя, выдавила я, чуть не рухнув прямо в толпу. Я слышала тихий шепот Карамеля, когда мне помогали встать на ноги. — Скуталу на северо-западе отсюда! Не тратьте свое время на поиски в других местах…

Твайлайт и остальные сощурились, глядя на меня с подозрением.

— Откуда… Откуда вы вообще это можете знать?

— Телепорт ведь был заряжен световым заклинанием, так?

— Эм… Да, — Твайлайт странно на меня посмотрела. — И к чему вы ведете? И вообще, кто вы такая? У нас тут вообще-то непростое положение…

— Да… точно… И я пытаюсь вам сказать, где находится Скуталу! — рыкнула я, лишь удвоив, утроив тем самым число растерянных лиц. — Я сплела заклинание, которое показало мне световой след, ведущий туда, куда телепорт отправил Скуталу! Вы должны послать всех пони примерно на две с половиной мили на северо-запад!..

— Твайлайт! — сверху опустилась Рейнбоу Дэш, в сопровождении висящих в воздухе фигур Клаудкикер и Рейндропс по бокам от нее. — Я уже собрала команду из пятидесяти пегасов! Отправила Кенди Мейн и Блоссомфорс за подкреплением! Что нам делать дальше?

Твайлайт немедленно развернулась и ответила:

— Мы не можем тратить ценных пегасов на ближнее окружение. Вы должны лететь к дальним границам области действия телепорта, тогда как земные пони и единороги займутся прочесыванием города.

— Да! — присоединилась мэр. — Все пони, слушайте! Собирайтесь в группы по трое и обыскивайте каждый отдельный район деревни. Кэррот Топ! Сбегай за Эпплджек и Биг Макинтошем, и разработайте план с другими фермерскими семьями, чтобы прочесать ближайшие леса…

— Эй! — рявкнула я, отвлекаясь от волны холода, что пытала меня посреди толпы суетящихся жителей деревни. — Вы что, меня не слышали?! Я только что сказала, что знаю, где она…

— Оооххх… — Твайлайт потерла лоб. Она уставилась на меня со смесью отвращения и тошноты, написанной на лице. — А? Что… Кто кричит? Нам нужно…

— Слушайте меня!! — я наклонилась вперед, задыхаясь. — Скуталу — к северо-западу отсюда!

Я безумным взглядом оглядела всех пони, чувствуя, как контроль над ситуацией стремительно ускользает у меня из копыт.

— Просто успокойтесь, останьтесь со мной и послушайте! Я обещаю, я могу помочь вам найти ее…

— Так чего же мы тут стоим?! — крикнула Рейнбоу Дэш. Она висела в двадцати футах над нами. Она, с тем же успехом, могла бы быть за четыре галактики от меня. — Нам надо найти ее и вернуть сюда, чтобы Твайлайт смогла… я не знаю… порыться у нее в голове, или что-то такое!

— Лучше поторопиться, мисс Дэш! — воскликнул Доктор Хувз, морщась от касаний работающей над его раной Сестры Ред Харт. — Каждый впустую потраченный момент увеличивает риск потерять Скуталу навсегда!

— Что… Что он имеет в виду? — проговорила сквозь плач Милки Вайт.

— Просто успокойтесь! Пожалуйста! — крикнула я. — Я знаю, где она…

— Сейчас не время для шуток, — сказала, сурово глядя на меня Кэррот Топ. — Если только вы не в состоянии нам помочь…

— Я только что, секунду назад, сказала вам, что я сотворила заклинание, которое может помочь нам…

— Мне лучше приготовиться к ее возвращению, — сказала Твайлайт Спаркл, снова растирая свой лоб и продвигаясь в сторону Доктора Хувза. — Если мне не удастся помедитировать к тому времени, как она досюда доберется, то я, возможно, не смогу воссоединить ее лейлинии.

— Все пони, брысь отсюда! — сказала Рейнбоу Дэш, стремительно бросаясь прочь, тогда как две ее спутницы-пегаски полетели в противоположные направления. — Выстраиваемся против часовой стрелки!

— Я за семьей Эпплов! — Кэррот Топ убежала галопом прочь.

— Нет… Нет, погодите! Пожалуйста! — я потянулась к ним, но споткнулась и, задыхаясь, уселась на задние ноги. Все пони бежали куда угодно, кроме как мне навстречу. Отчаяние и паника утягивала их прочь от моей одинокой фигуры, как нити из распадающейся пряжи. В любой другой день, в любой другой ситуации, я, наверное, смогла бы выцепить хоть одну восприимчивую душу из горько-ледяного моря амнезии, поглотившего Понивилль. Но сейчас…

Задрожав и обняв себя, я наблюдала за началом бесплодных поисков под медленно заходящим солнцем… дня, который вполне может оказаться последним днем на земле для одного жеребенка.

Не чувствуя себя, я ввалилась в свою хижину. Бросила на койку седельную сумку. Тело мое тяжело рухнуло на пол перед камином.

Я не стала его зажигать.

Я уставилась неотрывно на сухое незажженное дерево, лежащее передо мной. В камине лежало так много пепла, так много мертвых и безжизненных ошметков хрупкой древесины, и при этом, мне в тот день было не теплее чем в то первое утро, когда я только познакомилась с моим проклятьем.

Мои уши навострились. Музыкант-ветеран во мне не мог не улавливать далекие кричащие голоса по ту сторону окон. Поиск шел по всему Понивиллю. Дюжины и дюжины пони отчаянно прочесывали милю за милей территории, но все они были слепы.

Я знала, где находится Скуталу. Я знала, что она страдает, даже умирает. Я также знала, что где бы она ни была, ей куда лучше без меня.

Две мили, может, три, от центра Понивилля: я вообще никогда прежде не отходила так далеко от родины моего проклятья, даже тогда, когда Твайлайт самолично телепортировала меня. Самое дальнее расстояние, на которое я осмеливалась забираться — дом Зекоры в сердце Вечносвободного Леса, и даже это расстояние было какими-то жалкими полутора милями в самом лучшем случае. Каждый раз, когда я возвращалась домой после покупки этих драгоценных звуковых камней, мне требовалось большая часть дня для того, чтобы согреть тело достаточно, чтобы хотя бы вновь чувствовать что-нибудь.

Я услышала снаружи больше криков пегасов. Содрогнувшись, я зажмурила глаза и пробежалась обоими передними копытами сквозь гриву.

Я родилась в богатой кантерлотской семье. Первый и единственный раз, когда я поранилась, был днем, когда я, будучи маленьким жеребенком, получила трещину в лодыжке, пока гонялась за нашим котом по лестнице. Я проносила гипс всего лишь полмесяца, и все равно считала, что это самая жуткая боль, которую только может испытать пони. Впоследствии, я выросла и жила день за днем, книга за книгой, нотный лист за нотным листом, наслаждаясь шиком жизни в колледже, купаясь в сиянии принцессы-аликорна, что хранила нас и приглядывала за нами. Что я знала об агонии? Что я знала о борьбе? Даже это проклятье, со всеми его леденящими ужасами, окрашено в розовые тона дружелюбных лиц, что с радостью помогут незнакомке, поговорят с ней и даже ее обнимут.

Я не гожусь в герои. Если на то пошло, моя душа держится на терпении, но не на храбрости. Я не могу похвастаться ни единым дюймом гибких мышц или же внутренней стойкостью.

В тот день, когда я дрожала перед камином, который моя вина даже запрещала мне для себя зажечь, я знала, что все, что у меня было, — лишь знание, память. Я знала, где находится Скуталу. Я могла это помнить, тогда как все остальные пони — нет. Если бы одной душе суждено было умереть в тот день, я знала, что другая не смогла бы выжить после этого под тяжестью вины.

Если это то, что Найтмэр Мун задумала сделать моим предназначением, тогда я уважаю ее столь же, сколь я ее ненавижу.

Я вскочила на копыта быстрее, чем мой мозг успел запротестовать. В первую очередь, я надела поверх толстовки тот прекраснейший свитер, что сшила мне Рарити. Затем последовало пальто — то, что я почти не использовала, и что по-прежнему пахло помойкой, из которой я достала его девять месяцев тому назад. Следом я надела шарф, носки и чулки. Шерстяная шапка и плащ накрыли собой весь этот ансамбль. Будто бы это все уже не весило так много, я захватила также седельную сумку, которую набила до отказа одеялами. Я поначалу это не осознавала, но к моменту, когда я вышла за дверь хижины, я разрыдалась. Не существует пони, способного выйти навстречу своему жнецу с сухими глазами. Закутанная, как шерстяной танк, наслаждаясь первыми каплями пота, что были подарены мне, я бросилась галопом на северо-запад, под тенями без всякого толку мечущихся пегасов в небе чахнущего дня.

Это не был Вечносвободный Лес, но я бы хотела, чтоб это был он. Не прошло и десяти минут ходьбы сквозь лес, как я поняла, насколько ужасно он холмист. Каждый второй шаг заставлял меня спотыкаться на остром камне или торчащем из земли булыжнике. Подниматься обратно на ноги было нелегким делом. Нагроможденные одежды стесняли мои конечности, а потому мне казалось, будто я перебиралась вброд через море одеял. Как бы я ни хотела освободить свои ноги, я не могла себе позволить скинуть ни единого клочка ткани. Я, быть может, в тот момент дрожала, но я знала, что меньше чем через час я уже пересеку натуральный полярный круг.

Прошло двадцать минут. Я не чувствовала низ своих ног. Поначалу мне казалось: это оттого, что мороз уже настиг меня. Вскоре я поняла, что я просто начинаю уставать от ударов моих копыт по столь великому множеству камня и щебня. Глупо с моей стороны было предположить, что склон горы вдруг ни с того ни с сего начнется где-то там, далеко от моей цели. На самом же деле, с каждым новым шагом гора потихоньку зарождалась под моими ногами. Я за свою жизнь совершила немало пробежек, но каждый раз они проходили на ровной поверхности, и ни разу — на восходящем склоне.

Не помогало делу также то, что день клонился к закату. Свет уже скрылся от меня за морской толщей окружавших деревьев. К моей вящей тревоге, лес только становился плотнее и плотнее по мере того, как я продвигалась дальше на север. Меня так поглотило отчаянное желание достичь местоположения Скуталу, что меня даже не посетила мысль, как легко я могу заблудиться и свернуть прочь от своей цели. Если мне необходимо вновь сориентироваться на своем пути, то или сейчас, или никогда… прежде чем я растеряю последние крохи рассудка в тени стены льда, которую мне как раз предстоит пробить.

Остановившись, я села на задние ноги и вытянула лиру из седельной сумки. Потребовалось немало времени, чтобы сфокусировать мои телекинетические таланты. Потребовалось еще больше времени на то, чтобы настроить себя на игру «Прелюдии к Теням», находясь посреди столь зловещей местности. Все мое тело напряглось, когда я услышала, как потекла из моего дрожащего инструмента магическая элегия. Вскоре я вновь увидела луч света, указывающий путь, по которому перенеслась Скуталу. Он плыл надо мной, как замороженная молния, ведя меня дальше к подножию горного склона. Не слишком много облегчения, сколько должно было бы, мне принесло осознание, что обычные волны паранойи, порождаемые Прелюдией, не смогли поглотить меня. Затем я поняла — это оттого, что меня охватил столь большой страх и напряжение от стоящей передо мной задачи, что побочные эффекты элегии стали попросту незаметны.

Не тратя время впустую, я уложила лиру обратно в сумку и двинулась следом за росчерком света. Он сиял надо мной как пылающая струя платинового огня. Мое дыхание обретало видимость на фоне густого леса впереди. Магический луч сиял ярче и ярче: и так я поняла, что приближается ночь. Если над головой и роились пегасы, я более видеть их не могла. Я могла лишь сосредотачиваться на каждом сделанном шаге, взбираясь на один холм за другим, потому что вскоре я более не смогу концентрироваться ни на чем.

Ударила первая волна мороза. Я прикинула, что, должно быть, прошла уже милю. Каждый раз, когда я открывала рот, я чувствовала, что даже слюна прямо во рту готова замерзнуть. Но, несмотря ни на что, то был единственный способ не задохнуться. Столь плотно закутанная, я чувствовала, будто тащу в гору целый небольшой дом. Я знала, что даже если что-нибудь маленькое, типа шарфа, спадет с меня, то я могу замерзнуть насмерть прямо на месте. Но при этом я не могла остановиться хотя бы на секунду, поддавшись сомнениям, ибо это значило бы отобрать эту секунду жизни у Скуталу. Трудно думать о чужих бедах, когда сам с каждым шагом чувствуешь только лишь уколы ледяных булавок и игл. Я тащила свое тело вперед, стараясь убедить себя, что бывала и в худших ситуациях, а затем стараясь убедить себя, что предыдущая попытка убеждения не была такой наглой ложью.

Ударила вторая волна холода, и она ощущалась скорее как стена невидимого снега, чем волна как таковая. Мне более не казалось, что я шла; я рыла проход. Мои копыта прорезали себе путь сквозь рассыпчатые горы льда. Казалось, в глаза впивались иглы; вскоре я поняла: в них замерзали слезы. В моих ушах раздалось жалобное хныканье. Я ахнула, думая, что наткнулась на Скуталу, но потом поняла, что эти едва слышные всхлипы принадлежат мне самой. Меня даже посетил вопрос — неужели это меня, а не ее поразил телепорт? Ибо душа моя, казалось, порвала нитки кукольных ног, жестоко швыряя меня как марионетку вперед.

И вот так я познала боль. Я имею в виду настоящую боль, ту самую боль, которую тело не должно быть в состоянии пережить. Только лишь чувствовать во снах, играясь с кошмарами, что заставляют нас избегать глупых, саморазрушительных действий в часы бодрствования. Это такая боль, которая служит аварийной искрой, что, являясь последним шансом избежать смерти, разбудит дух и швырнет его, кричащего, назад, прямиком в тело, где ему и положено быть. И вот, я шагала прямиком в зияющую пасть того самого забвения, и ради чего? Даже если мне повезет, и я доберусь до Скуталу вовремя, какой у меня есть шанс принести ее к Твайлайт достаточно быстро, чтобы моя старая подруга, быть может, смогла, а, может, и не смогла бы спасти жизнь жеребенку?

Важнее всего было то, что мертвая я или нет, я никогда не смогу заслужить себе могильного камня. Но вот Скуталу…

В этом мире по ней лились слезы, и все они неизмеримо теплее моих. Я рычала на гору. Я кричала на нее и рвала склон копытами, и я втаскивала себя на него. В тот момент мои эскапады казались мне весьма пылкими, но я уверена — они звучали не громче мяуканья котенка на поверхности огромного бледного планетоида. Деревья, что меня окружали, казались мне седыми волосами чьей-то гривы, а я казалась себе голодной блохой, скачущей прочь от пульсирующих артерий. Я скользила по просторам вечного голубого льда, расписанного кошмарами, о которых я лишь читала или фантазировала поэтично, пока все они разом не рухнули вниз вокруг меня, с внезапным воплем мерцающих звезд. Именно так я осознала, что нечто пробудило меня из моего морозного беспамятства, длившегося три часа самоубийственного восхождения.

— Нннххх… Ах! — мои глаза распахнулись, и я вскинулась вверх, закутанная, как в похоронный саван. Но вместо гроба я обнаружила вокруг себя гранит и деревья. Я оказалась на самом гребне горного склона. Солнце заливало закатным сиянием мутные очертания Понивилля, лежащего к юго-востоку. Мне казалось — я слышу крик стервятника над своей головой, пока эти крики не превратились в прерывистые рыдания. Я подняла взгляд, и я увидела ее.

Парализованная Скуталу свешивалась вниз головой. Волосы ее хвоста были жестоко зажаты меж ужасающих щеп мертвого дерева. Я рыдала. Я знаю, что я рыдала. Мир то скрывала, то раскрывала пелена в моих глазах, когда я встала и потянулась к ней.

И упала.

Я хватала ртом воздух. Я не чувствовала своего тела. Я была лишь оболочкой, мертвее камня, что меня окружал. Я боялась посмотреть на свои копыта в этом скудном сумраке, ибо меня терзал страх, что я увижу сквозь мятно-зеленую шкуру посиневшую безжизненную кожу. Я попыталась встать на ноги, но хватило меня только на то, чтобы перевернуться. Я почувствовала внезапные острые уколы боли там, где мое тело наткнулось на грубые камни. Сам факт того, что остались еще какие-то нервы, способные ответить на эту пытку, принес мне в тот момент странное возбуждение. Я встретила с благодарностью встряску, пробежавшую сквозь меня, и, сев, потянула два ставших чужими копыта над головой, в отчаянной попытке достать свою цель.

Отрицать факт было невозможно. Скуталу находилась всего в двух футах от меня. И при этом я не могла даже коснуться ее. Если бы я спасала взрослого, то сейчас я бы ругалась как безумная. Но вместо этого, я сосредоточилась и представила себе мелодию из моего детства — первое, что пришло мне в голову, на что я могла опереться, — и послала эту энергию через рог. С краткой вспышкой зеленой искры, я выплеснула импульс телекинеза навстречу звездам. К счастью, ветка, за которую зацепилась Скуталу, оказалась как раз на пути, а потому она переломилась. Скуталу устремилась к земле как оранжевая комета. Я поймала жеребенка той частью своего тела, что была бы безболезненнее всего для нее.

— Ууф! — вскрикнула я и вновь увидела пар от своего дыхания, рухнув под ее весом. Отрезанная ветка, что только что держала ее, отскочила бесполезно прочь в подступающие ночные тени. На мгновенье, я задумалась, не сломалась ли и я тоже.

— Мммххх… Где… — дернулась, содрогнулась Скуталу. Она была как новорожденная, дрейфующая по волнам помрачающих сознание теней и тошноты. Ее глаза постоянно закатывались вверх. — Кто… К-кто…

— Т-твой б-б-билет д-домой, — ответил чей-то голос, ужаснувший меня ледяными запинками.

— Я… я не… — Скуталу рыдала. Скутулу сопротивлялась тошноте. Скуталу заикалась. — Я-я не… не… чувствую…

— Я т-т-тоже, м-малыш, — нечто положило ее на мою спину, а мир вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов. Я была вне себя от ужаса. В моих глазах разыгрывалась симуляция меня самой, бредущей, спотыкаясь, вниз по склону. И, внезапно эта симуляция стала реальностью. — Т-т-только д-держись к-к-крепче. Д-делай ч-что х-х-хочешь, н-но н-не от-т-пускай. Я от-т-т-тнесу т-т-тебя д-домой.

— Мои крылья… — она дрожала всем телом. Нечто холоднее ледника упиралось мне в спину в нескольких местах. Капли слез Скуталу были подобны морю ножей. — Я… я не чувствую крыльев…

Если бы я была сильной пони, я бы не ответила на ее слова.

— Я з-знаю, ч-что т-ты н-не можешь, Скуталу.

— Но… но я…

— Я от-тнесу тебя домой. Это все, что я могу… — едва я проговорила эти слова, как увидела, что темная земля несется мне прямо в лицо. — Уммххх!

Я поскользнулась на булыжнике, и меня слепо потащило вниз по склону из щебня. Ночное небо слилось в размытое пятно, и я более не чувствовала леденящую боль на спине.

—Ск-Скуталу!

Задыхаясь, я перекувырнулась и вытянула копыта, едва увидела тень оранжевого цвета. Я обернула вокруг нее передние ноги, прежде чем камни склона смогли бы избить ее так же, как и меня. Только это имело значение, и следом пришел мой резкий выдох, когда воздух вытолкнуло из тела падение с последних оставшихся пяти футов на видневшийся внизу полог из травы и веток.

— Ннннх! — я переждала волну боли, разрядом пронесшуюся по моему телу. После нескольких промораживающих насквозь секунд я разжала ноги и обнаружила, что она дрожит, как я сама, в моих объятиях. — С-скажи что-нибудь.

Она сглотнула и крепче прижалась ко мне.

— Оюшки…

— Сойдет, — я вновь подняла ее. Я вновь подняла себя. Я думала поделиться с ней одним из множества одеял из моей седельной сумки, пока не осознала, насколько она потная. Ночь эта была столь полна хаоса и страданий, что я легко забыла — я единственная мучительно замерзающая душа в Эквестрии. Я продвигалась по склону холма, как капля патоки, сопровождаемая песней испуганных всхлипов Скуталу. — Надо… найти… надо найти, где…

Я сглотнула, шатаясь то вправо, то влево. Я готова была поклясться, что шла в верном направлении, но солнце скрылось, и я больше не могла определить, где восток, а где запад. Если бы у меня еще оставалась энергия, чтобы сыграть Прелюдию, я бы лучше устроила лесной пожар, чтобы привлечь внимание пегасов.

— Надо, чтоб кто-нибудь нас увидел… Они смогут прислать Твайлайт и… и…

— Я так… так устала… — услышала я Скуталу. Каждое ее слово было как выстрел для моих тревожных ушей. — Просто… просто хочу, чтоб все стало тихо…

— Нет! Нет! — крикнула я. Зарычала я. Сквозь кошмарный холод я чувствовала, как ее сломанные крылья затрепетали по моей дрожащей плоти. Мы обе были пленницами мира теней, и только одна из нас заслуживает право выйти на свободу. — Не засыпай, Скуталу! Держись со мной!

— Не могу… просто… просто хочу…

— Расскажи мне что-нибудь! Расскажи мне о своей сем… — мой язык хромал все же вдвое меньше, чем мои ноги. Я сухо сглотнула и заговорила навстречу невидимой метели, режущей мне лицо. — Расскажи мне, кем ты хочешь стать, больше кого угодно на свете!

Дюйм за дюймом я продвигалась вперед. С каждым удачным шагом мои ноги слабели все больше. Я готова была поклясться — я достигла абсолютного нуля. Мили разделяли удары моего сердца.

— А еще лучше расскажи, почему!

— Она… Она ничего не боится… — голос Скуталу пришел как еле слышная капель, прерываемая икотой. Это — последний клочок тепла, который остался в моем распоряжении. Все эти наслоения одежды казались тонкой бумажной салфеткой, отделяющей меня от ее обжигающего касания. — Она все делает сама, и при том она очень верная всем пони…

В этот момент я спотыкалась, шаталась, распадалась на части. Я подтянула себя на свои истертые ноги; мои дрожащие глаза неотрывно глядели на лоскут серой мути впереди: на опушку. Если я доберусь туда и, может быть, разведу огонь…

— Д-да? — мой голос танцевал на струнах из эктоплазмы, умоляя ее, пока я сама извивалась жалким червем в грязи, медленно закапываясь в могилу из жирной земли. — Что еще?

— О-она храбрая, — Скуталу цеплялась за последние что-то ощущающие части меня. Ее голос уносился от меня ввысь со скоростью света. В моем пьяном воображении мне это представилось первым полетом этого жеребенка. — Она… она как я.

Всхлип, тревожный вдох, стон:

— И я ненавижу одиночество…

— Ты не… — задыхалась я, дергая вперед головой. Но ноги не слушались меня. Лед пополз по позвоночнику. Опушка лежала через целый континент от меня, и единственная часть моей сущности, что еще пока не оставила меня, была моим голосом, последним подобием моей души. — Ты не одинока…

Я скребла стенки забвения в судорожном отчаянии, пытаясь оставить на нем хоть одну царапину, которую запомнят.

— Ты с-совсем не одинока… — мой рот перестал говорить, едва подбородок ударился о влажную землю.

Когда свет покинул мои глаза, я не думала о своих родителях. Я не думала ни о Твайлайт Спаркл, ни о Мундансер. Я не думала ни о камине, ни о добрососедском протяжном акценте Эпплджек, ни о восхитительном свитере Рарити. Я не думала о нераскрытых элегиях и незаписанных композициях Луны. Я не думала даже о голосе Морнинг Дью, и о том, что он творил с моим сердцем.

Все мои мысли были только о Скуталу, о ее крыльях, и о том, что ни один пони не запомнит ее слов, потому что она ушла в моих копытах, а не в их.

Нет, я не была умирающим героем, но я знаю, кто им был. Это была благородная мысль, достаточно теплая сама по себе. Я с нежностью прижалась к ней, приветствуя приход вечной ночи.

Пробудило меня не пламя, а пустота в моих передних ногах.

Мои глаза распахнулись. Под боком горел костер. Он был так близок, что я могла бы высунуть язык и почувствовать вкус мерцающих искр. И я так и поступила, и они обожгли мне язык, убедив меня в том, что я действительно жива.

Я рванулась — поначалу отчаянно. Когда я попыталась затем сесть, то осознала, что по-прежнему, как оживший труп, замерзаю насквозь и дрожу. Прищурившись, я подняла взгляд и увидела бледного пегаса, сидящего по ту сторону крохотного костерка и бросающего последние штрихи связкой кремня и стали в копытах.

— Ну же… ну же… Вот. Столько, пожалуй, хватит…

— Клаудкикер! — знакомый резкий голос рявкнул с расстояния в несколько футов. — Какого сена ты тут делаешь?! У нас нет времени жарить зефирки!

— Но… Рейнбоу Дэш! — пегаска указала прямо на меня. — Этот единорог тут замерзает…

— Какого сена ты несешь?! Какой единорог?! Мы уже нашли то, что искали!

— Я… Но… Разве ты ее не видишь?

— Единственный единорог, о котором мы сейчас должны думать — это Твайлайт! И она нас ждет! А теперь хватит валять дурака и пошли!

Клаудкикер моргнула. Бледное сияние блеснуло в ее глазах. Взошла луна, и она пошатнулась на мгновенье оторопело.

— Э… Т-ты права. Что… О чем я думала?

Я проводила взглядом ее окутанную тенями фигуру, идущую прямиком ко мне, а затем взлетающую в небо во взмахе перьев.

Когда она улетела, я увидела две фигуры, съежившиеся в нескольких ярдах от меня. Рейнбоу Дэш сидела, лаская дрожащее тельце Скуталу в своих копытах.

— Шшшш… все нормально, малыш. Ты меня слышишь?

— Р-Рейнбоу Дэш?! — ахнула Скуталу. — О, Рейнбоу Дэш! Ты меня нашла! Я знала, что ты придешь и спасешь меня!

— Просто расслабься, мелочь. Мы еще не покинули лес. Я отнесу тебя к Твайлайт. Она знает приемчик, чтоб ты стала как новенькая.

— Рейнбоу Дэш… — голос жеребенка утонул во всхлипах. — М-мне было так страшно…

— Ага, ну, к счастью для всех пони, эта глупая машина приземлила тебя посреди поляны. А теперь держись крепче! — Рейнбоу Дэш, прижав ее к себе передними копытами, взмахнула сапфировыми крыльями и взмыла навстречу лунному свету. Она понеслась в вышине прямиком к Понивиллю, оставляя меня наедине с моей дрожью и костерком.

Я несколько раз отрывисто вдохнула. Перевернувшись и воспользовавшись зубами, я распахнула седельную сумку. Я наконец-то достала оттуда одно из множества одеял, благодаря Селестию за огонь, что развела Клаудкикер, прежде чем проклятье высосало из нее и Рейнбоу Дэш разум. И вот, свернувшись там, рядом с благословенным теплом, я, наконец, нашла в себе силы чтобы сесть прямо. И когда мне это удалось, я почувствовала, как дыхание покидает меня.

Действительно, я находилась посреди поляны. Земля вокруг была твердым, оголенным гранитом. Со светом луны с небес мы со Скуталу, должно быть, казались двумя чернильными пятнами на алебастрово-белой бумаге. Любой пегас с элементарным навыком воздушного наблюдения заметил бы нас в мгновенье ока.

Но… как, во имя Селестии?..

Я потеряла сознание посреди леса.

И все же… как я оказалась здесь?..

По наитию я обернулась. Я внимательно оглядела край холмистого леса. И вот тогда я увидела — тропинку из листьев и комьев земли, идущую подобно аккуратной просеке от границы деревьев туда, где сидела я, съежившись у костра.

Я подняла к лицу копыто. Едва заметный намек на чувствительность вернулся моим нервам, одновременно с тем, как меня накрывало счастливым неверием.

Она…

Она меня тащила.

Скуталу…

Я что-то прошептала. Мои губы потрескались, но я насладилась болью, что пришла с моей улыбкой. Я подгребла поближе одеяла вокруг себя. Это, конечно, не моя хижина. И не мой камин. Я была в миле от города, в лучшем случае, и каждый дюйм моего тела по-прежнему сотрясала холодная дрожь.

Но я никогда прежде в жизни не чувствовала себя столь уютно.

— Вся проблема заключалась в пластине аркания, — объяснял Доктор Хувз, прихрамывая бок о бок с Твайлайт Спаркл, когда они несколько дней спустя вместе шли по центру Понивилля. — Я установил ее, чтобы она играла роль буфера между ядром телепорта и телепортируемым объектом. Но вот чего я не учел, так это того, что материал при этом еще и послужил зеркалом, отражающим ману обратно в центр куба.

— Из-за этого, должно быть, и стерлось большинство слоев искусственных лейлиний, — кивнув, задумалась вслух Твайлайт. Она старалась не спешить, чтобы не утомить выздоравливающего жеребца болезненной для него скоростью. — С каждым последующим тестом, который мы проводили, машина проходила наш внешний осмотр, но мы и не предполагали, сколь сильно износилось устройство изнутри по вине постоянно отражаемых волн магии.

— Эта деревня чуть не потеряла нечто драгоценное по моей вине, — вздохнул он, опустив голову. — Может, сейчас еще неподходящее время, чтобы бросаться на создание искусственного телепорта. Если даже предположить, что Научный Комитет не отзовет мои официальные лабораторные привилегии, я уже просто не могу бороться с искушением положить весь этот эксперимент на полку на ближайшее десятилетие.

— Эй, эту ошибку мы совершили вдвоем, Доктор, — улыбнулась она и мягко его подтолкнула. — Вы сделали все, что было в ваших силах, чтобы помочь нам отыскать Скуталу. Я искренне сомневаюсь, что Комитет лишит вас чего бы то ни было. И, на мой взгляд, это было бы преступлением — покинуть столь многообещающий проект после того, как вы зашли уже так далеко.

Он застенчиво улыбнулся.

— Мне понятно, почему Принцесса Селестия выбрала вас в свои лучшие ученики. Вы как бездонный колодец надежды, мисс Спаркл.

— Хихи… Если отбросить нулевые гипотезы, даже ученые могут позволить себе надежду, Доктор.

Их голоса затихли вдали, и их место заняли голоса Рейнбоу Дэш и Пинки Пай.

— Ну и короче, я с Клаудкикер быстро осматривала склон, и вот тогда я сказала: «Давай сделаем еще один пролет!» — Рейнбоу Дэш, уже в воздухе, проделала впечатляющий нырок. — Ну и я типа ВУУХ, и тогда, самым краем своего соколиного глаза, я вот прямо ее и увидела! Мелкотня дрожала от холода и с трудом могла открыть глаза. Я поняла, что должна быть с ней особенно осторожной, когда ее подняла. И не угадаешь — один малейший рывок или снижение в полете могут… типа… вышибить дух у нее из тела, или что там машина с ней сотворила, как там Твайлайт сказала.

— Ухтышки, Дэши! — Пинки Пай беззаботно подпрыгнула с сияющими глазами, когда до нее дошла вся драматичная глубина байки Рейнбоу. — Я знала, что ты можешь быть супер-безумно-героичной! Но это круто, что ты еще можешь быть супер-безумно-ласковой!

— Ага! Укачала ее как младенца! И я… типа… качала младенцев всего пару раз в жизни. Ну, может три раза, если считать, когда я взяла Эпплблум в полет над Фермой Сладкое Яблоко.

— Эпплблум — младенец?

— Ну, после полета отрыжка у нее была как у настоящего младенца!

— Хихихихи! Ну, я рада, что вы с Твайлайт смогли спасти Скуталу от отрыжки! — подпрыгнула Пинки Пай. — О, и от смерти тоже!

— Хех… Да. Определенно было близко, — Рейнбоу Дэш хлопнула крыльями, делая глубокий вдох. — Знаешь, Пинки, я спасаю пони каждый день. Но Твайлайт? Она все-таки не каждый день в списке супергероев.

— Ага! Нам надо ей обязательно дать награду или чего-нибудь такое!

— Хех! Хорошая идея. Давай подговорим Рарити для нее что-нибудь сделать. Потому что если есть чего, что я ненавижу больше всего, — так это когда что-нибудь по-настоящему крутое остается без награды.

Когда они скрылись из виду, я закончила играть десять аккордов Восьмой Элегии, повторенные с вариациями, чтобы сделать какое-то подобие мелодии. Глубоко вздохнув, я помахала левом копытом у себя перед лицом. Прошло полнедели; я по-прежнему с трудом что-то чувствую своими ногами. Спасибо Селестии за телекинез. Если бы я не могла заниматься музыкой в любой момент, когда захочу, я бы давно канула в то безумие, в которое хочет утянуть меня проклятье.

Потому что ведь больше ни для чего это проклятье и не существует, ведь так? Оно влияет на здравомыслие пони, заставляет ее жаждать сладкого освобождения в смерти. Конечно же оно не дает ей волшебные способности для спасения страждущих. Или дает?

Уже давно ужас удерживает меня от раскрытия Восьмой Элегии. Но вдруг, с недавнего времени, это дело кажется мне не столь уж зловещей перспективой, какую я себе представляла. Вместе с композицией придет новая сокрушительная волна пугающих событий. Но какой полезный побочный эффект эта забытая мелодия Луны кроет в себе? Я могу ожидать лишь того, что полезный эффект мелодии будет таковым для всех, кроме меня самой. Именно потому это и называется проклятьем, и именно потому мои поиски его частей требуют от меня такой дерзости… или даже, быть может, храбрости.

Я вновь вздохнула и вдруг поймала боковым зрением нечто оранжевое. Сердце мое екнуло на мгновенье, ибо это был первый раз, когда я увидела ее за многие часы. Я оглянулась на нее и не стала терять время впустую. Застегнув молнию на седельной сумке с лирой, я подошла к ней. Она не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к небу. Мне не нужен был компас, чтобы определить — она смотрит на Рейнбоу Дэш.

— Кхм.

Скуталу моргнула. Она перевела взгляд снизу вверх на меня.

— О… Эм… Здрасте, — она указала на мою седельную сумку. — Классно играете, кстати.

Я вскинула бровь.

— Ты меня сейчас слушала?

— Ага, — сказала она, сдувшись в спокойном выдохе. — В городе много звуков. Я не замечаю их почти никогда, потому что, наверно, редко сижу на одном месте.

Услышав эти слова, я с любопытством прищурилась.

— Где твой самокат, кстати?

Кобылка закатила глаза и со злостью сдула локон розовых волос со лба.

— Милки Вайт забрала его у меня на неделю.

— Ой-ей. Кто-то вляпался в неприятности?

— Не-а. Не в этот раз, — она поерзала задними копытами по земле. — Хех. Она сказала мне что-то насчет того, что мне «нужно привести себя в порядок». Пфф! Я себя прекрасно чувствую! С тех пор как Твайлайт шарахнула меня молнией из своего волшебного рога, у меня даже самую малость голова не кружилась!

Едва Скуталу это сказала, как тут же, скосив в разные стороны глаза, качнулась немного вперед, а затем покраснела.

— Ну, почти.

Я улыбнулась:

— Я скажу, Милки Вайт просто старается о тебе заботиться.

— Хех. Она надо мной трясется куда больше всех прочих кобыл до нее, — глубоко вздохнула Скуталу и, сложив ноги под собой, прилегла на землю, оглядывая тоскливо деревню. — Думаю, это значит, что я с ней надолго.

— Но это же хорошо, разве нет?

Скуталу закусила губу.

— Хмм… могло быть хуже, — ее короткие крылья бесполезно дернулись. — Гораздо хуже.

Я ничего не ответила.

Когда она заметила, что я не ухожу от нее, то закатила глаза и простонала:

— Ладно. Просто давайте уже покончим с этим…

— Прости, что? С чем ты хочешь, чтобы я покончила?

Маленькая кобылка насмешливо ухмыльнулась, как могла ухмыльнуться кобылка только в два раза ее старше.

— Вы сейчас собираетесь разглагольствовать о том, как это удивительно здорово, что я пережила столь ужасное происшествие, а потом закидаете меня подарками. Пожалуйста, как бы я ни любила внимание, меня затаскивали в Сахарный Уголок уже трижды. У меня и так уже живот болит.

— Я бы даже не подумала о таком, — сказала я с усмешкой. — В конце концов, ты оставляешь у меня впечатление куда более… более… «взрослой», чем большинство жеребят твоего возраста.

Она на мгновенье скосила глаза, прежде чем захихикать мне в лицо.

— Это, наверное, самая глупая ерунда, которую я когда-либо слышала.

— Неужели?

— Ага, ужели, — она вздохнула и вновь уставилась на деревню печальным взглядом. — Потому что я определенно не ощущаю себя достаточно крутой для того, чтоб быть старше. Когда я вырасту, я хочу стать как Рейнбоу Дэш! Я хочу делать крутые вещи, и я хочу их делать в одиночку, и чтобы никто у меня не уводил славу!

Я глянула на землю и, продолжая сидеть, пошевелилась слегка.

— Ага, ну, некоторые пони ненавидят одиночество.

Скуталу глянула на меня. Ее крохотные перышки затрепетали, когда она, сглотнув, произнесла:

— Я была однажды в одиночестве. Но Рейнбоу Дэш спикировала ко мне и спасла. Она забрала меня со склона, где я замерзала насмерть из-за той дурацкой машины, что меня туда зашвырнула.

Следом пришла ее победная улыбка, по краям которой, впрочем, виднелось нечто мучительное.

— Если бы не она… я бы была просто тупым трупом посреди глуши.

Я вздохнула, но сразу улыбнулась.

— Скуталу…

Она моргнула неловко.

— Вы… эм… вы знаете мое имя?

Я улеглась перед ней. Я заглянула ей прямиком в глаза, устанавливая контакт, который наши взгляды не смогли создать в ту безумную ночь полную ужасов и теней.

— Насколько я знаю — или вообще любой пони знает — Рейнбоу Дэш — величайший герой, которого Эквестрия когда-либо знала.

— Еще бы! — просияла Скуталу. — Она великолепна…

— Мне, конечно, ни к чему убеждать тебя, что те подвиги, что совершает Рейнбоу Дэш, она совершает без единого усилия, — я указала ей на грудь. — Но самой храброй пони той ночью была ты.

Она нахмурилась:

— Я?

— Да, — кивнула я. — Потому что ты прошла сквозь ужасы, к которым ты не была готова. Ты преодолела такое, что ни один пони твоего возраста, или вообще любого возраста, не должен когда-либо преодолевать вообще. Истинная храбрость определяется способностью совершать невозможное и выходить навстречу неизведанному. Ты, Скуталу, ты — храбрая пони. Я… я могу лишь надеяться и молиться о том, что когда ты станешь старше, однажды даже став старше, чем сейчас Рейнбоу Дэш, ты будешь помнить, что это ты помогла себе пережить ту ночь, и что это твоя сила привела тебя туда, где ты сейчас.

Я глубоко вздохнула и любяще ей улыбнулась.

— Потому что едва ты распознаешь эту силу в себе, нельзя уже будет предсказать, как щедро ты сможешь тоже… осчастливливать окружающих тебя пони, самой становясь подлинным героем, достойным улыбок и песен.

Скуталу моргнула, глядя на меня. Трудно было сказать, когда и где проклятый отблеск лунного света наконец коснется этих ярких фиолетовых глаз. Но пока она смотрела на меня, и ее широкая улыбка сияла все ярче и ярче, а ее крохотные крылья трепетали, будто ловя ветер в самый первый раз, я более не волновалась о мрачных занавесях жизни, предпочитая наслаждаться той драгоценной красотой, что расцветала прямо передо мной.

— Эй, Скутс!

— Скуут-Скуут-Скуталуууу!

Мы обе одновременно обернулись. Два юных жеребенка махали ей копытами издалека.

— Хех… Точно… Я и забыла почти… — хихикнула Скуталу, пораженная медово-сладким всплеском возвращающейся памяти. — Мне сегодня надо «искательствовать». Эм…

Она наклонилась и озорно прошептала:

— Обещаете ничего не говорить Милки Вайт, если с ней столкнетесь?

Я хихикнула и встала.

— Иди к своим друзьям и оставайся с ними, — я поторопила ее, махнув копытом. — У тебя еще осталось впереди столько лет для храбрости…

Она умчалась прочь по моему сигналу, оставляя мне после себя слишком священную для любой песни каденцию из счастливого смеха. Я проводила взглядом ее и ее друзей, бегущих в свете тающего дня к краю города. С такого расстояния я уже не могла различить, где пролегла граница меж их шкурками и закатом.

Одиночество требует храбрости. И пока я в состоянии извлекать из него песню, я нечто тем самым спасаю.

В конце концов, героем быть никогда не поздно.

VII — Переход

Дорогой Дневник,

Когда мы понимаем, что чего-то лишились? После того ли, как мы потратим все наши дни, зарабатывая на хлеб, только лишь чтобы увидеть, как все, что ценно для нас, отнимается на наших глазах? Или после того, как мы получаем возможность назвать что-то своей собственностью только лишь чтоб кто-то тут же у нас это украл? Уравновешивает ли достойная жизнь в тяжких трудах чистую агонию, когда все эти приложенные усилия обращаются в прах?

Или, быть может, мы неминуемо обречены на потерю того, что важно для нас, того, благодаря чему мы — такие, какие мы есть? И когда однажды эта часть нас распадается в прах, какой у нас есть выбор, кроме как отступить, переосмыслить свое существование, размышляя — а была ли когда-нибудь эта часть в нас, что мы столь жадно ценили?

Мне казалось, я потеряла все, когда на меня пало проклятье. И, возможно, так в действительности и было. Но существует нечто худшее, чем потеря, и я, в итоге, пришла к пониманию, что это суть знание о потере.

Все смертно. В этом я убеждена. В этом у меня нет сомнений. Но, до настоящего момента, ничто прежде не давало мне столь наглядного тому подтверждения. Ничто прежде не входило в мою жизнь, как проклятую, так и непроклятую, и не показывало мне в бледном, лишенном эмоций свете истины, что значит быть частью целого, и что значит быть свидетелем распада этого целого в прах.

В конце концов, лучшие вещи в наших жизнях вполне могут казаться таковыми только лишь потому, что распадаются они не раньше, чем уходим из жизни мы сами. Может ли простая песня заполнить провалы в наших душах, что вечность пустуют? И может ли кто-нибудь из нас, кто-нибудь благословленный, заполнить эти провалы новыми, многообещающими вещами, что даже сама смерть не решится утопить в своих водах?

— Что ж, я определенно рада, что вы пришли ко мне попрактиковаться, мисс Хартстрингс, — сказала Твайлайт Спаркл. Я слышала, как ее голос медленно кружил вокруг меня. Трудно было одновременно уделять внимание и ей и полю энергии, которое я поддерживала над собой. Я старалась изо всех сил, чтобы успевать и с тем и с другим. — Хоть такие заклинания, по большей части, требуют для освоения только тщательной концентрации, это не совсем то, что единорог может с легкостью освоить в одиночку.

— Я начинаю… понимать… насколько тяжело… это делать… — с трудом произнесла я.

Ее голос хихикнул. Звук этот должен был бы меня отвлечь, но у меня только лишь екнуло сердце.

— Вы слишком перенапрягаетесь, — сказала она. — Это не телекинетическое заклинание. Пассивные заклинания защиты — это ведь призыв магических полей, которые сделают всю тяжелую работу за вас. Вам ни к чему вкладывать в них всю свою силу. Главное — это расслабиться.

— Расслабиться? — заикаясь, проговорила я, чувствуя, как все четыре ноги дрожат под моим весом. — Как расслабиться?

— Ну, для начала, вам ни к чему так жмуриться.

Я глубоко вздохнула. Осторожно подняла веки. Туманная библиотека обретала резкость, и посреди нее находилось улыбающееся лицо Твайлайт.

— Вот. Так разве не лучше? — радостно сказала стоящая передо мной подруга детства. — Совершенно ни к чему обрушивать на себя столько напряжения. Вы уже открыли все необходимые каналы для ваших лейлиний. Дышите спокойно и позвольте своему рогу позаботиться обо всем самостоятельно.

Я сглотнула и неуверенно кивнула.

— Окей, мисс Спаркл.

— Хихи… Зовите меня просто Твайлайт.

— Окей, Твайлайт… — я выдавила слабую улыбку. Мои глаза вздрагивали в нервном тике под мятно-зеленым сиянием, исходящим прямо изо лба. Я не могла сдерживать свое нервное напряжение. Мой особый талант — музыка. Чистая магическая сила — это попросту не мое. Но несмотря ни на что, вот я здесь, посреди владений Твайлайт, пытаюсь сплести простейшее защитное заклинание.

На самом деле, вся моя жизнь с тех пор, как началось проклятье, состоит по большей части из того, что я заставляю себя осваивать такие магические искусства, что прежде даже и не думала пытаться освоить. До того, как я прибыла в Понивилль, самое большее, для чего я когда-либо использовала рог, была лишь левитация небольших предметов по дому, или же игра на лире. И с каждым последующим месяцем, проведенном в этом городе, я сталкивалась с новыми ему применениями: с поднятием бревен для хижины, с испусканием лучей света, чтобы освещать мир в ночи, с сотворением искры, чтобы разжечь камин, и, конечно же, с исполнением магических симфоний, что перевернули мой мир с ног на голову.

Сказать, что мне нужен учитель магии, было бы преуменьшением. Забавно, что я никогда прежде не просила помощи Твайлайт ни с чем, кроме как с опознанием Лунных Элегий. Полагаю, мне всегда казалось, что я излишне ее побеспокою своими просьбами, вне зависимости от того, была ли я незнакомкой для юной кобылы или нет. Тем не менее, вскоре я поняла, что относилась к своей подруге детства как к несмышленому ребенку. Она давно уже не маленькая кобылка, с которой я гуляла по улицам Кантерлота. Она уже взрослая, и, даже более того, она — самый магически одаренный единорог во всем Понивилле. Конечно же, она более чем способна помочь незнакомке, такой как я, изучить что-нибудь новое, вне зависимости от неожиданности столь внушительных просьб. Мне было стыдно за то, что я недооценивала не только ее одаренность, но и способность к щедрости и доброте.

— Не могу понять, у меня получается или нет? — пробормотала я, продолжая слегка потеть. — Можете вы сказать, работает ли?

Она улыбнулась и лишь указала копытом на мой рог.

— Сами посмотрите.

Сглотнув, я бросила взгляд наверх. Глаза мои моргнули, заметив тонкое покрывало изумрудной энергии, натянутое надо мной как сияющий брезентовый тент. Казалось, будто купол чистого света был воздвигнут прямо над моим телом. Каждый раз, когда я слышала удар сердца, я видела, как ручейки магии проносились по сияющей конструкции.

— Ух… — выдавила я. — Разве не прелесть…

— Щит на удивление превосходно поддерживается! — воскликнула Твайлайт, обходя меня кругом и разглядывая прозрачный купол. — Особенно сейчас, когда вы решили расслабиться, как я вам и сказала.

Она остановилась и бросила мне лукавый взгляд.

— Вы уверены, что ранее в этом не практиковались, мисс Хартстрингс?

Я улыбнулась ей в ответ, все еще слегка сотрясаясь от своих сосредоточенных усилий.

— Поверьте мне, Твайлайт. Если бы я знала, что освою благодаря вам так много за один присест, я бы зашла в эту библиотеку куда раньше.

По правде говоря, я заходила к ней уже трижды, и каждый раз — все на этой же неделе. Я освоила еще пятнадцать новых аккордов Восьмой Элегии, и после того меня озарило, что я никогда не смогу сыграть ее, если «Плач Ночи» просто вырубит меня и перенесет куда-нибудь в случайном направлении. Если у меня есть хоть какая-то надежда, любая, какая бы ни была, исполнить все забытые инструментальные сочинения Принцессы Луны, то мне необходимо освоить искусство магической обороны для того, чтобы защитить себя от множества мистических побочных эффектов, что симфония может обрушить на меня.

— Я бы даже хотела, чтобы вы заходили ко мне почаще.

Комментарий Твайлайт застал меня врасплох. Я чуть не разорвала сосредоточение, когда бросила на нее удивленный взгляд.

— Что?..

— Ну, я имею в виду, что… — она описала глазами круг, усмехаясь себе и пояснила: — Хотела бы я, чтобы вообще единороги, как таковые, заходили ко мне почаще, чтобы я помогала им с их магическими способностями. Раньше, пока жила в Кантерлоте, я давала частные уроки младшим студентам в Школе для Одаренных Единорогов Селестии. Выражения их лиц, когда они обретают контроль над своими талантами, просто бесценны! Здесь же, в Понивилле, я работаю, по уши погрузившись в исторические исследования и научные эксперименты. У меня действительно не было ни единой возможности помогать, как когда-то, другим с магией.

— Что ж, я… рада, что… дала вам такую возможность, — смогла сказать я, чувствуя, как трясутся мои колени и как вдруг запульсировала острая боль на кончике рога. — Нннхх!

— Шшш… спокойнее… — она бросилась ко мне и встала так близко, что я почувствовала ее дыхание. — Вдыхайте и выдыхайте. Вы чувствуете обратную реакцию маны по вашим лейлиниям. Она пройдет. Просто сосредоточьтесь на защитном заклинании, и вскоре оно само себя исправит.

Я сглотнула, продираясь сквозь еще несколько волн боли, и прошла, наконец, этот краткий шквал со вздохом облегчения.

— Фух… Оно действительно тянет мышцы, а? — я сглотнула и изобразила слабую улыбку. — Ну, знаете, невидимые мышцы?..

— Чем больше вы будете тренироваться, тем лучше у вас будет получаться, я обещаю, — сказала она. — У вас уже получается лучше, чем у большинства новичков в магии. Пожалуй, даже я, если бы не видела вашу Метку, сказала бы, что в вас кроется талант в навигации меж лейлиний вашего рога.

Мои глаза метнулись к морю книг, выстроившихся по полкам вокруг нас. Я представила себе вместо них земляные стены погреба. Уши мои дрогнули в ответ на двадцать пять аккордов Восьмой Элегии. Я почувствовала подступающие волны холода, но храбро преодолела их, говоря:

— Ну, насколько я знаю, никогда не поздно изучить что-нибудь, что приходит к тебе естественным образом… — я сглотнула. — Или сверхъестественным.

— Давным-давно, Принцесса Селестия открыла мне, что существует основополагающий баланс между видимым и невидимым миром, — сказала Твайлайт. — Вселенная магии подобно зеркалу отражает мир вещественный. Они оба отражают одну и ту же картину. Свет вселенной сияет в обоих мирах одинаково. В конце концов, волшебство — это всегда равноценный обмен. Тот факт, что мы находимся здесь, во плоти, значит, что в той же самой мере способны выражать себя и с помощью маны и энергии. Вопрос не в том, сможет ли единорог найти свой талант эфирного толка или нет, вопрос в том, когда это произойдет.

— Когда вы нашли эту связь, Твайлайт? — спросила я, хоть и знала уже ответ на этот вопрос. — Именно так вы и получили свою Метку?

Она мягко улыбнулась, а в глазах ее блеснули воспоминания о далеком прошлом.

— Давным-давно, мой рог испустил искру, и так я обнаружила свой талант. Но, нет, мне кажется, я не тогда обрела эту связь. Годы спустя, когда я прибыла в Понивилль, я обнаружила искру другого типа, и именно она для меня ценнее, чем все годы упражнений и исследований вместе взятые. Видите ли, мисс Хартстрингс, связь с миром магии не значит ничего, когда вы слепы к связям, что создаете в мире, в котором живете. Подобные узы куда тяжелее в создании и удержании, но и награду за это они дают гораздо щедрее, как я отныне считаю.

Я сделала несколько глубоких вдохов. И только тогда я начала расслабляться, ну, по крайней мере, настолько, насколько она столь самоотверженно пыталась меня научить.

— Неудивительно, что у вас все так естественно получается, Твайлайт. У вас, похоже, действительно все схвачено.

— Хихихи… Ну, я стараюсь. Но я с куда большей радостью бы увидела, как вы и другие единороги достигаете такой же гармонии. Именно поэтому я начинаю новый проект для школы Чирили.

— О? И что же это за проект?

Прежде чем она смогла ответить, знакомая фигура вразвалку вошла в комнату.

— Нннх… Окей, я принес тебе ведро воды, Твайлайт, — проворчал Спайк, изо всех своих сил удерживая деревянную емкость в своих чешуйчатых руках. — Можешь, пожалуйста, напомнить мне, зачем я вообще бегал за ней к колодцу на заднем дворе?

— Спайк? Разве я не объясняла тебе это десять минут назад?! — нахмурилась Твайлайт и указала на лестницу, прислоненную к стене библиотеки. — Нам нужна эта вода для урока защитных заклинаний мисс Хартстрингс!

— Мисс кого? — Спайк скривил лицо, глядя на ведро в своих объятиях как на морскую мину.

— Эй, привет, красавчик, — сказала я, с трудом подмигнув.

— О! Эм, здрасте. Меня прет ваша крутая толстовка!

— Тьфу… — Твайлайт описала глазами круг. Взмахом телекинетического поля, она подтащила лестницу так, чтобы она оказалась прямо позади меня. — Клянусь, Спайк, я, наверное, чем-то не тем тебя кормлю. У тебя будто уши забиты.

— Я держусь подальше от жирных алмазов! Клянусь!

— Не волнуйся об этом, Спайк. Просто забирайся на лестницу и жди моего сигнала.

Он поднялся неловко по деревянным перекладинам, балансируя ведро одним выгнутым запястьем.

— Я не понял. Что мы делаем? Разве, чтоб сыграть над кем-то шутку, нам не Рейнбоу Дэш нужна?

— Спайк, мы же делали это в Кантерлоте, помнишь? Я именно так и освоила сама защитное заклинание.

— Ага, только тогда, по крайней мере, это глупое ведро поднимала Принцесса.

— Мы же можем прожить без магических излишеств Ее Величества, как думаешь?

— Тебе-то легко говорить, мисс Рогоголовая.

— Что-что?

— Эм… Н-ничего! — он встал надо мной с ведром воды. — Готов наливать!

— Эм… — я закусила губу и, потея, бросила взгляд на Твайлайт. — Это по плану? Готова поклясться, я пришла сюда за магическим уроком, а не на конкурс мокрых грив.

— Просто расслабьтесь и сосредоточьтесь на вашем заклинании, мисс Хартстрингс, — сказав это, Твайлайт без малейших усилий воздвигла вокруг меня лавандового цвета стену энергии, создав под моими копытами энергетический круг — как дно у цилиндрической ванны, выстроенной из телекинетических полей. Свидетельство того, с какой легкостью она испустила эти магические лучи, наполнило меня мгновенно восхищением… и завистью. — Хотя это и защитное заклинание самого низкого уровня, его должно хватить, чтобы… ну… не дать вам промокнуть.

— А что если у м-меня не получится поддерживать энергетическое поле?

Она кратко усмехнулась:

— Ооооо, я сильно сомневаюсь, что вам этого хочется, — прокашлявшись, она подняла взгляд на своего ассистента. — Спайк?

— Ага, хорошо. Начали, — он наклонил ведро прямо над моей головой.

Я подавила желание сжаться. Глаза мои инстинктивно сощурились, но к моей радости, вода не хлынула мне в лицо. Вместо этого, едва жидкость коснулась изумрудного купола, она потекла куда угодно, кроме как прямо вниз. Надо мной образовался потолок из жидкости, собиравшейся в магический бассейн. Защитное заклинание работало. Энергия моего рога сопротивлялась сочащимся струйкам колодезной воды. Я не смогла сдержать вздоха восхищения. Это оказалось гораздо проще, чем пытаться отталкивать воду прочь телекинезом. Все, что мне нужно было делать — это поддерживать форму купола, а энергетическое поле позаботится об остальном само. Прежде чем я пришла к Твайлайт, мне и не снилось, что когда-нибудь я вообще даже близко смогу подобраться к исполнению подобных трюков. Тут же на меня нахлынули мысли о том, какие еще элементы способно это заклинание отразить, и сколь интенсивно…

— У вас прекрасно получается, мисс Хартстрингс! — счастливо воскликнула Твайлайт. Она ходила туда-сюда передо мной, наблюдая за тем, как вода стекает ручейками, подобно каплям дождя с краев прозрачного зонта. Ее лавандовый телекинез собрал воду у моих копыт, удерживая ее от распространения на окружавшее нас ценное содержимое библиотеки. — Должна сказать, ваша скорость освоения поразительна! Если будете поддерживать такой темп, то сможете освоить заклинание среднего уровня и глазом не моргнув! Вы даже сможете гулять по дну озера, не промочив шкуры!

Я смогла лишь тихо усмехнуться, разглядывая в счастливом шоке, как вода плещется буквально в дюймах от моего носа.

— Что вы говорите? — я сглотнула и произнесла сгоряча: — А как насчет метели? И смогу ли я пережить погружение в замерзшее озеро?

Это был Спайк, конечно, кто тут же парировал эдакий абсурд:

— Эм… Леди? Сейчас середина августа. Почему вы беспокоитесь о метелях?

Я поморщилась. Прежде чем я смогла найти остроумный ответ, за дверью раздался резкий стук.

Твайлайт крикнула через плечо:

— Библиотека открыта! Заходите!

Едва главный вход распахнулся, комнату затопил яркий свет. Внутрь вплыл бледный силуэт, скользящий по волнам незамутненного в своей мелодичности веселого голоса:

— Ну что, задраить все люки! Потому что, девочка, щас тут все станет громко и дико!

Этот голос…

Каждая артерия в моем теле ударом отозвалась на единственный скачок сердца. Глаза дернулись. Мир подернулся дымкой. А мое защитное заклинание…

Я более его не ощущала. На самом деле, я более не ощущала свой рог. Я не ощущала вообще ничего, кроме воды. Меня окатило с головы до хвоста, промочив до самых костей, когда концентрация над заклинанием раскололась как ледяная скульптура. Шок от отрыва лейлиний и сила выдоха, вылетевшего из замерзающих легких, были ничем по сравнению с волнами удивления, плещущимися у меня в голове. Я рухнула посреди телекинетического поля Твайлайт, ослепленная серым локоном гривы, упавшим мне на глаза как занавеска над ванной.

— Ой! Мисс Хартстрингс! — воскликнул голос Твайлайт, в котором я уловила и нотки бесстыдной веселости. — Я очень… очень извиняюсь…

— Дофига мне пирога! — воскликнул Спайк откуда-то над моей головой.

— Ой блин! Я не знала, что ты учишь магов, Твайлайт! — знакомый голос подошел ближе. Я почуяла запах ванильных духов. Под дрожащими веками я увидела яркие улицы Кантерлота. — Я думала, эти деньки остались в прошлом!

— Ну, только лишь потому, что я не учитель, как ты, вовсе не значит, что я не могу одалживать свои таланты время от времени.

— Да ну, Твайлайт, если бы ты одолжила любому единорогу свои чистые, нефильтрованные способности, его голова бы взорвалась. Нам повезло, что эту кобылу облило водой, а не ее собственной мозговой жидкостью.

— Ой, прошу тебя… — неловко хихикнула Твайлайт.

— Хихи… Эй, эм… мне правда очень неудобно, — она стояла прямо передо мной. Я протянула слепо копыто и она поймала его своей теплой ногой. Прежде чем я что-то успела сообразить, она уже сдвигала в сторону волосы моей гривы бледным телекинетическим полем. Первое, что я увидела в этом мокром мире, — это ее фиолетовые глаза, подчеркнутые алебастровой белизной улыбки. Каждая деталь ее лица ускоряла биение моего сердца: ее белая шкурка, красная грива с фиолетовыми полосками, Метка, изображающая полумесяц, испещренный крохотными звездочками. — Мне не стоило заходить к Твайлайт без предупреждения. Как-то раз она чуть не подожгла занавески в родительском доме. Эй, Твай, помнишь? За неделю до того, как тебя забрали во дворец Селестии, вроде так, да?

— Э-эй! Прекрати! Я изо всех сил стараюсь это позабыть!

Но я не могла забыть это. Я не могла забыть ничего. И ее лицо…

— Мундансер?.. — выдавила я.

Она внимательно посмотрела на меня, а затем улыбнулась. Ее улыбка…

— Я… Я… — мне хотелось обнять ее. Мне хотелось рухнуть без чувств. Мне хотелось потерять сознание и пробудиться одновременно. Затем пришла дрожь, и я вспомнила о вещах куда более реальных, чем этот драгоценный момент.

— Я… эм… — я сглотнула. — Я сидела за вами в Кантерлотской подготовительной школе, пятый год.

Это была правда, по крайней мере, для одной из нас.

— Вы пошли потом на… педагогическую и социологическую специальность.

— Хех… Тесна Эквестрия, а? — ухмыльнулась Мундансер. В глазах ее сверкнула искра знакомого бессмертного озорства и любопытства. Я будто вновь почувствовала себя жеребенком; мне хотелось растаять в тепле ее улыбки. — Не могу сказать, что ваше лицо мне знакомо…

— Лира, — выдохнула я. Со стороны это, наверное, звучало как хныканье, осознала я. Потому я сглотнула и с усилием сложила свои промокшие губы в улыбку. — Зовите меня Лира, Мундансер.

— Что ж, Лира, приношу извинения за то, что вас не узнала, — она описала своими фиолетовыми глазами круг. — Но даже Твайлайт может вам сразу сказать, что я не так уж и часто бывала в школе. Если бы не мои дополнительные внеучебные баллы, то, клянусь, не знаю, как я досидела бы до десятого года, не спрыгнув с самой натуральной скалы.

— Я все неплохо помню, Мундансер, — улыбнулась Твайлайт, убирая пролитую воду и собрая ее левитацией в сферу, которую затем перенесла в Спайково ведро. — Забавно, что ты решила стать учителем, а?

— Грррр! — Мундансер рывком развернулась и галопом бросилась прямиком к ней. — А ну иди сюда, ты!

— Аай! Хихихи! — Твайлайт уклонилась, но только для того, чтоб попасть в нежные объятья, а не крепкий захват. Они с Мундансер счастливо коснулись друг друга носами и обменялись затем дружескими взглядами. — Так здорово тебя снова видеть, Мундансер! Честно говоря, я удивлена, что ты ответила на письмо так быстро.

— И почему бы это? А? — показала язык Мундансер. — Ради Луны, Твай! Я же теперь учитель! Я знаю цену вовремя просмотренных бумаг! И к письмам я отношусь точно так же!

— Ага, ну, — сказала, усмехнувшись, Твайлайт. — Ты все равно меня застала врасплох.

Она на мгновенье заострила взгляд.

— И не поминай имя Принцессы Луны вот так всуе. Найтмэр Мун изгнана из ее духа. Она заслуживает большего уважения.

— Хех. Меньше двух минут прошло, а меня уже распекают, — игриво подмигнула Мундансер. — Ох, Твайлайт… Ты по-прежнему все тот же очаровательный маленький историк, с которым я так любила гулять.

— Ага, ну, в последнее время я стараюсь немного раскрепощаться.

— Старайся получше! Да чего уж там, я те даже помогу, девочка! Куда тут паре кобылок-подружек в этих местах можно сходить на вечеринку?

— Хахаха… Мундансер! — запротестовала Твайлайт, не переставая бросать мне неловкие взгляды. — Я не для того тебя пригласила в Понивилль!

— Ага, ага. Мы сможем заняться этим проектом и позже. Я же только что приехала, Твай! — простонала Мундансер и скинула со спины седельные сумки, бросив их как мешок костей посреди комнаты. — У меня копыта положительно болят!

— Я думала, ты приехала сюда на поезде.

— А потом мне пришлось идти через всю эту Пониванию!

— Понивилль! — криво улыбнулась Твайлайт. — И если ты планируешь провести тут неделю, не говоря уж о трех, то первое, от чего тебе придется избавиться, так это кантерлотской привычки к небольшим моционам. Поверь. Я тут уже полтора года, и по-прежнему мне почти и не доводится поразмять мышцы.

— Эй, уж что-что, а размятие давно неразмятых мышц у меня на каникулах вне дома получается лучше всего, — Мундансер подошла к скамье и уселась, сгорбившись, на нее. Подвигав бровями она добавила: — И если Понивилль хоть чуть-чуть похож на Лас-Пегасас, с этим у меня проблем не будет, улавливаешь?

— Хихихи… Не уверена, что вообще хочу знать о чем ты, — подмигнув, ответила Твайлайт, затем отвернулась. — Спайк? Можешь захватить сумки Мундансер?

— Ага, ага, у меня определенно пробуждаются воспоминания, — пробормотал дракон, поставив на пол ведро с водой и направившись к брошенной седельной сумке. — Я думал, мне больше не придется работать носильщиком.

— Ой, зеленошипый, ты так мило вразвалочку ходишь, когда изображаешь дворецкого!

— Тьфу! Мундансер, перестань меня так называть!

— Хихи… Иди сюда, Спайк. Обними тетю Муни. Ты вроде меня так называл в детстве. Помнишь?

— Фу! Ничего подобного!

Твайлайт хихикнула.

— Звал, звал, Спайк. Я помню…

— Ну и ладно. Хватит соплей. Давайте уже покончим с обнимашками, чтобы я смог вернуться к делам.

— Оооо, Спайк…. — Мундансер коснулась его носом, когда они кратко обнялись. — Твай по-прежнему не щадит твои чешуйки?

— Не меньше обычного. По крайней мере, здесь больше камней на закуску, чем в Кантерлоте. Клянусь, Понивилль построен прямо на алмазной шахте.

— Тогда, тебе наверное не нужна гора сапфиров, что я привезла.

— К-Кантерлотские Горные С-Сапфиры?! — воскликнул, широко распахнув глаза, Спайк. Взгляд, с которым он разглядывал сумки, внезапно стал гораздо живее. — Те самые, что с кварцевой присыпкой?! Ты действительно их привезла?!

Энергия лавандового цвета обвила седельную сумку и утянула ее прочь из внезапно ставших жадными объятий. Твайлайт прочистила горло и изобразила нечто среднее между улыбкой и строгим лицом.

— Десерт может подождать, Спайк. Ты разве ничего не забыл?

— Эм… Что?

Твайлайт открыла ближайший шкафчик и достала из него левитацией полотенце. Протянув его Спайку на копыте, она подтолкнула его с косой улыбкой ко мне.

Спайк закусил губу.

— О, точно, — он направился ко мне, кривясь. — Как это вдруг именно я, кто «забыл» о нашем госте?

— Здесь Мундансер. У меня хотя бы есть оправдание.

— Оооого, девушка! — хихикнула Мундансер и снова коснулась Твайлайт носом. — Может, ты все-таки и изменилась в итоге.

— Хех… Я просто очень рада тебя видеть, Мундансер, — коснулась ее носом в ответ Твайлайт, тепло улыбаясь. — Кажется, будто прошла целая вечность.

— И какая! Ну дела… Твайлайт Спаркл — покорительница Вечной Ночи и Убийца Драконов! Как ты с этим управляешься?

— Никаких я драконов не убивала! Тот, о котором я писала, — он приютился над Понивиллем. И его убедили уйти, и это была работа моей подруги Флаттершай.

— Подруги, а? Никогда бы не подумала, что услышу от себя подобное, но ты определенно должна рассказать мне об этих твоих друзьях, Твай. Клянусь, я будто приехала к многоюродной кузине, чтоб узнать, что она подхватила пони-оспу.

— Мундансер!

— Хаха… Что? Я думаю, это реально феерично, подруга! Того и гляди, следом я узнаю, что ты отрастила крылья и пошла двигать горы! Всегда подозревала, что под твоей очаровательной лавандовой шкуркой кроется тайный аликорн. Это бы многое объяснило, как думаешь?

— Тьфу, Мундансер. Ты свою дурость когда-нибудь выключаешь?

— Только когда не успеваю проверить работы своих учеников.

— Хехехех… охххх, я и забыла, каково это — с тобой рядом находиться.

— Если интересно мое мнение — тебе не помешает еще пара доз меня. Но давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Мне кажется, мы запугали твою гостью до немоты. Хихихи… Кхм. Извините, что так обрушилась на вас, мисс… Лира, так?

Я была сама не своя. Мне казалось, я бесчувственная оболочка вместо пони. Все это время я совершенно не обращала внимания на то, какой мокрой я была. Я могла лишь стоять и слушать эту сцену целую вечность. И когда Спайк подошел ко мне с полотенцем, казалось, будто это призрак протягивает мне саван из-за грани безумного сна. Я взяла полотенце и энергично вытерла лицо. Не только с водой из ведра мне приходилось сражаться. Прошло несколько секунд с тех пор, как я слышала последний раз голос Мундансер. Шмыгнув носом раз, потом другой и убедившись, что мое лицо в сухости и приличном виде, я подняла на нее взгляд с храбрейшей из моих улыбок.

— Прошу вас. Не… эм… не обращайте на меня внимания, — я закусила губу и с трудом удержалась, чтобы не пустить петуха. — Безусловно, вам вдвоем стоит наверстать упущенное.

— И я как раз знаю прекрасное для этого местечко! — просияла Мундансер, быстро обернувшись к Твайлайт. — Кобыла, что ехала рядом со мной в поезде, говорила о восхитительном уютном местечке под названием «Сладкий Уголек».

— «Сахарный Уголок», — поправила Твайлайт. — Я с радостью тебя туда отведу.

— О, ну надо же! — усмехнулся Спайк. — Мне надо ждать, чтобы съесть эти вкусные сапфиры, а вы двое пойдете обжираться в хранилище кексиков?!

— Да ладно тебе, Спайк! — усмехнулась Мундансер. — У нас, девочек, полно работы в следующие три недели!

Твайлайт добавила:

— Ты можешь съесть подарок Мундансер когда захочешь. Тогда как мы с ней будем ломать мозги над этим проектом, пока с ним не покончим. Так что Сахарный Уголок или ничего!

Мундансер снова вмешалась:

— К тому же, сексуальным кобылочкам много сахара и специй не бывает!

Твайлайт закрыла лицо копытом и простонала.

— Клянусь, я не знаю, как мне пережить с тобой больше пяти дней.

— Хихи! Тебе плохо только потому, что ты по мне скучала, подруга! — Мундансер вскочила на ноги. — Итак, мы идем, или?..

— Нам надо сначала заглянуть в понивилльский банк.

— Фу. Скучно. Зачем?

— Затем! — яростно махнула копытом Твайлайт. — Я думала, ты сюда приедешь не раньше завтрашнего утра! Я вчера только купила подарок для моей подруги Эпплджек.

Она со стыдом пожевала губу.

— И в моих седельных сумках сейчас подковой покати!

— Ха! И почему мне кажется, что мне придется одалживать тебе биты… снова?

— Что значит, «снова»?

— Помнишь, все эти походы в детстве в Пончиковую Джо?..

— Эй! Ты сама вызывалась!

— Только потому, что ты так очаровательно оголодало тогда выглядела! Из-за всех этих книг, которые ты читала, — удивлена, что у тебя находилось время запихать себе что-нибудь в глотку!

— Ты так говоришь, будто все было настолько хуже, чем на самом деле…

— Неужели? Когда ты в последний раз сегодня что-нибудь ела?

— Эм…

— Вчера?

— Оххххх…

— Проклятье, Твайлайт! Мне что, всю неделю заставлять тебя что-то жевать, да? Хаха… если бы я заранее знала, я бы притащила целую королевскую казну!

— Мундансер, в самом деле…

— Я угощаю.

Обе кобылы, моргая, обернулись ко мне.

— А?

Мои губы задрожали. Сглотнув сухой комок, я улыбнулась. Мышцы трепетали в моем неожиданно маленьком теле.

— Я угощу вас. Обеих, — сказала я тихим, теплым голосом. — Давайте… Давайте пойдем в Сахарный Уголок вместе. Мы можем поговорить о… о…

Я стиснула зубы, с трудом выдавив из себя:

— О том проекте, над которым вы обе будете работать. Я… эм… я действительно заинтригована. И я хочу услышать о нем все.

— Мисс Хартстрингс, мне и без того страшно перед вами неудобно, — сказала, слегка краснея, Твайлайт, переводя взгляд со своей подруги на призрачную незнакомку. — Я просто так обрадовалась тому, что вы пришли ко мне с просьбой об уроке магии, что я даже не подумала, что в этот день может приехать моя подруга. Я никак не могу просить вас о чем-то таком, особенно после того… ехех… как наш эксперимент оказался немного подмочен.

— Эй… — Мундансер прикинулась, будто шепчет в мою сторону. — Давай, кобылка! Ее животу не помешает пара коричных палочек!

— Может перестанешь, наконец?!

— Хихихи!

— Нет… правда… — я подошла к ним, опасаясь, что упаду замертво под острием их сияющих взглядов. — Я серьезно. Я хочу вас угостить. Кому какое дело, что у меня что-то там на лице не обсохло?

Я сияюще улыбнулась. Их образ на мгновенье подернула дымка, но я сморгнула, и резкость вернулась ко мне.

— Поверьте мне. Вы… вы озарили мой день, — я сглотнула. Я хотела сказать «неделю», «месяц», «год», и даже «жизнь». Но я не могла позволить себе ничего радикального. Пузырек, в который заключен этот миг, куда более хрупок, чем защитная сфера, сотворению которой я научилась, и я до ужаса боялась, что по моей вине он может лопнуть. — Пойдемте поедим куда-нибудь и поговорим… как д-друзья.

Я содрогнулась слегка, произнеся последнее слово, ибо прозвучало оно для меня как жалкий писк котенка. Меня не покидал ужас, что они, возможно, ничего другого и не услышали.

Они услышали…

Двадцать минут спустя, мы вместе вошли в Сахарный Уголок. Мне казалось, будто я лечу на облаке. Мундансер не прекращала говорить. Твайлайт не прекращала кивать. У меня одновременно болела и голова и сердце.

И я не хотела, чтобы это заканчивалось. Никогда.

— Фух, только посмотрите на этот декор! — Мундансер окинула глазами каждый яркий, пастельных тонов контур интерьера заведения. — Будто бы Сапфир Шорс подхватила диабет и наблевала на чертежный стол архитектора.

— Шшш! — шикнула Твайлайт, яростно краснея. — Мистер и миссис Кейк стоят совсем рядом! Они тебя могут услышать!

— Мистер и миссис «Кейк»? Правда что ли? А почтовое отделение тут случаем не кем-нибудь типа «Стамп Ликера»[33] управляется?

Твайлайт зарычала. Я влезла между ними, неожиданно для себя, но, в то же время, очень привычно:

— Вам ведь не слишком часто доводилось встречаться с земными пони, не так ли, Мундансер? — улыбнулась я.

Она вздохнула, а мы тем временем сели за свободный столик в передней части зала.

— Я довольно немало их повстречала в Филлидельфии. Но давайте не будем о тамошних именах. Они и моряка заставят покраснеть… хехех…

— Вы поймете, что у большинства земных пони здесь простые имена, но сердца и умы не уступают в возвышенности оным у любой кантерлотской души, — гордо заявила я.

— Что же, мисс Хартстрингс, вы меня этим заинтриговали, — отметила Твайлайт. — Я вижу вас сегодня впервые. Вы хотите сказать, что вы живете в Понивилле на постоянной основе?

— Эм…

— Должна сказать, мне очень нравится имя «Хартстрингс», — сказала, широко улыбаясь, Мундансер. — Скажите мне, девушка, вы играете музыку или вы ее преподаете?

— Хех. Я никогда достаточно ее не освою, чтобы стать спокойно учителем, — ответила ей я. Я сглотнула и перевела взгляд на Твайлайт. — Но я и не освоила свои таланты достаточно для того, чтобы стать кем-то знаменитым. Так что вы, скорее всего, никогда обо мне не слышали.

Я сидела прямо между ними. И я ощущала себя там настолько естественно, насколько возможно. Чудесное мгновенье угрожало ускользнуть прочь, набирая скорость с каждым разбивающим каменные стены ударом сердца. Все ароматы моего детства хлынули передо мной как один. Я хотела сберечь их так хорошо, как это только возможно.

— Но давайте не будем обо мне. Вы двое, очевидно, давно друг друга не видели. Не стесняйтесь общаться, сколько захотите.

— О, девушка, не искушайте меня! — широко ухмыльнулась Мундансер, тогда как Твайлайт хихикнула тихо. — Если я начну разглагольствовать о Филлидельфии, и моих студентах, и о обо всех этих придурочных городских идиотах, с которыми мне приходилось иметь дело, то вы зевками сдуете ваши золотые Метки с бедер!

— Хихи… — Твайлайт Спаркл восстановила дыхание и сказала: — Это правда, что ты четыре раза подряд отразила попытки твоего класса над тобой пошутить?

— Ученики, шутящие над учителем?! — скривилась я. — Звучит ужасно.

— Для них, наверное! — подмигнула Мундансер. — Всего пару дней назад, до того как я села на поезд, они намазали прозрачную пасту мне на доску. Ну и когда я пришла как обычно в класс пораньше, увидела их попытку устроить мне западню, едва начав писать на доске. Так что я сама достала немного клея и намазала его на сиденья, прежде чем впустить их в класс.

Твайлайт фыркнула от смеха, прикрыв лицо копытом и вытаращив глаза.

— Во дела! — ее голос звучал приглушенно. — И что же дальше?

— Хммм… Ну, скажу прямо — потребовалось куда больше, чем обычно нужно на клочок бумажки, чтоб заставить их сидеть в классе в наказание.

Твайлайт хихикнула.

— Не представляю, как ты выдерживаешь эдакие преступления! Я бы вышла из себя за один день!

— Я не смотрю на это, как на проявление неуважения, — сказала Мундансер с дьявольской ухмылкой. — Среди прочего, я им тем самым развиваю изобретательность. Они постоянно выдумывают новые тактики, одна безумнее другой. Даже удивительно, на самом деле. Но я всегда оставляю их с носами. Мне кажется, они это делают только для того, чтобы узнать, как я их обставлю в следующий раз.

— Но разве это никогда не заходит слишком далеко?

— У них спроси. В последний раз трем жеребятам пришлось надеть штаны.

— Прямо в городе? Прямо посреди Филлидельфии? Зачем?

— Потому что они содрали всю шерсть со своих задниц! Почему же еще?! Гнев Мундансер не знает границ!

Наш смех звучал прелестным хором, вторящим годам, что, как я считала, навсегда утеряны для меня. Когда миссис Кейк подошла, шаркая, к нам, в сердце моем стояла такая легкость, что я могла бы потерять сознание еще до того, как сделаю заказ.

— Ах, какая веселая у вас компания! — просияла миссис Кейк. — Добрый день, мисс Спаркл! У вас тут, я погляжу, небольшое воссоединение старых друзей?

— Лучше и не скажешь! — услышала я собственный голос. Но прежде, чем я успела добавить к этому что-то еще…

— Это Мундансер, моя добрая подруга детства! — заявила Твайлайт. — Она приехала сюда по делу, чтобы помочь мне с учебным планом для вечерних занятий мисс Чирили.

— О?

— Тааак точнааа! — Мундансер обернула свою переднюю ногу вокруг плеч Твайлайт, и только ее. — Две повелительницы маны снова скачут бок о бок! Эй, Тваюшка, помнишь деньки, когда мы играли в ищущих приключений Селестию и Луну?

Твайлайт закатила глаза.

— Как я могу об этом забыть. Ты постоянно пыталась изобразить, что луна поглощает солнце.

— Ха! И разве не весело было?

— Но это же научно неправильно! Я потратила целую неделю, пытаясь тебя убедить, что затмения видимы только по причине проекций света и восприятия глубины…

— Думаю, даже не надо говорить, что я ей тут нужна, чтобы она немного расслабилась, — сказала Мундансер. — Но пока что все, чего я добилась — раздразнила Спайка и намочила гриву Лире.

— В самом деле… оставим это все в прошлом, — сказала я, на одном тихом выдохе, ощущая себя одиноким спутником на их орбите, коим я, на самом деле, и являлась. Прочистив горло, я вновь состроила улыбку и посмотрела на миссис Кейк. — Я бы хотела заказать себе и этим прелестным кобылам ваше самое лучшее мороженое с сиропом.

— О, это с легкостью могу вам устроить, дорогая! — миссис Кейк села на задние ноги и, воспользовавшись передними копытами и ртом, приготовилась записывать в блокнот. — Мммфф… Кхм. И какие вкусы желаете?

— Шоколадное, — сказала Твайлайт.

— Ванильное! — пискнула Мундансер, как когда-то давно, когда была маленьким жеребенком.

Я оглянула их обеих, вздохнула тепло и снова перевела взгляд на миссис Кейк.

— По кусочку и того и другого.

— Так, так и… так! Вы трое, теперь просто посидите тут, расслабьтесь, а я скоро вернусь с вашими заказами. Как всегда приятно вас видеть, мисс Твайлайт!

— Взаимно, миссис Кейк. Как, кстати, поживает мистер Кейк?

— Он этим утром наконец-то встал с постели. Голова больше не кружится. Уже хороший знак, по меньшей мере. Уверена, скоро пройдет и головная боль. Короче, скоро вернусь!

Она ушла прочь.

Мундансер моргнула, глядя на Твайлайт.

— Что не так с ее мужем?

— О, эм. Он поскользнулся и упал несколько недель назад. Оказалось, Пинки Пай случайно измазала пол на кухне глазурью, пока делала угощение на день рождение Эпплджек, и так все и оставила.

— Пинки что-что?

— Ой-ей, я даже представить себе не могу, что произойдет, если ты с ней встретишься! — чуть не ахнула Твайлайт. — Не уверена, что мир сможет пережить столько энергии в одно время в одном месте!

— Эй, считай, я приняла это за вызов! — Мундансер шкодливо прищурила глаза. — Пинки Пай, а? Могу поспорить, ей не доводилось, приняв фейерверки за конфеты и сунув их в духовку, чуть ли не сжечь дотла родительский дом.

— О небеса, я и забыла об этом! — фыркнула от смеха Твайлайт. — Я слышала взрыв даже у себя дома, за два квартала от твоего!

— Отец чуть не свернул мне шею! — воскликнула Мундансер.

— Ага! — не удержавшись захихикала я. — Тебе было десять лет, а он заставил тебя заниматься ремонтом. Хихихихи! Но ты это превратила в игру, представив что дыры в стене — это секретные туннели подкопа под Фол Нокс[34]!

Мундансер и Твайлайт уставились, моргая, на меня. Их улыбки распались под тяжестью подозрительных прищуров.

— И какого хрена вы об этом знаете?

Я закусила губу. Потеребив рукава, я сглотнула и указала копытом за свое дрожащее плечо.

— Это… эм… Это ассистент-дракон Твайлайт! На выходе он… ох… он это упомянул. Вы, девушки, этого наверно не слышали…

— Я думала, ты обещала как-то разобраться с его склонностью к сплетням, — улыбнулась Мундансер, глядя на Твайлайт.

— Он же по-прежнему дракон-младенец, Мундансер. Ты же не можешь от него ждать, что он все поймет и изучит за одну ночь.

— Но ты ведь собираешься научить его всему, а? Поэтому ведь ты притащила его чешуйчатую задницу прямо сюда, в Понивилль.

— А с кем еще ему общаться в Кантерлоте?

— То же самое можно и о тебе спросить, девочка. Как ты вообще умудрилась так преобразиться?

— А?

— За один год — пять новых друзей! Ты вдруг внезапно — мисс Светская Львица! Я даже немножко ревную!

— Я тебе об этом писала последние несколько месяцев! С чего вдруг такое удивление?

— С учетом всех писем, что ты пишешь Селестии, я удивляюсь, как у тебя еще копыто не отсохло.

— Мундансер…

— Что? Я за тебя рада, девочка! — ухмыльнулась она. — Разве с моего лица буквально не стекает радость?

— Что-то с него определенно стекает, ага.

— Ой, молчи, — она высунула язык. — И без того мне приходится заставлять себя забывать, что завтра к этому времени мы по самый кончик носа уже будем зарыты в скучные планы и схемы.

— Твоя помощь будет бесценна, Мундансер. Я не могу тебя достаточно отблагодарить…

— Ну и не надо. У меня иначе от тебя уши закровоточат.

— А что же это за проект, над которым вы вдвоем работаете? — спросила я, радуясь, что покинула стрельбище их вопрошающих взглядов. — Я все продолжаю слышать упоминания о нем…

— Ну, мисс Хартстрингс, у нас есть школа на один класс на краю города, управляемая очень добрым и отзывчивым учителем по имени Чирили, — разъяснила Твайлайт. — В Понивилле не так уж много детей. И все же это вовсе не значит, что ее работа получается проще. Ей приходится буквально жонглировать одновременно разными возрастами и уровнями интеллекта, давая им при этом один и тот же учебный план.

— Нелегкая задача, я вам скажу, — закатила глаза Мундансер. — Мне как-то доводилось преподавать в одноклассной школе на окраине Оатсландо[35]. И развлечением это не назовешь. Если ученики брались подшучивать над кем-нибудь, то, блин, в дело шли аллигаторы и хренова куча сосновых шишек.

— Кхм, — Твайлайт вернула себе контроль над разговором. — Ну, с тех самых пор, как была побеждена Найтмэр Мун, по всей Эквестрии прошел, в своем роде, реннесанс в сфере изысканий магических знаний. Многие единороги, как, например, и я, переехали из больших городов в отдаленные деревушки для проведения исследований и экспериментов. В результате, в этом году в Понивилле единорогов-жеребят почти в два раза больше, чем в прошлом. Магические пони здесь больше не редкость и не меньшинство и, мне кажется, это печально, что здесь нет специального предмета с инструкциями по применению магии, который бы занимался раскрытием их талантов.

— Я слышала, эта Чирили — земная пони, — сказала Мундансер. — Как бы ужасно это ни звучало, но когда дело касается преподавания магии, ей не помешает копыто помощи от тех, у кого рога есть не только для того, чтобы в них дудеть.

— Могу себе представить, что она старалась изо всех сил, чтобы самостоятельно обучить единорогов, — отметила я. Я, на самом деле, уже встречалась с Чирили несколько раз. Я не могла винить Мундансер за то, что она не знает, сколь умна и изобретательна местная учительница при близком рассмотрении. И все же, Чирили в своем деле одинока, и у нее нет рога для магических экспериментов. — И какова же роль вас двоих в этом?

Мундансер улыбнулась.

— Это у Твай появилась замечательная идея организовать наш собственный учебный курс, причем такой, что одинаково был бы информативен и для земных пони и для пегасов так же, как он полезен для единорогов. Ведь нет никаких причин, по которым пони, идущие по другим жизненным дорожкам, не могли бы узнать чего-нибудь о магии. И, что самое главное, мы можем сделать наш урок для малышни веселым!

— Ну, да, — пробормотала Твайлайт. — Но в первую очередь нам надо найти способ уложиться в как можно меньшее число уроков, сделав их как можно более информативными, и при этом не запутать юные умы…

— А потому мы сделаем уроки веселыми, — Мундансер склонилась над столом и заговорила, перебивая подругу: — Таким образом знания задержатся в умах жеребят дольше, и они смогут донести их до школ магических искусств, если решат идти дальше. Каждое учебное заведение должно давать шанс, вне зависимости от того, насколько оно мало или как плотно окружено пони с именами в честь десертных блюд.

— Охх… — усмехнулась Твайлайт, закатив глаза.

Я прочистила горло, привлекая их внимание к себе.

— Ну, я считаю это — замечательная идея, и я горжусь вами за то, что вы взялись за нее вместе. Я так понимаю, вы будете работать в библиотеке без передышки следующие несколько дней?

— Эм… На самом деле, да, так и есть, — Твайлайт поерзала на сиденье, избегая моего взгляда, как будто слегка виновато. — Боюсь, однозначно можно сказать, что нашим урокам по освоению защитных заклинаний придется подождать какое-то время, мисс Хартстрингс…

— Ерунда, Твай! — Мундансер откинулась на спинку, положив копыто на стол. — Если Лира хочет продолжать у тебя свои магические уроки по избеганию ведер с водой, то кто я такая, чтобы это дело топтать? Чем больше народу, тем веселее! Такая вот у меня философия!

— Мундансер, мы не можем позволить себе слишком много отвлечений, — начала Твайлайт, но внезапно оказалась прервана зрелищем чего-то посверкивающего внизу, под нами. Она посмотрела вниз на ногу Мундансер и ахнула. — О, Мундансер! Как красиво!

— Хмм? Что красиво? Моя философия? Ты меня наверно путаешь с Аристротилем.

— Нет, этот браслет! Это натуральное серебряное литье?

Мундансер моргнула, посмотрела вниз, на сияющую полоску, обернутую вокруг ее копыта, а затем описала своими глазами, подчеркнутыми порозовевшими щеками, круг. — Ммммммм...да. Стоит своих денег. Красивая штучка, а?

— Где ты вообще его достала?

— Более уместный вопрос был бы: кто мне его дал.

Твайлайт сперва не поверила своим ушам, а потом лукаво ухмыльнулась:

— Мундансерррр…

— Хихихихи… Чего?

— Как его зовут? Это Старфлэр[36]? Профессор астрономии из твоего корпуса?

— Хммммм… Возмооооооооожно…

— И как давно вы с ним встречаетесь?

— Достаточно для того, чтобы, наконец, встретиться.

Твайлайт чуть не подавилась собственным языком.

— Хихихи… — Мундансер обхватила себя копытами, задыхаясь от смеха. Она наклонилась и постучала краснеющую Твайлайт по плечу. — И почему я всегда забываю, что ты прикована к ноге принцессы…

— Я… я не знала, Мундансер…

— А теперь у тебя вполне ясная картинка. Это, пожалуй, объясняет, откуда я черпаю силы на борьбу с таким количеством бандитов в моем классе. Я в эти дни в светлой полосе, Твай. Серебряных браслетов недостаточно, чтобы передать, на что вообще похожа ежедневная романтическая прогулка у университетского озера.

— Я очень за тебя рада, Мундансер. Если Старфлэр столь же красив, сколь и интеллигентен, как ты описывала его в тех письмах…

— Ну, знаешь, что говорят о жеребцах с большими мозгами.

— Нет?.. — моргнула Твайлайт.

Мундансер моргала в ответ какое-то время, а потом застонала. В итоге она решила просто улыбнуться и склониться к ней через стол.

— Ииииииитак, а что насчет тебя? Лучезарная и необщительная ученица Принцессы повстречала, наконец, своего особого пони?

Твайлайт провела копытом по своим локонам, ярко краснея.

— Мундансер, сколько раз я тебе говорила завязывать с этим?

— А чтоооо? — ее веки затрепетали. — Ты же завела себе кучу друзей, о которых пишешь письма домой.

— Да, но…

— Я надеялась, что ты повстречала жеребца, о котором можно написать сразу роман! — подмигнула она. — Горяченький причем!

— Мундансер! Мы… — Твайлайт стиснула зубы, опустила голову низко к столу и прошипела: — Сейчас не время и не место!

— Ты по-прежнему не вылезаешь на свет сколько надо, Твай! Иначе бы ты знала, что всегда есть и время, и место! — она ухмыльнулась мне. — Пусть это будет уроком вам, мисс Хартстрингс. Никогда не ставьте себе в партнеры магию, или вы всегда будете ужинать в одиночестве.

Я усмехнулась.

— Каждому свое, мисс Мундансер.

— Пффф. Я что, попала на Сахарный Конвент?! По-моему, на дворе все еще лето! Воздух полнится любовью! Дышите глубже, девочки!

— Я просто не готова к такой жизни, Мундансер, — сказала Твайлайт. — Меня ждут исследования, переводы книг, укрощение заклинаний…

— И зачем этим заниматься в одиночку, Тваюшка?

Твайлайт вздохнула. Она счастливо улыбнулась теням в углах заведения.

— Все-таки, идея определенно… заманчива, — она сглотнула. — Сомневаюсь, что встречу «мистера Совершенство». Но вот «мистер Вежливость» вполне мне по плечу.

— И кто же этими твоими плечами займется, мне интересно… — отметила Мундансер, лишь захихикав, когда Твайлайт вновь залилась краской. Затем она посмотрела на меня. — А что на счет вас? Нашли себе рыцаря в сияющих доспехах, со слабостью к любящим обливаться ведрами воды кобылкам?

Я не смогла сдержать свой смех, хоть он и вышел сухим и безжизненным. И вот, я сидела там, между двух теней моего детства. Они были прямо передо мной, и при том столь далеко. Сердце мое вырывалось из груди в жажде рассказать им о столь великом множестве невероятных вещей, вещей, которые выбросила как мусор за те годы, пока еще у меня был мостик, соединяющий края пропасти между нами. И потом, я хотела бы рассказать о новых вещах: некоторые из них прекрасны, некоторые ужасающи, и как бы я хотела, хотела всей душой, чтобы они остались со мной, поддержали меня, выслушали меня, слились со мной в один плачущий, смеющийся, кричащий, хихикающий дух. Я думала об Элегиях, я думала о хижине, я думала о моей музыке, я думала о Морнинг Дью…

— Я не прожила в Понивилле достаточно долго, чтобы… чтобы что-то из этого извлечь, — сказала я, наконец, дрожащим голосом. Прочистив горло, я произнесла уже увереннее: — Но если я смогу здесь поселиться, то я соберу вокруг себя столько друзей и членов семьи, сколько смогу.

Я оглянула их любящим взглядом.

— И никогда их от себя не отпущу.

— Оооооо… — обхватила себя копытами Твайлайт, глядя пристально на меня в ответ. — Почему бы вам так и не поступить, мисс Хартстрингс? Вы бы стали очаровательным дополнением к жителям этого городка.

Первым моим желанием было отбить этот комментарий, как я натренировалась уже за год жизни под сенью проклятья поступать в разговорах, чтобы уклониться от столь личных замечаний. Но, тем не менее, то, что сошло с моих губ, несло в себе душу того жеребенка, что когда-то играл с этими двумя кобылками, изображая Старсвирла Бородатого:

— Вы правда так думаете?..

— Помимо всего прочего, вы можете украсить здешний фермерский воздух чем-нибудь, подо что можно потанцевать, — сказала Мундансер. — Скажите, вы действительно играете на чем-нибудь или просто пишете музыку?

— О! Я играю! — сказала я, сияя. — Нельзя сказать, что я одарена, но мне нравится считать, что я довольно неплохо могу донести мелодию.

— Ну вот, уж кого я уважаю, так это кобылу, верящую в свои силы, — улыбнулась Мундансер, показывая свои сияющие зубы. — Можете нам продемонстрировать?

— Хихи… — я чувствовала себя искристо, если не сказать больше. — Думала, вы никогда и не спросите, Мундансер! На самом деле…

Наклонив голову в сторону моей седельной сумки, я засветила рог, чтобы открыть карман и поднять золотую лиру.

— У меня как раз есть мелодия, над которой я недавно работала. Я, на самом деле, хотела поделиться ею с мисс Спаркл, но раз вы обе собрались здесь для этого небольшого «воссоединения», я не знаю, почему бы мне…

Голос мой внезапно затих. Мои глаза дернулись; я будто продиралась сквозь туман. Но это были лишь облака холодного пара, срывающегося, завиваясь, с моих губ.

— Я… я… ох…

— О, эй! Смотри-ка, Тваюшка! — хихикнула Мундансер и указала копытом на другой конец стола от себя. — Десерт и представление! Забираю все, что сказала назад! Супермилый Дворик куда круче, чем я думала!

— Сахарный Уголок, — поправила Твайлайт, потирая голову, будто приходя в себя после бурной мигрени. — Нннхх…

Она бросила на меня единственный взгляд и устало улыбнулась.

— Что ж, здравствуйте. Миссис Кейк нанимает теперь менестрелей?

— Эм… — я задумчиво поглядела на нее, на вялость в ее глазах и на жалкие остатки радости, что изливалась наружу только лишь для того, чтобы оказаться поглощенной бледной пони, сидящей рядом. Я посмотрела на Мундансер, что оставалась столь же яркой и полной энтузиазма, как и в тот момент, когда мы только пришли сюда. Ее лицо по-прежнему было образом, в одно мгновенье выхваченным из моего детства; фотографией, на которой мне более не было места рядом с ней. — Я просто собиралась… собиралась…

Твайлайт и Мундансер улыбнулись. Они бы запросто могли смотреть тогда прямо в глубокий, темный колодец. Мне казалось, с каждым мигом их лица удаляются от меня по миле в секунду. Я боялась, что если я моргну хоть еще раз, то отправлю их навечно в черную бездну.

И потому я отвернулась.

— Я уже уходила. Я… я-я не собиралась занимать это место. Я думала, оно не занято.

— Все нормально, — сказала мягко Твайлайт. — Оно ведь не заказано, или что-то такое…

— Ну, на самом деле, у нас действительно есть о чем поговорить, и все такое, — вмешалась Мундансер. — И все же, у вас тут дико крутющий инструмент, девушка. Как-нибудь обязательно дайте нам вас послушать!

— Может… Может, однажды вы сможете… эм… услышите его… — содрогнувшись, я спрятала лиру и шмыгнула носом. — Эм… Если в-вы обе не против, я пойду.

Я постаралась, чтобы мой уход не оказался галопом, но это, пожалуй, и все, что я могла бы сказать о своей грации. Я чуть не врезалась по пути в миссис Кейк. Она несла три порции мороженого на подносе, лежащем у нее на спине.

— Вот, пожалуйста, девочки! — она поставила поднос, а затем замерла, нервно оглядывая стол, не веря своим глазам. — Ой, беда. Вас тут всего двое. Как я умудрилась перепутать?..

— Эй, кто-нибудь жалуется?! Я уж как-нибудь переживу полторы порции! А как насчет тебя, Твай?

— Хех, конечно, Мундансер. Но…

— Что но?

— Забавно. Я… ох, не знаю, как это сказать, но… у меня нет с собой ни единого бита.

— Охххх… Следовало бы знать, девушка! Хихи… Если бы твоя голова не держалась крепко на шее, то…

— Эй! Это еще что значит?

— Хихихи… неважно. Миссис Кейк, я права?

— Мммхмм, — кивнула пожилая кобыла.

— Точно, — Мундансер улыбнулась и стукнула золотыми монетами по столу. — Вот, пожалуйста, все мои биты. Надеюсь, этого хватит, чтоб заодно искупить скаредность Твайлайт.

— Грррр… — закипала Твайлайт.

— Проклятье, ты такая очаровашка, когда кипятишься!

— И что мне с тобой делать? — лицо Твайлайт выражало что-то среднее между сердитым взглядом и улыбкой.

— Расскажи мне все о своих планах на Гранд Галопинг Гала.

— А, да! Но… эм… Разве я тебе об этом не писала? Нет? Кхм. Ну, как ты знаешь, Гала через четыре недели. Но так получилось, что год назад, сразу после того, как я прибыла в Понивилль, я заранее получила билет. И не только я. Это, на самом деле, довольно интересная история. Видишь ли, мне изначально дали два билета, и как раз в тот момент, когда физически получила приглашение от Селестии, я помогала Эпплджек с уборкой яблок…

Когда я, час спустя, ввалилась в свою хижину, я вспомнила, каков мой дом. Я вспомнила печальные в своем одиночестве тени бесчисленных музыкальных инструментов, развешанных по стенам над моей головой. Я вспомнила наслоения пыли, скопившиеся на нотных листах и страницах этого дневника. Я вспомнила о пепле в камине, и о той песне, что он мне поет.

Бесцеремонно бросив седельную сумку на пол, я сделала два шага и буквально рухнула на койку. Лежа на ней, я зарыла лицо в одеяло. Зажмурила глаза. Я не хотела просыпаться. Я не хотела видеть света, ибо боялась, что разум мой сформирует из него образы белозубой улыбки Мундансер и румянца на щеках Твайлайт. Я все еще слышала их голоса, их смех и их дразнящие интонации, настигающие меня в тишине меж дрожащими вдохами, что эхом отражались от будящих клаустрофобию деревянных стен.

Мне кажется, любой призрак, что блуждает в каком-нибудь месте, всегда пугает в первую очередь сам себя, ибо что может быть ужаснее, чем пустоты в его прошлом? Утерянное им лишь напоминает ему о том, сколько еще может выскользнуть из его хватки, прежде чем из нее выскользнет его собственное я.

После того, как я увидела Мундансер и Твайлайт Спаркл в одной комнате, услышала их объединенный смех и голоса…

Я, кажется, больше не могу назвать той части себя, что еще можно разрушить. Тот самый миг, когда проклятье ударило меня в Сахарном Уголке, был, на самом деле, актом милосердия. Если бы я осталась с ними в библиотеке, убаюканная песней их мелодичных и веселых голосов, то вскоре от меня не осталось бы и истрепанной нити.

Так почему же тогда, как бы старательно я ни пыталась, я не могу плакать?

Я сделала глубокий вдох и перевернулась в кровати, блуждая глазами по деревянным стропилам хижины. Я улыбалась. Я, должно быть, была безумна. Какой пони в моем положении, прошедший через то, через что прошла я, придет с такой встречи ни с чем иным, кроме как с улыбкой до ушей?

Да, действительно, я прошла через великое множество испытаний и бедствий. Но просто представить, что не только одна, но две подруги детства окажутся со мной в одной комнате, пусть даже на один единственный день…

Благая Селестия…

Я и вообразить не могла, как мне повезло. Посреди подобного одиночества и бледного отчаяния, отчужденная душа из прошлого нашла переход через невообразимую пропасть и благословила мою жизнь. Я забыла, насколько я обожала Мундансер, как я ценила ее жизнерадостный нрав, как я наслаждалась ролью мишени ее беспардонных речей и неординарной эмоциональности. Если Твайлайт Спаркл была крепкой скалой эмоциональной и интеллектуальной поддержки, то Мундансер была живой искрой, взрывом энергии, что напоминал мне о радостях жизни в таком холодном, холодном мире. И вновь оказаться с ними двоими в одном месте…

Наконец пришли слезы, и они были теплейшими из тех, которыми я имела счастье обжигаться в течение многих месяцев. Я потянулась за подушкой и обняла ее, прижав к груди; отдалась бессловесной колыбели, восхитительному облаку, поглотившему меня.

Я была благословлена.

Да, посреди подобных страданий, я была благословлена возможностью вновь испытать мгновенье из моего прошлого, частичку самой себя. Казалось, будто части меня вновь собираются в единое целое. Мне было все равно, что они не запомнят меня; я помнила их.

Я любила их. Они обе были живы и здоровы. И пока у меня есть возможность быть свидетельницей их счастья, пусть даже если для них я абсолютная незнакомка, я знала, что в мире все хорошо. В мире, что принадлежал им, но более моим не являлся.

Возможно, я рассматривала проклятье Найтмэр Мун и элегии Принцессы Луны не в том свете. Что, если действительно существует предназначение, для которого я живу такую жизнь? Что, если я — единственная за всю историю душа, которой предначертано проделать некий священный путь? Как будто сам космос назначил меня на роль одинокого монаха, которому суждено явить миру некий священный оркестр. Я столь верно служила этой цели уже так долго — быть может, я наконец-то получила награду? Я отплатила свой долг Карамелю. Я даже воспользовалась одной из элегий, чтобы спасти Скуталу от верной смерти. Был ли визит Мундансер платой за столь верное служение незримым силам?

Звучало это все практически бессмысленно, но мне было все равно. И даже больше того, Мундансер останется здесь на три недели. Три недели. У меня будет отличная возможность повторить события этого дня, вне зависимости от того, сколь бледны они были. Это сулило блаженство.

Смешок сорвался с моих губ, как когда-то, в те времена, когда я гордилась правом состоять в бессмертном клубе трех жеребят. Я прижала подушку к груди и ухватилась крепко за те воспоминания, подпитанные восхитительными событиями этого дня.

Я была счастлива.

— И посему, я, Принцесса Селестия, сим повелеваю, — говорит Твайлайт тонким голоском, что эхом разносится под подсвеченным розовыми фонариками разноцветным покровом палатки из одеяла. — Что построение мыслящих машин в Эквестрии должно быть однозначно запрещено, ибо в противном случае они способны достаточно поумнеть, чтобы научиться имитировать амбиции пони и попытаться захватить мир!

— Как мудро с вашей стороны, о добрая принцесса! — восклицаю я, высокопарно преклоняясь пред ней настолько, насколько позволяют мне мои короткие ноги. — Как Верховный Волшебник Бородатой Гильдии, буду я блюсти ваш мудрый и священный закон!

— Разве нам нельзя иметь хотя бы одного робота? — внезапно и неуместно встревает Мундансер, просунув снаружи голову в палатку. Яркие фиолетовые глаза отражают свет фонариков, когда она улыбается и щебечет: — Тогда у нас будет кто-нибудь, чтобы полировать нам тиары! Кто-нибудь, сделанный из металла!

— Мундансерррррр… — протестует Твайлайт ноющим голосом.

— Шшшшш! Я же Луна, забыла?

— Кхм. «Принцесса Луна! Сейчас за окном день! Не должны ли вы, дражайшая сестрица, почивать, пока не придет время поднять луну?»

— Эй, это ведь и мой королевский дворец! — хмурится Мундансер, сложив копыта на груди и надувшись. Позади нее лежат просторы моей спальни, освещенные вдалеке ночниками в форме нот. — С чего это вдруг Старсвирл сидит с тобой на всех встречах!

— Потомуууууу чтоо... — Твайлайт кривит лицо, объясняя очевидное: — Он смертный единорог, а единороги все делают только днем, как земные пони и пегасы!

— Ну и неудивительно, что я против тебя восстала.

— Шшшшш! Мы еще до этого не добрались!

— Почему у меня нет пони, служащих мне по ночам?

— Ну, у тебя же есть твоя королевская стража! Это же здорово, разве нет?

— Фу! Но у них же эти противные крылья летучих мышей! — глаза Мундансер загораются. — Почему нельзя, чтоб мне служили роботы?!

— У тебя не может быть роботов! Ты что, не слышала меня только что?

— Охххх… Я же «спала», забыла?

— Нннх — Я объявляю мыслящие машины вне закона!

— Почему?

— Потому что они опасны!

— Почему?

— Потому что у пони должно хватать собственного ума, чтоб полагаться на свою магию и силу…

— Скууууууууучноооо! — Мундансер закатывает глаза, а потом подпрыгивает на месте, сотрясая всю палатку. — Вот что! Я сделаю армию роботов, и мы построим мост на луну, чтобы пони могли туда ходить и служить мне, когда я захочу, потому что на луне нет ни дня, ни ночи!

— Ты так не можешь сделать! — ахает Твайлайт так, будто только что свершился смертный грех. — Это исторически неточно!

— И что?

— И что?! — Твайлайт роется в куче мягких игрушек и демонстрирует книгу, выписанную этим самым вечером из кантерлотской библиотеки. — Прямо здесь, в Хрониках Нео-Классической Эры, написано, что роботы были запрещены законом немедленно после трагических событий Колтерианского Джихада…

— Я хочу моих роботов, и чтоб у них еще были мана-лазеры! — весело шагает вокруг нас Мундансер как на военном параде. — Вперед, наши механические друзья! Принцесса Луна повелевает вам пиу-пиу во имя луны! Ибо даруем мы вам высочайшее право принуждать все взрываться во нашу славу!

— Не будет никаких взрывов! Хватит, Мунданс…

— Лунаааааааа.

— Ты должна быть принцессой!

— И это мой долг как принцессы — защищать эту землю нашей армией роботов! Идем с нами, сестра! Нашим миньонам помочь нам суждено в битве против злобного Смуза[37]!

— Не бывает никакого Смуза!

— Не-а!

— А-га! Ты его только что выдумала!

— Хихи! И что такого? Мы же играем в прикидки, забыла?

— Но мы ведь должны быть принцессами! Царственные Сестры никогда не будут взрывать все подряд просто так!

— Будут, если борются с ужасающим, пожирающем души Смузом!

— Не-а! — Твайлайт глядит сердито в глаза Мундансер.

— А-га! — Мундансер ухмыляется ей в ответ.

— Не-а! — огрызается Твайлайт.

— А-га! — рычит Мундансер.

— Не…

— Ваши королевские высочества! — выпрыгиваю я между ними и, изо всех сил стараясь удержать мою фальшивую пушистую бороду на шее, кладу копыта им обеим на грудь. — Это ведь совершенно вам не подобает! Вы же королевские сестры! Вы — все, что осталось от славного наследия Вселенского Матриарха! Скажите мне, разве такими она хочет видеть своих дочерей на троне Эквестрии в свое отсутствие?

— Хмммффф… — Мундансер складывает на груди копыта и выдувает воздух уголком рта. — Нет…

— Она хотела бы, чтобы мы друг с другом ладили, — бормочет Твайлайт.

— Тогда давайте объявим этот день праздником! — говорю я с улыбкой. — Как лидер Бородатой Гильдии, я обладаю правом переименовывать дни в году. Отныне этот день зовется «День Счастливых Сестер». И с этого самого момента, этот день будет днем, когда сестры будут вспоминать, как они любят друг друга и как приняли решение ладить друг с другом!

Мундансер и Твайлайт неловко ерзают.

— Звучит глупо, — говорит Мундансер.

— К тому же, это сентябрь — месяц почтения семьи, а не июль, — объясняет Твайлайт. — Все пони это знают.

— Тогда мы изменим дату, когда придет следующий год! — говорю я с ухмылкой. Я гляжу на Твайлайт. — Ваше Высочество, если я могу осмелиться вам предложить, быть может, можно создать робота на паровом ходу? Безусловно, машина столь простого устройства сможет выполнять грубую работу без вероятности обрести достаточно разума, чтобы обернуться против своих создателей.

— Хммм… — Твайлайт откидывается назад со знающей улыбкой эрудированной пони и, наконец, кивает, говоря властным голосом: — Да, мне кажется, это приемлемо.

Я перевожу взгляд на Мундансер.

— И, Принцесса Луна, может ли битва со Смузом подождать, прежде чем ваши роботы не закончат помогать Принцессе Селестии со строительством замка Кантерлот?

Она ахает с сияющей улыбкой.

— А они могут пользоваться лазерами, чтобы вырезать ров?!

— Хихихихи… — Твайлайт восторженно склоняется вперед. — Я даже покажу им куда нацеливать мана-кристаллы.

— Йееей! Даешь подрыв грязищи!

— Кхм, — Твайлайт указывает в мою сторону сверкающей палочкой. — Старсвирл Бородатый, за вашу безграничную мудрость и ясность ума, я назначаю вас главой комитета по роботам!

— Ага, Старсвирл, — подмигивает Мундансер. — Отлично поработал своими бакенбардами. «Да осияет наша луна тебя»… эм… и все такое.

Я гордо улыбаюсь и низко кланяюсь.

— Моя честь, ваши величества, служить вам до конца своих дней.

— Я тебе покажу, куда ведет ров! — весело скачет Твайлайт.

— Эй, а как насчет факелов? Будет здорово смотреться, если мы осветим это место ночью.

— Нам надо сначала добыть немного угля.

— Угля? Зачем?

— Шевели рогом, сестренка, именно его тебе Вселенский Матриарх дала, чтобы ты слепила из него луну.

— А, да, конечно же. Воздаем благодарность тебе, о мудрейшая, возлюбленная наша Селестия.

Я сижу в своем углу палатки, наблюдая за тем, как они носятся по моей комнате, «собирая запасы». Снаружи звезды висят где-то за галактику от меня, но я могу поклясться, что космос сверкает прямо перед моими глазами. Я улыбаюсь, ибо я не хочу, чтобы эта ночевка с ними когда-либо кончалась.

Прошло два дня. Я с трудом удерживаю себя в хижине. Мне необходимо узнать больше о проекте Мундансер и Твайлайт. Мне необходимо снова их увидеть. Мне необходимо снова их услышать.

Я просыпаюсь каждое утро с ясной головой. Я не слышу элегий в своем сознании, даже если я пытаюсь их услышать. Мир более не холоден; я почти что даже решилась снять толстовку. Но вместо этого, я решила выразить свою радость другим способом. Я надела фантастический красный свитер Рарити и пошла в город. Пони улыбались и махали приветственно жизнерадостной, ярко одетой незнакомке, энергично шагающей по улицам. Я улыбалась им в ответ. Я напевала под нос мелодию. Я улыбнулась, услышав голос Морнинг Дью.

Наконец, я дошла до входной двери библиотеки Твайлайт. Я уже полностью сформулировала план в своей голове. Я прикинусь, что пришла сюда на договоренную в расписании встречу с Твайлайт для обучения магии. И тогда, по вине ее обычной рассеянности и неуверенности в себе, Твайлайт предпочтет помочь мне несмотря на то, что ранее ни разу меня не встречала. Мне это казалось в некотором роде грязным приемом, но я не могла его избежать. Я хотела увидеть ее. Мне необходимо было увидеть ее. И, призываю Селестию в свои свидетели, я постараюсь изо всех сил, чтобы эта встреча только осчастливила ее.

Я постучала в дверь. Изнутри раздались приглушенные звуки. К лучшему или же к худшему, я приняла их за приглашение и открыла дверь.

— Извините? — заглянула я внутрь с улыбкой. — Простите, что вас беспокою, но здесь есть мисс Твайлайт Спаркл? Дело идет к часу дня, и, я надеюсь, Кантерлотская Магическая Комиссия прислала вам сообщение по поводу моего…

— Сколько раз мне надо повторять, Мундансер?! — орала Твайлайт Спаркл. Ее грива разлохматилась и растрепалась по краям. Она сидела лицом ко входу, за столом, заваленном беспорядочным морем бумаг, заметок и списков. — Ты не можешь назначать четыре выездных урока! Два — это уже и так уже перебор!

— Пффф! — закатила глаза Мундансер, томно возлежав на скамье напротив Твайлайт. — А я только хотела сказать, что четыре — это слишком мало.

— Ты меня специально за хвост тягаешь?..

— Я только хочу сказать, что нам надо продвигать знакомство с магией из первых копыт! — устало улыбнулась Мундансер своей дрожащей от злости собеседнице. — Вот поэтому нам надо посылать малышню на захватывающие поездки! Тур в Вайнпегский музей Лунных Чар, на мой взгляд, это идеальный способ открыть им глаза на сферу волшебства!

— Мундансер! В самом деле! — вскочила на ноги Твайлайт. — Мы здесь планируем курс! А не каникулы! Не говоря уж о том, что мы даже не сможем профинансировать такое количество экскурсий! И как вообще Чирили, одна единственная учительница, даже отдаленно сможет управиться с таким количеством поездок, поверх планов уроков, которых у нее и так хватает?!

— Ты думаешь слишком стандартно, Твайлайт. Пфф… как всегда! — Мундансер села прямо и улыбнулась детской улыбкой своей подруге. — Самая большая проблема Чирили в том, что она застряла в одном месте: в Понивилле. Ты вообще выглядывала хоть раз за стены своей библиотеки, девушка? Магией тут особо и не пахнет.

— Я не понимаю, к чему ты ведешь…

— Веду я к тому, что маленькие жеребятки в этом городе не узнают ни шиша о магии, пока они заперты в местной одноклассной школе! — Мундансер встала и принялась ходить туда-сюда по библиотеке. — Им надо размять ноги, исследовать новые места, повидать восхитительные виды этого мира, почувствовать, что значит жить! Поверь мне! Лучше способа чему-то научиться не существует!

— Неужели я единственная, кто видит здесь проблему, Мундансер? — лицо Твайлайт побледнело в тревоге, ее взгляд смягчился, став просящим. — Я не могу себе представить, как родители этих единорогов, любой из них, хотя бы на секунду задумаются над тем, чтобы согласиться на такое количество поездок для своих детей…

— Хихихи… Подумай своей умнющей башкой, Твай! — ухмыльнулась, повернув в ее сторону голову Мундансер. — Я же не предлагаю посылать детей на войну или еще какую-нибудь подобную хрень! Я просто считаю, что у них должно быть достаточно возможностей покинуть заточение в стенах школы, чтобы своими глазами и вблизи увидеть какие волшебные штуки есть в Эквестрии!

— Это слишком амбициозно и слишком дорого, Мундансер, — сказала, хмурясь, Твайлайт. — Целые дни, потраченные на болтание в вагонах, тащась из одного города в другой, можно с куда большей пользой потратить, читая свежайшие учебные издания по магическому зачарованию и колдовству.

— Уххххх… Кончай уже с этим, Твайлайт! — Мундансер провела копытом по лицу и уставилась, развернувшись, на свою подругу. — Ты думаешь, это что-то изменит?! Они и так уже стирают глаза о целые горы текста! Нам же надо, чтобы они чему-то научились, а не заснули на месте!

— Нам нельзя терять из виду цель этой программы! Разве не так? — воскликнула Твайлайт. — Нам надо предоставить необходимую информацию жеребятам, единорогам и не только, которые были лишены магического обучения уже многие годы!

— И миллиард книг в этом совершенно не поможет, Твай! — сказала Мундансер, подходя к ней. — Да, конечно, горы книг помогли тебе. Но твой могучий разум всегда был прекрасным вместилищем для заглатывания такого моря информации! В смысле… блин… именно потому тебя Принцесса Селестия назначила своей ученицей и все такое! Но эти дети? Хех, без обид или чего такого, Твай, но большинство из них скорее отложит яйцо, чем предпочтет носить его вместо собственной головы.

— Ну, прости уж меня за то, что я стараюсь задумываться об их будущем! — сказала, сердито хмурясь, Твайлайт. — Там, в непрощающем неконкурентноспособных пони мире, требования к магическим знаниям увеличиваются каждый год на порядок! Эти дети вырастут чужаками в мире, который окажется слишком для них развитым…

— Так, ладно, ты уже начинаешь загоняться…

— И… — продолжила Твайлайт, подчеркивая мысль решительным тычком копыта перед собой. — Они даже близко не будут достаточно компетентны, если все свое учебное время потратят на скачки вокруг исторических достопримечательностей! Мундансер, я ценю твое уважение истории и желание погрузить в нее жеребят. Но давай будем разумны, хорошо? Слушай, я уступлю: одна экскурсия — это замечательно. Одна! Мы можем послать их в Вайнпег! Но я всерьез считаю, что нам надо придерживаться плана, который я составила вчера: три задания на чтение в неделю, разделенные домашними упражнениями на двадцать вопросов и оцененные регулярными сериями викторин…

— Фу! — раздраженно простонав, Мундансер встряхнула гривой. — Твайлайт, перестань думать как машина и постарайся спуститься на уровень детей!

Она улыбнулась и склонилась к ней с подчеркивающей слова улыбкой.

— Самое главное, что я освоила за пять лет работы учителем, так это то, что попытки запихнуть информацию по объему с целую книгу в детскую голову, равносильны запихиванию круглой палки в квадратную дырку. И я это говорю в самом несексуальном смысле.

— Мундансер… — вздохнула Твайлайт.

Мундансер подняла голос:

— Тебе нужно поразить детей! Тебе нужно показать им, что магия в этом мире живая и настоящая, и, стоя перед школьной доской, ты этого не добьешься! Именно поэтому я считаю, нет, именно поэтому я знаю, что мы должны превратить эту программу в возможность подарить детям момент, который они никогда не забудут! Учеба может идти через силу, но я реально уверена, что на нее можно и вдохновить! Чем же мы занимаемся каждый день нашей жизни, если мы не живем и одновременно не учимся, Твай?

— Я по-прежнему считаю, что ты порешь сейчас горячку, Мундансер. Будь разумной! Я ничего больше от тебя не прошу! — Твайлайт хлопнула копытом по стопке записей. — Нам доверили создание программы, которая должна быть хорошо структурирована и которую можно будет с легкостью повторить для нескольких следующих поколений учеников! И это не повод для того, чтобы ты взялась воплощать какую-то радикальную образовательную теорию! Нам нужно что-то практичное…

— Радикальную образовательную теорию?! — не сдержавшись, захихикала Мундансер. — Ох уж действительно, тебя совершенно точно обучала принцесса! Ты такие милые словечки придумываешь, чтобы описать вещи, с которыми ты попросту не согласна.

— Мундансер…

— Твайлайт, я преподаю уже больше пяти лет, — фиолетовые глаза Мундансер на мгновенье заострились. Ее обычная улыбка исчезла без следа с лица. — «Радикальная», или нет, но то что я тебе рассказываю — это самая выжимка моего опыта и знаний. Как бы оно легкомысленно ни выглядело, я знаю, что это помогло детям в Филлидельфии, и это определенно поможет детям здесь, в Понивилле.

— Разве, по-твоему, здесь Филлидельфия? — парировала Твайлайт. — Те правила здесь не работают, Мундансер. И если тебе интересно мое мнение, я скажу, что ты не воспринимаешь программу достаточно всерьез.

— Хехехехех… — Мундансер покачала головой и улыбнулась криво, глядя на пол.

Твайлайт нахмурилась.

— Ну что еще?

— Ты действительно прожила в этом городке слишком долго, — Мундансер поправила гриву и посмотрела на Твайлайт внимательно и дерзко. — Мне кажется, скучные стены этого места тебя заели.

На мгновенье Твайлайт сверкнула зубами. Она медленно вставала c места.

— Так, ну-ка, погоди…

Я прочистила горло.

Обе кобылы повернулись ко мне. Жар спора мгновенно покинул их лица, когда они одновременно моргнули растерянно.

— Эм… да?

— Можем чем-нибудь помочь вам, мэм?

Я нервно переступила с ноги на ногу, стоя в дверном проеме. Я пожалела, что надела свитер Рарити, ибо внезапно ощутила, будто жарюсь заживо.

— Эм… — я улыбнулась, чувствуя тонкий ручеек пота на лбу. — Извините. Мне нужна была пони по имени Твайлайт Спаркл, чтобы помочь мне с одним исследовательским проектом. Я пришла не вовремя?

— Эм… да, — заикаясь, произнесла Твайлайт. — Боюсь, что так.

— Да не, заходите! — махнула мне копытом Мундансер.

Твайлайт бросила на нее пораженный взгляд.

— Мундансер! — громко прошептала она.

— Чего?! — пожала плечами Мундансер.

— Оххх… Мы на самом деле малость заняты сейчас проектом, разве нет?

— И позволь мне угадать, ты перестала верить в пользу перерывов с тех пор, как надавала по крупу Найтмэр Мун? Уже давно за полдень, Тваюшка, нам не помешает немного отвлечься, — она вновь махнула мне. — Правда. Заходите и представьтесь…

— Ну здрасте. Прости, что? То есть как, это теперь твоя библиотека, да?

— На самом деле, нет… — Мундансер сердито посмотрела на Твайлайт в ответ. — Это городская библиотека. И если я не ошибаюсь, то ты была назначена сюда… тьфу, не знаю… библиотекарем? Уверена, ты можешь позволить себе помочь случайной пони, которой нужно что-нибудь взять почитать.

Твайлайт вскочила на ноги. Перед ее надувшейся особой беспомощно захлопнулась книга.

— Ладно. Ты права, — ее речь была отрывиста и немелодична. — Это библиотека. Значит, так к ней и будем относиться.

— Не говори со мной в таком тоне, Твайлайт, — нахмурила лоб Мундансер, — Только лишь потому, что я — единственная пони, кто здесь пытается вести себя вежливо.

— Ты просто не можешь сосредоточиться на чем-нибудь дольше, чем на один час, — высокомерно усмехнулась Твайлайт, качая головой. — Я неспроста держу при себе Спайка. Он может заниматься библиотечными делами, пока мы работаем над программой. Ты здесь совсем недолго, и…

— И это, по-твоему, решение всех проблем? Заставлять Спайка делать всю тяжелую работу? Клянусь, с тех пор как ты стала ученицей Ее Величества, он работает без продыху!

— Я его не прошу делать что-нибудь, чего он не хочет…

— И как же он может сказать тебе «нет»? Блин, Твайлайт, я помню тот первый день, когда ты его получила. Я и не думала, что он станет твоим слугой. На самом деле, я всегда думала, что он станет для тебя кем-то вроде приемного с…

— Так, хватит вовлекать в это Спайка! — неожиданно сорвалась Твайлайт, покраснев.

— И что же это за «это» такое, а? — рыкнула в ответ Мундансер. — К твоему сведенью, не я втащила в разговор Спайка. Ты это сделала.

— Я только сказала, что он занимается библиотекой, чтобы мы с тобой могли… хотя бы теоретически… сосредоточиться на задании, для которого я тебя изначально пригласила…

— Я, эм… — я закусила губу. Все мое тело к этому моменту сотрясала дрожь.

Мундансер прокашлялась и бросила мне натренированную улыбку.

— Правда. Я приношу извинения. Библиотека всегда открыта посетителям, даже если и библиотекарь несколько ограничен. Заходите, мэм. Уверена, я могу сама поискать для вас что-нибудь в здешнем каталоге. В смысле, на это ведь слишком много мозгов не требуется, не так ли?

Стул Твайлайт с грохотом проехался по полу, когда она вскочила на ноги и бросилась прочь к дальнему концу дома в дереве.

Мундансер недоуменно моргнула ей вслед.

— И куда ты собралась?

— Ты права, — прорычала Твайлайт. — Нам нужен перерыв.

— Да чтоб тебя! Я же просто…

— Просто помолчи немного. Пожалуйста, Мундансер. Я серьезно.

— Тваюшка! Ну перестаааань… — Мундансер глянула на нее, на меня, снова на нее… а потом окончательно решила броситься вслед своей подруге. — Что происходит?! Просто раскрепостись немного…

— О, ты меня и так вполне раскрепостила. Мундансер, в самом деле, мне просто надо… не знаю… кое-что почитать, например…

— Почитать? О чем?

— Я не знаю! Просто почитать! У меня это хорошо получается, не забыла?

— Твайлайт, пожалуйста, прекрати раздувать из мухи слона…

— Неужели? Это важно для Чирили! Это важно для мэра! Это даже может быть важно для Принцессы…

— А Селестии-то это зачем?! Каким таким сеном ты вообще смогла найти тут логическую связь?!

— Тому, что я так серьезно это воспринимаю, есть причина, Мунданер.

— О, неужели? Так расскажи! Потому что я очень хотела бы знать!

— Потому что если мы не обучим этих юных единорогов, то тогда они скорее всего рискуют…

Слова моих друзей пропали для меня, так как я бесшумно закрыла за собой дверь библиотеки. Я прислонилась, чтобы отдышаться, к раме снаружи, пытаясь успокоить сердцебиение. Я казалась себе жалким, бессмысленным, плавающим в поту и солнечном свете ошметком плоти, завернутым в до смешного изощренно украшенный свитер. Каждая легкая вибрация, сотрясавшая дверную раму, загоняла мне сердце глубже и глубже в копыта. Если бы я осталась там хоть еще чуть-чуть, я знала, что умерла бы на месте.

А потому я пошла прочь, трясясь и повесив голову под сокрушительным весом кома в моем горле.

Что творится с моими друзьями? Какое-то ужасное заклинание было наложено на них? Они взялись экспериментировать над каким-то изменяющим сознание заклинанием, и оно вышло из-под контроля?

Нет.

Нет, я — единственная проклятая душа в Понивилле. По крайней мере, это единственная истина, в которой я уверена до конца.

Но, в самом деле, что только что произошло? Я чувствовала, что это все началось в какой-то один ужасный момент, но, к моему смертному ужасу, меня в то время не было поблизости, чтобы засвидетельствовать начало подобного коллапса. Я чувствовала себя чрезвычайно растерянной. Как вообще хотя бы подступиться к пониманию этого?

Моя единственная надежда, ну или как я себя в этом убеждала, заключалась в том, чтобы привести в норму свои нервы, прямым ходом вернуться обратно и найти способ их подслушать. В конце концов, мои две подруги встретились вновь неспроста. Почему же мы тогда оказались вновь все втроем в одном месте, если не для того, чтобы я нашла способ решающим образом их спасти?

Только вот, как я узнала позже, спасение это оказалось непростым делом. День за днем я следовала за ними как тень. В библиотеке, прикидываясь, что читаю книги, я наблюдала их бессистемные попытки накидать учебный план. В центре Понивилля, играя без увлечения на лире, я подслушивала их голоса, жестоко разбивающие спокойную атмосферу городка. У стен городской ратуши, укрытая алым закатом, я видела, как лица их краснели куда гуще небес.

Это был порочный круг — и я не могу подобрать слов, чтобы лучше описать ситуацию. Мундансер говорит что-нибудь резкое и импульсивное. Твайлайт наседает нападками ей в ответ. Мундансер уходит в защиту, ужалив при этом добрую натуру Твайлайт ехидным комментарием. И тогда Твайлайт пересекает еще одну черту, раздражаясь все больше и больше, пока ее гнев не встает Мундансер поперек горла.

Было бы ложью сказать, что подобные перебранки не были никогда свойственны этим двоим. Но каким-то образом все стало иначе. Это место лежит далеко от наших спален, от переулков, в которых проходило наше детство, от подворий и крыльцов Кантерлота. Это место — Понивилль, и эти две кобылы уже взрослые. Когда они злятся, уже не писком или нытьем полнится воздух, но пугающей бурей.

— Исследовательский проект на восемнадцать страниц?! — рявкнула Мундансер, не веря своим глазам, глядя на заметки, которые она листала у себя в копытах. Ее фиолетовые глаза дрогнули. — Ты… ты…

Ее чуть не стошнило, прежде чем она подняла на Твайлайт взгляд, полный ужаса.

— Твайлайт, ты это что, серьезно?!

— Серьезно, — сказала Твайлайт, не оборачиваясь. Она перелистнула записную книжку с планами и села рядом с Мундансер на парковую скамейку, что стояла как раз в двадцати футах от того места, где я играла на лире. — Столь же серьезно, как когда я составляла ночью этот план.

— Ты все эти заметки написала за ночь?! — недоверчиво оглядела Мундансер гору страниц. — В смысле, типа, после нашего ужина с Рарити в центре?

— Да.

— Твайлайт, тогда уже было десять вечера! Ты вообще поспала?!

— Достаточно, — промычала Твайлайт, щурясь на свои заметки, будто Мундансер вроде как здесь и не было. — Не имеет значения. Я сделала то, что нужно было сделать.

— Твайлайт, я думала, мы будем работать над этим делом вместе!

— Будем ли? — челюсть Твайлайт напряглась слегка, но она по-прежнему не смотрела в сторону Мундансер. — Уже три часа дня, а мы только встретились.

— К чему ты ведешь? — спросила Мундансер, а потом покачала головой и проворчала: — Твайлайт, я думала, что задумка у нас в том, чтобы работать над этими заданиями вместе. Ну, знаешь? Мы с тобой? Как команда? Как еще я смогу удержать тебя от безрассудства!

— Мне кажется, я сделала очень продуманный исследовательский план.

— Твайлайт… — Мундансер помахала этими адскими листами бумаги для усиления своих слов. — Ты просишь восьмилетних детей написать восемнадцатистраничную работу! Ты… ннхх… тебе надо проще к этому подходить.

— Я думаю, я ужала задание довольно неплохо, с учетом… — голос Твайлайт затих столь же холодно, что и тон его.

Мундансер ответила с сердитым взглядом:

— С учетом чего? Что ты была одна целую ночь? Твайлайт, даже не пытайся меня застыдить тем, что ты целиком и полностью решила сделать все сама.

— Какой у меня был выбор?

— Если тебе так страшно хотелось поработать после ужина с Рарити, ты бы могла мне просто сказать…

— Мундансер, я тебе говорила! — Твайлайт наконец-то перевела взгляд на Мундансер, и радостным этот взгляд не был. — Я тебе говорила пять раз за день! «Мундансер, нам надо сесть и придумать адекватное исследовательское задание».

— Пять раз, а? Значит, мы теперь ведем счет?

— Хотела бы, чтобы мне не пришлось! — проворчала Твайлайт. — Хотела бы я, чтобы когда я пригласила подругу помочь с работой над важной образовательной программой, она не прерывала мой мыслительный процесс ужинами с каждым пони, что попадется ей на глаза!

— Твайлайт, поправь меня, если я неправа, но Рарити твоя подруга! Она сделала для тебя платье, для этого Гала, на которое ты поедешь через несколько недель! Она мне показалась очень эффектной пони! И вот уж действительно, единственное, ради чего я захотела сюда приехать, так это ради того, чтобы познакомиться с Рарити и остальными твоими друзьями!

— И потому я организовала для этого расписание! — воскликнула Твайлайт. — Я тебе дюжину раз сказала и даже больше, что я совершенно не прочь ужина с Рарити и Флаттершай в эту пятницу! Ну и посмотри, чего мы достигли! Сейчас даже не четверг, а мы уже безумно отстаем, потому что ты не можешь достаточно потерпеть! Теперь у нас осталось всего две с половиной недели прежде чем тебе придется возвращаться в Филлидельфию!

— Две с половиной недели… кххехе… Твай, девочка, тебе не кажется, что ты самую чуточку бежишь впереди паровоза?

— Ты забыла, с кем разговариваешь?! — скривилась Твайлайт. — Я была личным составителем расписаний у Принцессы Селестии целых два года, и это неспроста!

— Хехехех… — горько хихикнула Мундансер.

Твайлайт нахмурилась:

— А теперь что смешного?

— На мой взгляд, это очень интересно, что ты хочешь, чтобы я полагалась на твой опыт в роли королевского составителя расписаний… — она нахмурилась. — Тогда как ты и летучего пера не даешь за мой опыт учителя.

— Уууххх… — Твайлайт закрыла лицо копытом. — Мундансер…

— Нет, правда! — Мундансер стукнула копытом по стопке записей. — Вот это будет подобно отправке маленьких жеребяток на виселицу! Может, если бы они были в средней школе — ладно! Но в последний раз, когда я проверяла, самое большое задание, которое давала им Чирили, было двухстраничное эссе на День Почтения Семьи!

— Мы пытаемся расширить им кругозор, Мундансер! Если они хотят узнать что-нибудь о настоящей магии, они должны научиться работать интенсивнее!

— Мы пытаемся дать им образование или забить их по мозгам до смерти?! — воскликнула Мундансер. — Я за то, что бы назначить им финальный проект в виде пятистраничного эссе.

— Пятистраничного?!

— Я что, слышу эхо?

— Это вообще даже исследованием назвать нельзя!

— И именно это меня просто убивает! — рявкнула в ответ Мундансер, в отвращении взмахнув листами. — Ты думаешь, что исследование научит их настоящей магии! Магия — это, в первую очередь, творчество и изучение эфирной природы нашего мира…

— Ничего подобного!

— Дай угадаю… — простонала Мундансер, закатив глаза за лоб. — Потому что ты эксперт в магии.

— Да! — огрызнулась Твайлайт. — Магия — это всегда тщательное изучение, планирование и, в первую очередь, исследование! Если из-за нас дети посчитают, пусть даже на секунду, что магия — это бесконтрольное использование эфирных лейлиний, то мы тем самым продвигаем не правильный путь применения маны, а сеем опасные семена колдовства во имя амбиций!

— Ой, да брось ты…

— Я серьезно, Мундансер! — глаза Твайлайт сияли ярко и горячо. — Мы не можем позволить себе легкомыслие в магических искусствах! Особенно, когда речь идет о столь юных и впечатлительных умах!

— Хех, когда ты была в их возрасте, ничего тебя не могло оградить от экспериментов.

— Я научилась контролировать магию как следует, прочитав на эту тему немало материала! Ты думаешь, эссе на восемнадцать листов — это много? Я в восемь лет писала пятидесятистраничные отчеты! Я свои таланты раскрыла не срезанием углов и беспечностью!

— Ой, прошу тебя, Тваюшка, слезай со своего высокого… высокого… ну, знаешь чего! Хех! Ты сама шарахала своих родителей, превращая их цветы в горшках пару раз…

— И как это вообще хоть как-то что-то доказывает? — рявкнула в ответ Твайлайт. — И что ты сама в это время делала, Мундансер? Если бы ты тогда изучала магию хотя бы вполовину так регулярно, как я, ты бы…

— Я бы что? — бросила ей сочувствующую ухмылку Мундансер. — Стала бы ограниченной, книгоедской, скованной трудоголичкой-полуночницей, как ты? Я не знаю, какое там будущее у Понивилля, но я сюда приехала не для того, чтобы превратить этих детей в твоих двойников, ходящих строем. Я уже достаточно долго проработала учителем, чтобы знать, что это действительно, действительно глупая затея — пихать свое эго в учебный план.

— Почему… П-почему… — челюсть Твайлайт пораженно отвисла. — Почему ты вообще считаешь, что я такая?.. — она моргнула и повернула голову вслед движущейся фигуре Мундансер. — И куда ты вообще собралась?

— Куда-нибудь. Мне лучше всего думается, когда я хожу, — пробурчала Мундансер. — Может, я придумаю собственную идею для финального проекта. Почему бы и нет? У тебя это так здорово получилось наедине с собой.

Твайлайт вздохнула глубоко и тяжко.

— Мундансер, прошу тебя. Прости. Правда. Давай… Давай об этом поговорим…

Но она уже ушла. Твайлайт застонала и зарыла лицо в копыта. Стоя в нескольких ярдах от нее, я изо всех сил делала тщетные попытки удержать мелодию от распада.

На следующий день, Мундансер сидела за столиком Сахарного Уголка одна. В мягком сиянии телекинеза, она выводила аккуратные каллиграфические строки на листе бумаги. Ее глаза были прикрыты, в них царила скука и отсутствие былого азарта. Она зевнула пару раз и потерла затылок, а ее уши в это время, прядая, пытались вытряхнуть из себя шум окружающего ее множества посетителей.

В заведении было, впрочем, тихо, если не считать мягкого гула спокойных, счастливых разговоров. Все это оказалось вдруг расколото в одно мгновенье, едва двери Уголка распахнулись, явив заметно разозленную Твайлайт Спаркл, что, топоча, прошла прямиком к столику и грохнула на него перед своей подругой детства записную книжку.

— Мундансер, что, сеном подери, это такое?! — требовательно спросила Твайлайт, обвиняюще указывая на записную книжку.

Мундансер вздохнула. Затем, с поразительной резкостью, она бросила Твайлайт убылку. Улыбка эта, равно как и ее голос, резала воздух острым как бритва сарказмом:

— Это столик на одного. Но, полагаю, это твою лодку раскачает только больше.

— Не увиливай. Я имела в виду это! — Твайлайт пододвинула копыто к записной книжке. — План по найму трех учителей-ассистентов из Троттингема… ты что, шутишь?

— Если бы я шутила, — пробормотала Мундансер, — Я бы добавила туда больше отсылок на крупы и связанные копыта.

Она моргнула. А потом апатично усмехнулась, поняв, что никто, кроме нее, не оценил шутку.

Это только еще больше разъярило Твайлайт.

— Мундансер, Чирили просто не в состоянии позволить себе нанять столько посторонней помощи, вообще!

— Это реально куда как доступнее, чем экскурсии, и все знают, как ты их ненавидела.

— Мундансер, ты уже что, вообще больше не пытаешься что-либо сделать?! — воскликнула, задыхаясь, Твайлайт. — Сколько раз мне тебе повторять, что нам нужно закончить с этим планом уроков, прежде чем мы вообще сможем начать говорить о добавлениях в преподавательский состав…

Она замолчала на полуслове, когда ее глаза вдруг наткнулись и уставились на неоконченное письмо перед подругой.

— А это что?

— Эм, ничего. Я просто…

— Я серьезно! Кому ты пишешь? — Твайлайт силой выдернула письмо с другого конца стола телекинезом.

— Эй! — Мундансер разинула рот и насупилась. — Мисс Копыта Загребущие! Что за дела?

— Оно… — Твайлайт сощурила глаза, оглядывая бумагу. — Оно адресовано Вайнпегскому общественному организатору…

По мере того, как она читала дальше, ее челюсть отвисала все больше.

— … Нижайше прошу аудиенции с директором Вайнпегской Образовательной Комиссии с целью организации мероприятия в Музее Лунных Чар… — она медленно подняла глаза от письма и нахмурила лоб. — Ты… Ты пытаешься устроить экскурсию…

— Оххх… — Мундансер закатила глаза. — Слушай, Твайлайт…

Твайлайт осуждающе на нее посмотрела.

— Ты собралась обойти меня со спины!

— Я просто пыталась наладить связь… — Мундансер покраснела и забегала взглядом по комнате. — Ну, знаешь… мммм… на случай, если ты все-таки в итоге задумаешься над моим предложением…

— Мы должны были работать над этим, решать это, как команда! — голос Твайлайт срывался, становясь все громче и привлекая тревожные взгляды множества сидящих в заведении посетителей. — С чего ты вообще могла решить, что мы придем к соглашению после такого!

— Я надеялась, что ты будешь держать глаза незашоренными!

— По поводу того, что ты творишь за моей спиной?! — Твайлайт швырнула письмо на стол перед ней. — Мундансер, как ты могла?

Что-то дрогнуло в глазах Мундансер. Она медленно скомкала бумагу. Бросив ее в сторону, она заговорила громко голосом, подобным кошачьему рыку:

— Нет, я не обходила тебя со спины, Твайлайт, — кипя от злости, она встала на ноги и холодно поглядела через стол на свою подругу. Казалось, вместо стола меж ними пролегал целый океан. — И знаешь почему? Потому что не существовало ни одного долбаного пони в долбаной истории Эквестрии, способного хоть на глаз измерить голову, столь надутую и набитую, как у тебя!

— О, прошу тебя! — Твайлайт закатила глаза. — Избавь меня от…

— Сама себя избавь! — огрызнулась Мундансер. — Тебе надо об этом услышать!

Она сузила глаза и ткнула обвиняюще копытом в ее сторону.

— С тех самых пор, как я сюда приехала, ты была ничем, кроме как невыносимой болью в заднице! Что, кстати, сюрпризом быть не должно, потому что у тебя всегда была какая-нибудь жалкая любимая мозоль.

— О, замечательно, — горько усмехнулась Твайлайт. — Меня наставляет на путь истинный школьный шут.

— По крайней мере, когда я ходила в школу, я жила свободно! — столь же фальшиво улыбнулась Мундансер. — Конечно, я не зарабатывала каждый раз столь идеальные оценки, как ты! Но я, по крайней мере, не приковывала цепями свои мозги к каким-нибудь богиней забытым книгам круглосуточно и без выходных! И знаешь почему?

— Просвети меня.

— О, непременно! — Мундансер скрипнула зубами и указала на себя. — Потому что я знала, что жизнь состоит не из одного чтения и учения! Взросление — не значит лишение себя удовольствий! Я заработала свою Метку, потому что я поняла, что обучение — это еще и очарование детей, а не только их информирование!

— И потому ты застряла с преподаванием общей истории и начальной экономики в низкосортном кампусе в центре Филлидельфии?

— Эй! По крайней мере, я заслужила свое учительское кресло! И с каждым годом я забираюсь все выше!

— Ты могла бы достичь куда большего, Мундансер! Если бы только была серьезнее и старательнее с самого начала.

— О, какой шикарный совет, а! — зло рассмеялась Мундансер. — Поданный не кем-нибудь, а единственной кобылой в Эквестрии, получившей все готовенькое с королевского копыта!

Глаза Твайлайт загорелись.

— А это что еще значит?

К тому времени миссис Кейк как раз тихо подошла к ним через комнату полную напряженно моргающих лиц.

— Кхм… эм… — она помедлила, закусив губу, и тревожно взмолилась Твайлайт шепчущим голосом: — Мисс Спаркл? Если… эм… если вам не трудно, могли бы вы с вашей подругой продолжить разговор снаружи моего з-заведения…

Это, похоже, немного успокоило Твайлайт. Вздохнув, она кивнула ей.

— Извините меня, пожалуйста, миссис Кейк, — сказала она тихо. — Вы правы. Мы не должны…

— Нет! Пожалуйста! — дьявольски ухмыльнулась Мундансер. Кончики ее бледных ушей разгорелись краснотой, когда она, прежде чем сложить ноги на груди, указала на свою подругу трясущимся копытом: — Ей нравится топтать на публике мою учительскую карьеру! Так давайте дадим ей закончить, а? Давай, Твай, скажи же своим очаровательным понивилльским соседям, что ты обо мне думаешь!

Твайлайт кипела от злости, изо всех сил стараясь удерживать все свои чувства за ледяным взглядом.

— Я приношу извинения, Мундансер. Мне не стоило устраивать сцену. Так что давай пойдем обратно в библиотеку, и…

— И что там? Будешь стыдить меня раз за разом своими жалкими попытками в претенциозных нравоучениях?

— Леди, прошу вас, — вмешалась тревожно миссис Кейк. — Если вы просто…

Мундансер заговорила громче, не сводя тяжелого взгляда с Твайлайт:

— Ну и что с того, что я обошла тебя со спины?! Я бы сделала в этом проекте куда как больше в одиночку, без постоянных преград из твоих маленьких позывов все перепроверять и переанализировать!

— Ты просто так и не выросла, да, Мундансер? — Твайлайт поглядела на нее с жалостью. — Даже когда мы были маленькими жеребятками, ты никогда не могла подождать и секунды без того, чтобы не сделать что-нибудь импульсивное, что ты потом назовешь «мудрым выбором». И какие же оценки сейчас твои ученики получают на независимых тестах, Мундансер? Даже не трудись отвечать. Я проверяла.

— О, неужели?..

— И если ты считаешь, что их достижением таких результатов ты можешь гордиться, то мне столь же грустно за них, как и за тебя…

Я не могу сказать, что смогла разобрать ответ Мундансер на эти слова. Рычащий тон голоса сделал ее слова трудноразличимыми, равно как и скрип деревянного стола, в который она врезалась, когда практически прыгнула к своей оппонентке. Вскоре обе кобылы, практически вплотную сблизившись носами, шипели друг на друга. Миссис Кейк неожиданно для себя оказалась неловко зажатой между ними. Все в комнате смотрели на них с пораженными лицами и широко раскрытыми глазами, и даже более того — заметны были также и несколько дрожащих жеребят. А я…

Я перестала играть на лире уже пять минут назад. Мои копыта вжались в столешницу столь крепко, что я была уверена — по ней уже пошли трещины. Мои плечи дрожали. Мои колени тряслись. Я старалась изо всех своих сил оставаться на месте, оставаться бессмысленным куском фонового мусора, но я не могла. Я знала свою роль. Я знала свое место, и оно определенно было не там, где сидела я, глядя в сторону от своих друзей.

Мир вращался вокруг моего онемевшего тела. Я осознала вдруг, что встала и направилась к ним. С храбростью большей, чем у кантерлотского стража, я плотно вклинилась между двумя разъяренными пони.

— Послушайте… Послушайте! — я подняла голос и удивилась, какой тихой стала комнатой, едва по ее стенам начало танцевать мое эхо. Я сглотнула, посмотрела на обеих кобыл и произнесла: — У вас двоих, очевидно, хватает заноз и заусенцев, которыми вы друг за друга цепляетесь. Но, насколько я осмелюсь судить, у вас богатое общее прошлое. Неужели оно столь пустячно, что вы можете отбросить его, превращаясь в натуральных зверей у всех на глазах?

— Мэм, вам ни к чему в это вмешиваться… — тихо начала Твайлайт.

— Не суйте нос не в свое дело, леди! — Мундансер же была Мундансер.

Твайлайт бросила ей сердитый взгляд через мое плечо.

— Эй! То, что ты зла, вовсе не значит, что ты можешь грубить ей…

— Это же Понивилль, да?! — раздался с другой моей стороны холодный смешок Мундансер. — Думаю, ни для кого не сюрприз, что она на твоей стороне…

— Я ни на чьей стороне, Мундансер! — огрызнулась я.

Она моргнула и удивленно посмотрела на меня как в первый раз.

— Откуда вы знаете мое?..

Я развернулась и строго посмотрела на Твайлайт.

— А вы, мисс Спаркл, разве вы не усвоили достаточно уроков о важности терпения и компромисса за четырнадцать с лишним месяцев вашей жизни здесь?

— Я… что… — нос Твайлайт сморщился в большей степени от ее растерянности, чем от злости. — Откуда вы вообще знаете, что я усвоила, а что нет? Кто вы вообще такая?

— Всезнайка, которая принимает решения о том, что правильно, а что нет? — усмехнулась Мундансер. — Хахаха… Если бы это было возможно, я бы подумала, что она набралась у тебя!

— Я знаю только одно! — я бросила Мундансер яростный взгляд. — Кое-кому следует повзрослеть!

Затем, я бросила Твайлайт взгляд столь же острый.

— А другой пони следует раскрепоститься! — я подняла без угрозы копыта между ними. — Вот, это настолько же просто! Разве нет?

— Дорогая Луна, кажется, я вляпалась прямиком в театральное представление… — простонала Мундансер.

— Разве нет?! — прорычала я.

— И что же я говорила про поминание имени Принцессы Луны всуе?! — огрызнулась поверх меня Твайлайт.

— Ты когда-нибудь вообще прекратишь изображать из себя мою мать, хоть на мгновенье?! — ответила Мундансер столь же ядовито.

— Я прекрасно помню твою мать! Она тебя практически избаловала!

— А твоя тебя загнобила!

— Меня научили понимать, что значит быть настоящим дисциплинированным ученым!

— А мне показали, как ценить жизнь!

— Девочки… пожалуйста… — я сглотнула. Я дрожала, а этот жаркий спор, обратившийся в катастрофу, все быстрее и быстрее выскальзывал из моих дрожащих копыт… из моего разбивающегося сердца. — Просто… просто успокойтесь. Мы же… мы же такие хорошие друзья…

— Мэм… — миссис Кейк наклонилась ко мне и тихо прошептала на ухо: — Мне кажется, вы не слишком с этим помогаете…

Я потела. Я содрогалась. Бросив взгляд краем глаза, я оглядела комнату. Все присутствующие смотрели сквозь меня, мимо меня, их глаза были прикованы только к двум душам, тем что действительно имели значение, к душам, что были готовы вот-вот разорвать друг друга на части.

И вот тогда я осознала кое-что, что подобно холодному одеялу изо льда, куда холоднее, чем любое проклятье, что когда-либо обрушивалось на меня, обернуло мои внутренности...

Я осознала, что я, Твайлайт и Мундансер были лучшими друзьями в нашем детстве. У нас были свои взлеты и падения, но каким-то образом мы надежно хранили нашу связь. Серьезность Твайлайт была противовесом беспечному духу Мундансер. Но у этого баланса была точка опоры. Когда бы кобылки, одетые как Селестия и Луна ни приходили к разногласиям между собой, как по волшебству, Сарсвирл Бородатый всегда оказывался с ними рядом, готовый поделиться взвешенной мудростью, готовый остудить головы царственным сестрам.

Но теперь все иначе. Теперь место действия — Понивилль. Эти мои друзья стали лишь бледными тенями блистательного детства, отброшенные сиянием невинности, что ныне была столь же таинственна и бестелесна, как те забытые ночники, что когда-то, в прошлой жизни, в другом мире, в другой вселенной, окаймляли мою спальню.

Теперь место действия — Понивилль. А там меня не было.

Там меня не было…

О благая Селестия…

— П-пожалуйста… — заикалась я, изо всех сил стараясь заставить губы двигаться столь же ровно, как и легкие. — Твайлайт… Мундансер… послушайте меня…

Они не слушали. Как они могли меня слушать? Кто я такая?

— Ты так никогда и не выросла! — кричала Твайлайт. — Ты все тот же глупый жеребенок, который хочет, чтоб всегда все было по его хотению! Я не знаю, как я переносила твою дурость, пока была маленькой, но сеном клянусь, сейчас мне она не нужна!

— А ты по-прежнему та же набитая зазнайка, которая всегда добивается своего! — взвыла в ответ Мундансер. Сахарный Уголок сотрясал миллион землетрясений, а я была единственной, кто готова была рухнуть. — Честно говоря, мне тебя жалко! Все эти годы ты могла жить себе в удовольствие, но вместо этого ты продала себя в рабство книгам, древним магическим трюкам и всем этим пыльным фолиантам, написанным давно мертвыми пони!

— По крайней мере, я к чему-то стремилась! А что ты все это время делала?

— Я делала то, что тебе следовало делать еще давно! — воскликнула Мундансер. — Я общалась! Я заводила друзей!

— Эй! У меня тоже есть друзья! Может, мне потребовалось и больше времени, но я научилась раскрываться!

— Только вот я находила друзей непростым путем! — сказала Мундансер. Лицо ее на мгновенье содрогнулось, как будто от родовых схваток. — Я выходила на свет! Я рисковала! Я совершала ошибки, конечно, но я стала благодаря этому лучше! Ты можешь сказать то же самое о себе?

— Я… ну…

— Можешь?! — зло смотрела на нее Мундансер. — У тебя же так хорошо получается учиться! Ну так скажи мне, как же так получилось, что ты, получив такой замечательный подарок судьбы, можешь прикидываться, что стала от этого лучше?!

— О чем ты вообще говоришь? — задыхаясь, воскликнула Твайлайт.

— Ой, прошу тебя, не все из нас получают друзей только за то, что как-то там связаны с ними магическими связями через эти Элементы Небес!

— Гармонии.

— Какая разница! На твоем месте, Твайлайт, я бы даже не пыталась судить дружбу других, получив себе спутников как утешительный приз от судьбы!

Раздался громоподобный удар. Оба передних копыта Твайлайт грохнули по столу, стряхивая бумаги Мундансер на пол, тогда как сама Твайлайт, раздув ноздри, выкрикнула:

— Ну все! Уходи!

— Извини, что? — скептически усмехнулась Мундансер.

— Ты меня слышала! П-пошла прочь отсюда! — Твайлайт дрожала всем телом. Ее голос срывался, а в уголках глаз скапливалась влага. — Я не желаю видеть тебя хоть где-нибудь рядом с моими друзьями!

— Охохоооо! — Мундансер холодно обошла стол, драматично встряхивая гривой. — Как смею я осквернять собой священные пастбища Твайлайт, сакральные понивилльские земли! Ты заработала себе здесь место так же легко, как заработала себе друзей? Если да, то неудивительно, что этот городок так отчаянно нуждается в учебном магическом курсе! Кто бы мог подумать, что в Элементе Магии столь никчемная искра?!

— Просто… просто… — Твайлайт задыхалась, она смотрела своим бледным лицом куда-то сквозь стол. — П-пожалуйста уходи…

— Ну же, Твайлайт! — прорычала Мундансер. Ее глаза пылали огнем. — Ты же умнее этого! Смотри шире!

Она размашисто махнула копытами, показывая вокруг.

— Ты потратила целый год, практикуя всю ту же магию и все те же чары в центре какой-то душной библиотеки в Понивилле?! — ее лицо на мгновенье исказилось в омерзении, прежде чем она продолжила, шипя: — Ты не узнала ни малейшего шиша о дружбе! Единственная причина, по которой Принцесса Селестия принимает твои тупые письма, что ты ей шлешь, только в том, что она с тобой нянчится! И всегда нянчилась! Самый одаренный единорог Эквестрии, да не смеши мой круп! Ты — глупый… обманутый… ребенок!

Посреди кафе сверкнула яркая лавандовая вспышка. Пони хором ахнули и подались назад. Твайлайт, злобно глядя на Мундансер ярко сияющими глазами, бросилась на нее.

Мундансер, в свою очередь, тоже кинулась вперед…

— Стойте! — взревела я, внезапно оказавшись между ними и упирая копыта в основания шей обеих кобыл. — Я серьезно!

Я оглядела их сурово, прежде чем сдуться с печальным вздохом.

— Просто… перестаньте, обе, — я сглотнула, умоляя то, что осталось от моих друзей. — Остановитесь.

Твайлайт медленно и отрывисто дышала. Сияние ушло из ее глаз, оставив после себя реки слез, текущих по щекам.

Я повернулась к Мундансер. Весь гнев рассеялся из ее глаз. Она выглядела так, будто вдруг получила в грудь пулю, но я не могу сказать точно, с какой же стороны этот снаряд шел — снаружи или изнутри.

Может, эта пуля коснулась обеих. Твайлайт осела на табурет, глядя в пол. Мундансер пошаркала немного, ходя кругом, пока не прошлась копытом по гриве и не развернулась прочь, направившись побежденно к выходу из Сахарного Уголка. Ни один пони не издавал ни звука. Я слышала биения сердец, подобные песне сверчков где-то вдали, становящиеся единым целым с каждой стеной, что постепенно отдалялась от меня прочь.

Я задумалась — наверняка так ощущается финал каждого боя, когда насилию приходит конец, и каждая из сторон осознает, что нельзя никогда ничего добиться в бою, потому что никогда не видать никому победы в разрушении — всем остается лишь только сердечная боль. Я старалась не обращать внимания на призрачные звуки шаркающих копыт уходящей Мундансер. Я даже изо всех сил старалась не обращать внимания на задыхающиеся всхлипы тихого плача Твайлайт, что зарыла лицо в свои передние копыта.

Единственное, что смогло вытряхнуть меня из моего оцепенения, — это звук шагов миссис Кейк, когда эта благородная кобыла тихо ушла из ока рассеявшегося шторма, напоминая мне, сколь же одинока была я, и сколь безрезультатны были мои действия…

И что вечность все будет таковым.

Затем вернулась дрожь.

Волны мороза утащили меня прочь из Понивилля, по тропинкам через лес, прямиком в гремучую оболочку моей хижины. Едва дверь захлопнулась за мной, я ощутила, что не могу не двигаться. Не могу не мерять шагами свой дом. Не могу перестать задыхаться.

Я наворачивала круги по комнате. Мне казалось, сердце своим стуком выбьет мне глаза и выпрыгнет вслед. Я стиснула зубы и застыла перед очагом, склонив рог перед выложенным кирпичом камином. Весь мир трясся, качался и кружился.

Кто-то кричал. С нетвердым дрожащим вдохом я проводила взглядом полет моей седельной сумки, что врезалась затем в стену. Музыкальные инструменты попадали шумным дождем, хаотичным крещендо. Флейта разломилась пополам, и скрипка разлетелась всплеском деревянных щепок. Я крушила их, пинала куски по комнате, куски себя самой, куски, что еще способны издавать звук, — и звук этот был только криком.

Воздух пах кровью, потом и мокротой. Не существует аромата достаточно сладкого, чтобы сокрыть гниение умершего детства. Я швырнула себя в бескровную рану какого-то брошенного тела, и там, под всем этим, я нашла свою койку. Я свернулась на ней, прижимая ноги к груди, чтобы заставить себя перестать разрушать все то прекрасное, что еще осталось нетронутым в хижине. Дождь пыли и нотных листов лился на меня, приправленный лишенными запаха нотами ледяных элегий, единственных в мире вещей, которые отныне утруждали себя быть моими спутниками.

Я не осознавала истину, пока не сморгнула своими тяжелыми веками десятый раз. И все равно, слезы не приходили ко мне, когда я того желала. Ничего больше не осталось, что еще может согреть меня. Так я поняла, что я проклята именно так, как всегда и представляла себе. До того момента кинжал Луны не погружался в полной мере в мою плоть.

Довольно было и того, что я видела чужой город, такой, как Понивилль, живущим и умирающим перед моими глазами. Но чего мне не было нужно, чего я никогда не просила, так это приезда Мундансер, чтоб наглядно показать мне, сколь поистине мертво мое наследие, сколько из него останется мертво навечно, и как все то, что я когда-то ценила больше всего на свете, никогда более не будет столь непорочно. И все из-за одной жалкой, потерянной детали.

И эта потерянная деталь — это я.

Я провела копытами по голове. Холод вновь стал невыносимым. Как всегда, я желала, чтобы он заморозил каждый живой нерв в моем теле. И вновь мое желание осталось невыполненным.

Не бывает незначительных пони. Каждая жизнь — это краеугольный камень какого-то невообразимо эпического монумента. Когда пони умирает, с ней рушится и вся основа. Прекрасные трагедии разыгрываются каждый день, гигантские шедевры любви и красоты уничтожаются каждый миг. Редко какой пони проклят ношей свидетельства подобных холокостов.

Я — одна из тех немногих; точнее, на самом деле, единственная из них. Я была лишена надежды уже так давно... Но сейчас и только сейчас я оказалась лишена и друзей.

Я задрожала и зарыла лицо в простыни, стараясь вспомнить, как же звучит смех моих подруг.

Нет. Это не благословение.

— Очень здорово, что вы пришли ко мне на занятия, мисс Хартстрингс, — сказала Твайлайт Спаркл протяжным голосом. Она медленно обошла вокруг меня, шаркая едва слышно. — Защитные заклинания требуют тщательной концентрации для своего освоения. Подобные вещи не каждый единорог способен с легкостью освоить… в одиночку.

С концентрацией у меня проблем не было. Я стояла посреди библиотеки, с легкостью возведя над собой зеленый купол прозрачной энергии. Выстроив магический буфер, я занялась совершенно другой проблемой, именно той, для решения которой я и пришла сюда.

— Вы, как мне кажется, из тех пони, что осваивают многое самостоятельно, мисс Спаркл, — очень осторожно прошептала я, не прерывая медитации.

— Хмммм… — ее ноздри слегка раздулись. Ее лицо было холодно, невозмутимо и мрачно. Ее глаза блуждали взглядом по полу, когда она пошла к наложившимся друг на друга мягким теням. — Полагаю, у меня всегда был… редкий дар в волшебстве.

Она сглотнула и продолжила:

— Но я всегда верила, что связь с миром магии не значит ничего, если у обучающегося ей нет связей на этом плане бытия… — она остановилась, царапая копытами деревянный пол и моргая куда-то в пустоту. — Подобные связи — это достойное испытание.

Она закусила губу.

Я практически забыла о своем защитном поле, наблюдая за ее движениями по тускло освещенной библиотеке. Она казалась единым целым с потоками пыли, что танцевали в лучах полуденного солнца, льющихся из ближайших окон.

— Если позволите, мисс Спаркл, — я попыталась улыбнуться. Клянусь, я выглядела грустнее ее. — Я знаю, здесь и сейчас я просто ваш ученик, но я не могу не заметить, что, похоже, на вашу долю выпало недавно довольно испытаний.

Твайлайт моргнула. Медленно она повернула голову ко мне.

— Магию нельзя освоить без борьбы, мисс Хартстрингс.

— Да, — сказала я, кивнув. — Но разве магия — это все?

Твайлайт открыла рот для ответа. Переминаясь с ноги на ногу, она медлила. Наконец она выпалила:

— Она проще. Магия, в смысле. Я думала, что она была всем, — Твайлайт подавила слабый звук в своей глотке. — Было нечто… счастливое и простое в тех днях, что я провела одна, в учебе, пробираясь через один фолиант, посвященный теории чар, за другим. Я не знаю, можете ли вы это понять, но одиночество — это не так уж и плохо, если вы ничего, кроме одиночества, не знаете.

Я ничего не могла с этим поделать. Мое защитное поле распалось в тот же миг. Я более не боялась восьмой элегии.

— О, Твайлайт… — начала я болезненно шептать. Но прежде чем этот «чужак» успел хотя бы подойти к ней…

Раздался стук в дверь.

Не задумываясь, Твайлайт сказала в пространство:

— Заходите.

Когда она вошла в библиотеку, я оказалась поражена не меньше, чем Твайлайт. Прошло два дня с инцидента в Сахарном Уголке и, несмотря ни на что, Мундансер здесь, собственной персоной. Она не дала Твайлайт возможности озвучить какой-либо протест.

— Я не могла уехать. Пока что. Мне… мне просто надо… — она остановилась, моргнула, затем посмотрела внимательно на меня. На губах Мундансер не было и намека на ее обычную ухмылку. Я наконец-то впервые смотрела в лицо абсолютной незнакомки. — О. Эм… Извините.

— Нет… я… эм… — встряхнулась я. К настоящему моменту я в полной мере познала ценность невидимости большей, чем невидимость тени. Мой визит сюда от начала и до конца казался мне ошибкой, которой суждено было вот-вот явить свою суть. Кажется, мне нужно было находиться рядом с Твайлайт куда больше, чем ей нужна была я. Но сейчас? Когда здесь и Мундансер? — Это мне нужно извиниться.

Твайлайт обернулась ко мне и прищурилась.

— Мисс Хартстрингс?..

— Мне нужно было вам сказать раньше! — сказала я с глухой усмешкой, протаскивая свое тело сквозь лямки седельной сумки. — У меня по расписанию через два часа урок музыки. У дочери мисс Хувз. Эм… как там ее зовут, Дисней?

— Динки?

— Да, с ней. Жеребенок — настоящее юное дарование. Но мне нужно обучать ее в высоком искусстве… эм… игры соло на флейте. Спасибо, что уделили мне время, мисс Спаркл, — я уже к тому времени подбиралась скользящим шагом к выходу, выйдя далеко за пределы поля зрения Твайлайт и Мундасер. Их взгляды были прикованы друг к другу. Видеть, что в их глазах не осталось более злобы, сменившейся отныне чем-то великим, мистическим и готовым к чему-то новому, было для меня одновременно и облегчением и поводом для растерянности. Я знала, что что-то удивительное или ужасное, или и то и другое одновременно готово было раскрыться в тот момент. И потому, настолько незаметно, насколько я могла, я приоткрыла боковое окно библиотеки телекинезом, прежде чем выскользнуть наружу через парадную дверь.

Едва оказавшись снаружи, я прижалась вплотную к коре дома-дерева. Убедившись, что никто из обитателей Понивилля не смотрит на меня с улицы, я скользнула вдоль здания, пока не расположилась, идеально укрывшись за кустами под окном, которое только что открыла.

Из этого укрытия я с легкостью слышала каждое слово, что произносили они приглушенно друг другу. Я ловила каждое их слово, тихо и одиноко дрожа.

— Мундансер, я думала… эм…

— Что я уже уехала?

— Эм… да…

— Я тоже. Я взяла билет на поезд в Филлидельфию, который отъезжает через час. Но, как я уже пыталась сказать, мне нужно было зайти к тебе, прежде чем я уеду. В конце концов, это просто вежливость…

— Ты хотела мне лицом к лицу сказать, что больше не собираешься работать над учебной программой.

— Ухтышки, ты действительно все знаешь, да, Твайлайт?

— Мундансер…

— Я знаю! Прощу прощения. Я… я просто…

Наступила роковая тишина.

Наконец, Мундансер начала сначала:

— Нет. Я не прошу прощения. В этом-то все и дело, Твайлайт. Я не прошу прощения. Я даже не могу прикидываться, что прошу. Я смотрю на тебя, я слушаю тебя, и все, что я наблюдаю — это всезнайку. И знаешь, что самое печальное? Я всегда так считала. Я знаю, что всегда так считала. Потому что насколько я себя помню, даже очень давно в нашем детстве, всегда существовала эта твоя позиция «я-возвышеннее-тебя», твое непрестанное желание поправлять мои ошибки, твой долг морализовать меня, указывая, насколько я неправа во всем, что я решаю говорить или делать, и…

— И ты не можешь понять, почему всю свою жизнь ты терпела такую кобылку? Ты не знаешь, почему ты с ней уживалась, почему ты с ней общалась и почему ты даже играла с ней и ходила с ней в школу?

— Я… я думаю, ты сейчас сэкономила мне немало сил на сотрясение воздуха.

— Можешь оказать мне такую же услугу, Мундансер?

— Хех… как же? Повторив все, что ты сказала мне в лицо? Унизив меня публично, тогда как мы должны были просто хорошо проводить время? Повторить то, что ты не можешь терпеть мою инфантильность? Повторить то, что ты думаешь, что я большой ребенок? Повторить то, что ты думаешь, что я слишком ленива, глупа и беззаботна и…

— Ты вообще задумывалась над тем, как ты выглядишь со стороны, Мундансер? Ты вообще осознаешь, что те слова, которые ты говоришь, могут причинить боль пони?

— А ты осознаешь, насколько ты сама настраиваешься на эту боль, Твайлайт?

И снова наступила тишина. Через некоторое время я услышала краткое мгновенье шороха их копыт. Судя по эху, я могла бы подумать, что целая вселенная пролегла между ними.

— Приезд в Понивилль был ошибкой, Твай. Я могу винить только себя. Это еще один урок, из тех, что я всегда извлекаю из совершенных снова и снова глупостей, и я знаю, что ты согласишься со мной.

— Мундансер, перестань…

— И вот, ты опять пытаешься меня успокоить, чтоб тебя! И что же ты будешь делать? Попытаешься меня образумить? Попытаешься спасти нечто, что слишком болезненно для нас обеих, настолько, что с этим вообще лучше дела не иметь? Твайлайт, когда мы с тобой в одной комнате, то это все равно что ходить по полу, усыпанному яичной скорлупой. И от каждого ее хруста у меня кровоточат уши. Меня просто тошнит даже от одной мысли о том, что все, что я скажу, запросто может сорвать тебя с цепи.

— Я действительно кажусь такой подавляющей? Мундансер, если бы хотя бы половине пони в городе, которых я знаю, сходила бы с копыт такая непредсказуемость как у тебя…

— Ну вот, ты хотя бы можешь общаться с половиной пони в городе, Твайлайт! — голос Мундансер сорвался. — Так почему же ты не можешь н-находиться со м-мной в одной к-комнате?

Последовавшая тишина была горькой, как соль в ране.

Мундансер шмыгнула носом и, наконец, выдавила из себя дрожащим голосом:

— Я не лгу тебе, Твайлайт. Ты будила во мне желание сломать себе рог в расстройстве больше раз, чем я могу сосчитать, но у меня, по крайней мере, хватило духу… признать, что что-то должно наконец быть п-похоронено! Что-то, что изначально вообще было невероятно б-безумным…

Ее голос прервался на еще один всхлип, брошенный одиноко в великую бездну белого шума, до тех пор, пока хромающий голос Твайлайт не ответил ей:

— Все… все всегда так и было, ведь так? — я буквально могла себе представить, как сжалось в нервном глотке ее горло. — Даже когда мы были жеребятами, мы не могли друг друга вынести. Как мы управлялись друг с другом, Мундансер? Как мы дожили до окончания школы?

Я услышала усмешку Мундансер. Она была влажной, как рана от стрелы.

— Что ж, Твайлайт… Думаю, детям гораздо проще вскочить обратно на копыта, а? — она всхлипнула в последний раз, и сказала твердым голосом: — Но после этого я обратно вскочить уже не могу. Больше не могу. Это так… так глупо. Я знаю, что это глупо. И ты знаешь, что это глупо.

— Но…

— Мы не можем друг друга вынести. И никогда не могли. Я не знаю… Я даже не хочу знать, что заставило нас считать, что мы можем.

Твайлайт глубоко и протяжно вздохнула. Ее копыта шаркнули, и я осознала, что она отходит от другой кобылы.

— Значит, вот и все?

— Да, Твай. Пожалуй.

— Я… мы могли бы… Иными словами… — голос Твайлайт мялся, как, должно быть, и ее лицо. — Я буду писать, Мундансер. Я буду писать и… и мы можем отслеживать друг друга. Знать, по крайней мере, куда заведет нас жизнь…

— И с чего ты взяла, что я захочу их читать больше, чем ты захочешь их писать, Твайлайт?

Следующим словам, сказанным Мундансер, потребовалось время, за которое она прошла к выходу из библиотеки. Она остановилась в проходе, и я услышала ее голос с двух сторон — и изнутри и снаружи. Из-за этого его звучание обрело некую призрачность, так что я в полной мере ощутила и поняла то, что же ускользало из жизни Твайлайт навсегда.

— Я рада, что ты здесь не одинока, Твайлайт. Я рада, что у тебя в Понивилле есть друзья, которые могут тебя терпеть; по крайней мере, у которых больше силы и убеждений, чем когда-либо удосуживалась найти у себя я. Ты заслуживаешь этого. Я серьезно. Я просто надеюсь, что ты сможешь извлечь из этого самое лучшее.

— А я просто надеюсь, что ты не извлечешь из этого худшее.

Мундансер вздрогнула тревожно. На мгновенье мне казалось, она готова была сказать что-то еще, пока не поняла, равно как и я, что слова навечно становятся бесполезны хору, потерявшему мотив. Она покинула Твайлайт в мгновенье ока, практически несясь прочь по городу. Когда дверь библиотеки закрылась позади нее, я представила себе, как, должно быть, дрогнул голос Твайлайт, говоря что-то вслед. Но я не могла этого знать наверняка, ибо я кинулась следом за Мундансер резвой рысью по Понивиллю.

Двадцать минут спустя я нашла Мундансер, сидящую на скамейке центральной железнодорожной станции. У ее сложенных ног покоилась седельная сумка. Мундансер грустно смотрела на восток, откуда вскоре должен был прибыть поезд, что отвезет ее в дом, стоящий вдали от родного.

Я не знала, как мне подступиться к этому, но я знала, что я должна. Жизнь полна последних шансов, и ни один из них не заслуживает разрушения. Как всегда, я продумывала предстоящий разговор на ходу, так что к тому времени, когда я подошла к ней, я тут же произнесла:

— Значит, вы направляетесь в Филлидельфию?

Она моргнула. Она подняла взгляд, и улыбка, что озарила ее лицо, была мне знакома, но в то же время нет: теперь она была пуста.

— Ага. Город Братской Любви, типа как в «Ох братец, как я от этого города залюбилась», — она тяжко вздохнула и провела копытами по лицу. — Хех, простите, не самая лучшая моя шутка, бывало и лучше.

— Ну, никто, впрочем, вам и не кидает биты за выступление, — пожала плечами я и опустилась на скамейку на расстоянии с запасом от нее. — Сама я еду в… эм… Мейнхеттен. Всегда хотелось узнать: правда ли съедобно Большое Яблоко.

— Я там бывала. В этом городе определенно хватает чего-то сполна, — пробормотала Мундансер, переводя взгляд обратно на восточный горизонт. — Но уверяю вас, это не яблочное повидло.

Пригладив копытом гриву, я уставилась в том же направлении, что и она. Мое сердце болезненно пульсировало в страхе, что поезд подъедет в любую секунду.

— Я вам завидую. Мне еще ждать несколько часов. А поезд в Филлидельфию уже почти здесь.

— Да? А почему?

— Кажется, будто вы вот-вот рухнете в обморок. Я и не думала, что Понивилль способен так утомить.

— Хех… Должна была это предугадать сама… — она, казалось, хотела сказать что-то еще, но губы ее оставались неподвижны, подчиняясь воле болезненных мыслей.

Я нежно посмотрела на нее, на ее белую шкурку, лавандовые глаза и алую гриву. Я вспоминала, как расчесывала ее восхитительные волосы под музыку Марцарта, а Твайлайт в это время читала нам сказки старых кобылиц из семейного фолианта, передаваемого из поколения в поколение в семье Спаркл.

— Я приехала в Понивилль, чтобы встретиться с другом, — сказала я. Мундансер всегда оставалась собой. И я решила, что в мои последние с ней моменты мне тоже лучше оставаться собой. — И, кажется, я получила больше, чем хотела.

— Хех… — она блеснула мне промораживающей улыбкой. — И вы тоже, а? Что ж, мир тесен, мисс…

— Прошу вас… — прошептала я. Улыбка моя была столь же болезненной, как и дыхание, с которым я с трудом проговорила: — Зовите меня Лира.

— Я тоже приехала сюда повидать друга, Лира. Подругу детства, — сказала мне Мундансер. Ее взгляд был столь же далек, как и восток, на который устремлены были ее глаза, и которому она прошептала: — Ее зовут Твайлайт Спаркл. Она в этом городе знаменитая кобылка. Вы, скорее всего, о ней слышали.

— Слышать можно только то, что вам говорят.

— Хех… Вы говорите почти как она… — Мундансер сделала глубокий вдох. — Только вы говорите не столь высокомерно.

— Высокомерно?

— Ннххх… дело даже не в этом… — она провела копытом по лицу и застонала. — Я сюда приехала ей с кое-чем помочь, спустя многие, многие годы после нашей последней встречи. И вот, я обнаружила, что эти годы кое-что значили. Они стерли воспоминания, что у меня были…

— Какие воспоминания, если позволите мне спросить?

Она тяжко сглотнула.

— Воспоминания о раздражении. Воспоминания о разочарованиях. Воспоминания о непрерывных боданиях и агонизирующей боли, которую причиняли друг другу кобылки, которые должны были бы воевать не на жизнь, а насмерть, вместо того, чтобы пытаться проводить пижамные вечеринки.

Я поежилась на скамейке, шепча:

— Разве не у всех детей есть… проблемы уживания друг с другом время от времени?

— Да, но это растворяется в уходящих годах. По крайней мере, так должно быть. Но со мной и Твайлайт… — она помедлила, закусив губу, затем поглядела на меня. — Я думаю, это от того, что она выросла слишком рано. В этом нет ничего плохого, конечно. Она просто стала жутко умной, жутко усердной в действительно слишком раннем возрасте. А я…

Она вновь глядела сквозь меня на горизонт. Ее фиолетовые глаза впились в ужасную правду, и эта правда принесла на них влагу.

— Она права.

— Хммм?

— Твайлайт права… — голос Мундансер дрожал. Но глазам моим являлась иная картина: она сохраняла самообладание с поразительной зрелостью. — Я и правда сейчас как ребенок. Но…

Ее голос стал тверд, как и взгляд ее глаз, когда она одним всхлипом подавила болезненную дрожь дыхания и нахмурилась сурово, глядя на горизонт умирающего дня.

— Но вот чего она не знает, так это того, что однажды у меня не осталось никакого выбора, кроме как вырасти. Она никогда не выходила в мир, в отличие от меня, ну или не так рано, как я. Тогда как она оставалась под крылом своей царственной наставницы, осваивая секреты магии по книгам, я изучала Эквестрию, выхватывая мгновенья реальной жизни из первых копыт. Во всех делах мне ничего не давалось легко, а потому мне пришлось вырасти куда раньше, чем я сама тогда хотела бы. Так что сейчас…

Она усмехнулась едва слышно и опустила взгляд на копыта, которые она нервно теребила друг о друга.

— Так что сейчас я ничего с этим не могу поделать. Мне нравится быть большим ребенком. Мне нравится получать удовольствие, делать глупости и жить жизнь с распущенным седлом. Все потому, что я понимаю… Я знаю, как быстро может пронестись мимо жизнь, если мы вдруг перестанем ценить ее.

Она сглотнула и подавила болезненную гримасу. Затем она поглядела на меня.

— Именно потому, мне кажется, я стала учительницей, — сказала Мундансер. — Я хотела окружить себя молодостью. Я хотела стать свидетельницей того, как жизнь расцветает вокруг меня каждый белый день. Как думаете, разве такое желание слишком мелочно для выбора карьеры?

Я медленно покачала головой и сказала:

— Нет. Совсем нет.

— И вот, теперь Твайлайт… — Мундансер устремила взгляд в далекую дымку Понивилля за деревянной постройкой железнодорожной станции. Постепенно, ее губы начали дрожать, а глаза вновь наполняться влагой. — Т-теперь Твайлайт живет в таком замечательном месте, окруженная столь удивительными вещами, но понимает ли она это? В смысле, действительно ли, действительно ли она это осознает?

Она сглотнула, и ее голос надломился:

— Мне кажется, что нет. Мне кажется, она понимает, что она столь сильно состарилась за такое короткое время, что у нее больше нет ни единого шанса на шаг назад, для того, чтобы вновь ощутить ту радость… то счастье от понимания того, что значит по-настоящему расслабиться, жить. Она не поднимет носа от книги, она никогда не спустится со своего высокого трона достаточно надолго, чтобы успеть понять, что это… все это… совершенно не стоит такого беспокойства. И наблюдать за этим так больно…

— Возможно… — храбро сказала я. —… кто-нибудь может помочь ей найти эту радость?

Мундансер крепко зажмурилась.

— Я не могу.

Мне ни к чему даже было спрашивать, почему.

Но она ответила мне все равно.

— Потому что… — она шмыгнула носом и посмотрела на меня с болью в глазах. — Я сама была на ее месте. И хоть на весьма краткий период, но возвращаться в него я не хочу никогда. Я стала старше, и я осознаю это так же, как я не могу более оставаться в одной комнате с Твайлайт. Едва стоит мне вспомнить об этом, как мне тут же начинает казаться, как близка ко мне смерть. А она так долго прожила бок о бок с бессмертным царственным аликорном, что… что мне кажется, она даже и не поймет, когда смерть настигнет ее, и тогда будет уже слишком поздно и для нее и для тех, кому она близка.

Она содрогнулась и провела копытом по глазам, вытирая их.

— Иногда мне кажется, что лучше отпустить что-то, пока это еще можно вырвать из души без лишней боли, пока у нас еще есть силы с этим покончить.

Я услышала свисток. Я посмотрела вдаль — теперь настал мой черед бороться с подступающими слезами. Я увидела ее поезд, вырастающий из горизонта. Она уже поднялась на ноги. Я хотела увековечить в памяти этот момент скорбной песней, но рот мой совершенно онемел.

— Что ж, я знаю, потерю чего я могу пережить, а чего — нет, — Мундансер перекинула седельные сумки через позвоночник и улыбнулась по-стальному храбро: — Меня ждет куча учеников. У меня есть карьера.

Она кратко усмехнулась.

— Да чего уж там, у меня даже есть здоровенный и очаровательный жеребец, с которым можно ходить на долгие прогулки, — ее голова опустилась на мгновенье. — Эти вещи я себе позволить могу. И что важнее всего, эти вещи я себе позволить хочу.

К этому моменту я изо всех сил сдерживалась, чтобы не зарыдать. Я прочистила горло, изо всех сил стараясь избегать взгляда на шипящий паром поезд, тормозящий перед нами. Никогда не представляла себе подобный момент столь громким и омерзительно раздражающим. Пар вился между нами, как холодное дыхание, что вырывалось с моим криком поверх грохота тормозящего паровоза:

— Я уверена, что вас ожидает прекрасная жизнь. Так же, как и Твайлайт.

— Что прошло, то прошло, Лира. Я предпочитаю жить в будущем. Всегда предпочитала. Только сейчас у меня больше нет причин сомневаться в своих предпочтениях.

— Надеюсь, это то, ради чего вы работали, мисс… — умоляющим тоном произнесла я, теряя четкость зрения. Я знала ее имя. Я ценила ее имя. Я только лишь всеми фибрами своего существа желала услышать его в последний раз. Услышать, как она его произносит.

И она произнесла его. С ее обычной улыбкой, ее подмигиванием и всем ее прочим:

— Мундансер. И если однажды вы прочитаете в газетах о том, что Филлидельфия распалась в прах, знайте — мне оказалось на что-то не наплевать.

Натянув на небо темную завесь, вечер опустился на Понивилль. Твайлайт Спаркл сидела за столиком Сахарного Уголка. Стоял уже куда более поздний час, чем то время, когда ее обычно можно было застать здесь, но ее, похоже, это не беспокоило. В равной же степени и окружавшие ее пони не обращали на нее никакого внимания, несмотря на весьма драматическое событие, что развернулось здесь два дня тому назад.

Одна пони, тем не менее, в итоге подошла к ее столику. Я медлила возле нее несколько мгновений, истязая себя отговорками, пока не вспомнила тона в голосе подруги, которую я только что потеряла, и не поняла, что отговорки эти бессмысленны.

— Кхм. Эм… Мисс Спаркл?

Она медленно подняла взгляд от листа с заметками, который она до этого внимательно читала.

— Хммм? — она моргнула, будто пробуждаясь от унылого сна. — Ой, извините. Могу вам чем-нибудь помочь, мисс?..

— Хартстрингс. У меня есть вопрос… эм… — я изобразила болезненное смущение. — Ой, право. Вы же сейчас не на службе? Мне, правда, наверное, не стоит задавать вам сейчас вопросы по поводу библиотеки…

— Что вы, пожалуйста… — столь мягко улыбнулась она, сколь сумела. — Как по мне, так я всегда готова помочь понивилльцам с какими-нибудь исследованиями. Чего вы хотите?

— Дело, в общем-то, пустячное. Мне просто интересно было… проводите ли вы частные уроки практической магии.

— О. О, это… ехех… — Твайлайт вздохнула тяжко и глубоко. Взгляд ее опустился на стол перед ней, а веки ее обессиленно затрепетали. — Я… я не слишком гожусь в репетиторы.

Мое сердце упало. Вот это что-то новое.

— Что… эм… С чего вы так решили, мисс Спаркл? Все пони в городе говорят, что вы Элемент Магии и…

— Я просто… Я к тому веду, что если вы действительно хотите научиться чему-нибудь магическому, я обязательно постараюсь… д-дать вам урок… — произнесла она, болезненно содрогнувшись.

Я медленно сглотнула. За веками моих закрытых глаз, каждый раз, когда я моргаю, я видела медленно катящийся вдаль поезд. Я прошептала, не глядя на свою подругу:

— Сейчас неподходящее время? Вы… вы, кажется, расстроены.

— Думаю, у меня бывали дни и получше, — пробормотала Твайлайт. — Но вам совершенно не стоит об этом волноваться…

Вот оно. Я улыбнулась ей. С самым мягким выражением лица из возможных, я смиренно спросила ее:

— Кто сказал, что я беспокоюсь, мисс Спаркл?

Она подняла взгляд на меня. В ее глазах сверкнул на мгновенье жеребячий просящий взгляд, который вскоре вновь сменился взрослым выражением. Несмотря ни на что, что-то чистое и нежное успело проскользнуть во внешний мир.

— Я только что навсегда попрощалась с подругой, что была со мной с самого детства. Я попросила ее приехать и помочь мне с организацией местной учебной программы, и… и последние несколько дней мы потратили каждое мгновенье бодрствования на срывы друг на друга. Я никогда прежде так… — она покачала головой, пуская свой полный боли взгляд в замысловатый танец по полу заведения. — Я не припоминаю, что когда-либо так гладила ее против шерсти… или кого-либо вообще, если уж о том речь. Как будто того времени, когда мы были жеребятами, и не было вовсе.

Я медленно уселась напротив нее и сложила передние ноги на столе.

— Быть может… Быть может, время меняет нас к худшему?

Твайлайт сглотнула и помотала головой.

— Я в это не поверю ни на секунду. Я думаю, что мы всегда абсолютно такие, какие мы и есть, от начала и до конца, даже если у нас и меняется угол, под которым мы демонстрируем наши черты. Эта подруга, или эта кобыла, которую я считала своей подругой, должно быть, всегда была моей полной противоположностью. Я просто этого не осознавала до настоящего момента, — она снова сглотнула и, вздохнув, повесила голову. — Короче, я чувствую себя настолько глупо…

Я сочувствующе посмотрела на нее.

— Плохие ссоры случаются. Хотела бы я, чтобы вы не переживали об этом…

— В этом-то и дело. Нет.

— Что нет?

Она подняла на меня взгляд.

— Нет. Я не переживаю об этом, — она сглотнула и глаза ее метнулись в сторону. — То есть, я переживаю не по поводу… по поводу того, что она ушла из моей жизни, а скорее по поводу того, насколько легко я могу потерять что-то. Как будто…

Она закусила губу.

Я уставилась на нее.

— Что, мисс Спаркл?

Она бессильно пробормотала:

— Как будто чего-то не хватает в моей жизни. Есть какая-то… какая-то огромная дыра в моей душе, мисс Хартстрингс. Эта огромная дыра была всегда. И Мундансер, эта кобыла, она каким-то образом танцевала по ее краю, не замечая, сколь ужасающе и безгранично мы несовместимы с ней в роли лучших друзей навсегда. И все те мои воспоминания… все эти счастливые воспоминания — они внезапно не значат более ничего для меня, — она на мгновенье поперхнулась сдавленным всхлипом, глаза ее дрогнули. — И я не понимаю. Несмотря на все мои годы учения, несмотря на весь мой опыт в логических измышлениях, я просто… не понимаю, что же пошло не так…

Я водила копытами по столу, рисуя рассеянно на нем круги под холодным светом ламп вечернего Сахарного Уголка. За окнами замерцали звезды, как когда-то мерцали они на стенах моей спальни, в годы, когда волшебники и принцессы ступали по земле.

— У меня… у меня тоже когда-то было две подруги, — сказала я.

Твайлайт молча смотрела на меня.

— Они были самыми лучшими подругами, каких только кобылка может пожелать, — улыбнулась я, впадая в транс от разворачивающихся перед моими глазами воспоминаний, что мерещились мне меж вьющихся узоров лакированной древесины столешницы. — Обе они не были друг на друга похожи. Одна была изобретательна, но давила авторитетом. Другая веселая и энергичная, но импульсивная. Если сунуть их двоих в здоровенную банку и потрясти, то я не удивилась бы, если, открыв эту банку, увидела бы их обеих с откушенными головами. Хехех… — я сглотнула и потрепала затылок копытом, продолжая говорить: — Но я их любила все равно. Я любила то, как их голоса мелодично звенели в воздухе, когда мы гуляли вместе по городу. Я любила то, какими странными и драматичными наши игры в прикидки иногда становились оттого, что обе они никогда не могли сойтись на какой-то общей идее. Каждый день, что я провела с ними — это момент, что навсегда останется в памяти, навсегда останется ценим; это — драгоценность, с которой не страшно ступать по минным полям взрослой жизни.

Я сделала глубокий вдох и откинулась на стуле, цепляясь за рукава толстовки, разглядывая пыльные потолочные балки заведения.

— А потом… — я сглотнула. — А потом мы повзрослели. И мы разошлись. Все мы учились в разных школах единорожьих искусств, окончательно выбирая независимые карьеры. И однажды, спустя много времени после тех дней нашей юности, в которые мы без тени сомнения надевали игрушечные тиары и расчесывали друг другу гривы, напевая детские песенки, мы попробовали организовать встречу. Хмммм… И это была самая худшая идея, какую мы могли только придумать. Слишком много лет прошло — мы слишком повзрослели и посерьезнели, а посему все то, что держало нас вместе, распалось без остатка. Мои подруги были все столь же умны, замечательны, интеллигентны, остроумны и красивы, как и прежде. Они были, по сути своей, все теми же несущими радость и счастье существами, какими они и родились в этом мире. Но, к сожалению, наша дружба продолжаться более не могла. И знаете почему, мисс Спаркл?

— Почему? — наклонилась она ко мне, разинув рот. — Почему же она не могла продолжаться?

— Потому что дружба — она как песня, — тихо сказала я. — Ее отдельно взятые мелодии и рефрен могут быть самыми чарующими звуками, что вы когда-либо слышали, способными заставить сам воздух сиять.

Я медленно наклонила голову. Я внимательно и торжественно заглянула в ее глаза.

— Но даже самая впечатляющая песня не значит ничего без перехода между мелодиями. Она распадается. Она теряет целостность. Она — что угодно, но только не гармония. Прекрасные вещи навсегда останутся прекрасными вещами, но им не суждено вечно оставаться вместе.

Челюсти Твайлайт сжались. Она избегала моего взгляда. На какой-то миг мне показалось, будто она удаляется от меня быстрее, чем поезд, что увез прочь Мундансер.

Я знала, что должна сказать следом. Я наклонилась и положила свое копыто на ее.

— Посмотрите на меня, мисс Спаркл.

Она послушалась. Обессиленно.

— Все умирает, — сказала я. — Все. В наших силах, по крайней мере, возможность отсрочить этот момент. И, чтобы сделать это с достоинством, мы всенепременно должны взять все то, что ценнее для нас всего на свете, и проложить к этому переходы, прежде чем пропасти, нас от этого отделяющие, разрастутся шире и глубже.

— Вы не просто умная пони, мисс Спаркл, — улыбнулась я. — Вы благословенная пони. Не дайте тому, что всю вашу жизнь постепенно распадалось, оградить вас от радостей и возможностей, что вас окружают сейчас. Не поддавайтесь отчаянию, или же жизнь благословенная обернется жизнью проклятой.

Она смотрела на меня; ее лицо — сама хрупкость и уязвимость.

— Все то время, что я провела в Понивилле, я писала письма Принцессе Селестии о том, что я познала в дружбе; я прилежно выполняла эту поставленную перед собой задачу, — она замолчала, когда ее губы вдруг задрожали, а по щеке прокатилась слеза. — Я и не думала, что когда-нибудь мне придется писать о ее конце…

Она хотела сказать что-то еще, но не смогла. Ее лицо исказилось, сморщилось, и она рухнула на столешницу, заливаясь слезами.

Я обхватила обеими передними ногами ее копыто и сдавила его.

— Послушайте меня, мисс Спаркл. Извлеките из этого урок, воспримите его, но не зацикливайтесь на нем. У вас есть друзья… здесь и сейчас… в Понивилле. И вы не потеряли их.

— Я… я не хочу т-терять и их т-тоже… — всхлипнула она.

— Тогда воспользуйтесь моментом. Подумайте о будущем, — мои глаза были сухи, в отличие от ее, но более я не ощущала из-за этого злости. Я улыбнулась с дьявольским очарованием учительницы, что отыскала мудрость в разыгрывании учеников и раскармливании драконов. — Живите, пока можете, со своими друзьями, с которыми вы делите свою жизнь, и, быть может, вам не придется более волноваться о написании о конце чего-нибудь…

Моя речь прервалась сгустком пара, в который обратилось мое дыхание. Я резко вдохнула, откинувшись назад, прикрывая рот. С расширившимися глазами я поглядела за окно.

Луна сияла высоко над упавшим покровом ночи.

Застучав зубами, я обхватила себя.

— Нет. Пожалуйста, нет. Не сейчас…

Я услышала звук колокольчиков за своей спиной. Я оглянулась через плечо. В Сахарный Уголок вошла Рарити. Ее грива растрепалась после долгого дня, проведенного за шитьем неведомых множеств тканей. Она зевнула, по крайней мере, в столь благородной манере, которую могла позволить себе, а затем обернула телекинезом свой голубой шарф вокруг вешалки.

— О благие небеса! Какой утомительный день! Ооооо, миссис Кеееееейк! Прошу вас, скажите, что еще не слишком поздно, чтобы заказать мятное суфле…

Я содрогалась под наслоениями морозных волн. Я стиснула зубы, встряхнула головой и отчаянно всхлипнула в сторону Твайлайт:

— Мисс Спаркл. Пожалуйста, услышьте меня. Не забудьте о… — я подняла взгляд. Она уже ушла.

— Тв-Твайлайт? — заикаясь, пробормотала я. Я оглядела каждую сторону. Я почувствовала тень, слепо скользнувшую мимо. Я развернулась резко еще раз. Мое сердце на миг замерло.

Твайлайт шла по Сахарному Уголку… и шла она навстречу подруге.

— Эм… Д-добрый вечер, Рарити.

— Твайлайт! О, ты как раз та кобыла, что мне нужна! — подавила смешок Рарити, склоняясь над стойкой с тортами и трепеща ресницами. — Ты ни за что не поверишь, какое платье заказала у меня сегодня Сапфир Шорс! В смысле, она, конечно, пони с отменным вкусом к моде, но с недавних пор у нее проснулась тяга к ужасно кричащему стилю, и…

Она остановилась на полуслове. Ее лицо побледнело, ни много, ни мало, в два раза пуще обычного белого цвета, когда она уставилась своими широкими голубыми глазами на подругу.

— Однако же… Твайлайт! Ты выглядишь определенно ужасающе! В чем же дело?

Твайлайт подняла взгляд, пытаясь улыбнуться. Ее щеки еще были влажны от свежих слез.

— Я просто подумала, вдруг… вдруг ты…

— Твайлайт, дорогая… — Рарити положила копыто на плечо Твайлайт. — Говори же! Все хорошо?

И на этом Твайлайт не выдержала. Твайлайт растаяла. Ее ноги подогнулись под ней, и она практически рухнула на пол.

— Нет. Все совсем не хорошо, — она икнула, рыдая, и прикрыла лицо дрожащим копытом. — М-мне правда сейчас нужен д-друг, чтобы выговориться…

Прежде чем Твайлайт успела упасть, Рарити подхватила ее, поддержала ее. Обе они прижались друг к другу посреди Сахарного Уголка. Рарити коснулась носом своей подруги, утихомиривая всякую ее дрожь и всякий всхлип нежными объятиями и милой улыбкой.

— Шшшш… Все хорошо, дорогая. Поплачь. А потом ты сможешь рассказать мне, в чем беда…

По ту сторону комнаты я вертелась на сиденье, прижимая к дрожащей груди передние ноги. Я чувствовала одновременно и счастье и дурноту. Не существует простого способа описать, что значит отбросить то, что было ценно для тебя всю твою жизнь. Но некоторые вещи лучше оторвать от своей души раньше, чем позже. Улыбка моя была штукой практичной. Она унесла меня прочь из Сахарного Уголка, минуя блаженное излияние души Твайлайт, прямиком в верные объятия ночи.

— Вот это да, Старсвирл! — произносит Твайлайт, сидя на краю стула на террасе. Блестящие на солнце крыши домов безграничных жилых кварталов Кантерлота возвышаются вдали. — До чего восхитительное музыкальное произведение вы исполнили в нашу честь! Я даже подумываю, не назвать ли мне его Национальным Гимном Эквестрии!

— Э, не помешает побольше ударных, — вставляет Мундансер, после чего языком издает по-ребячески обидный звук.

— Луна! — ахает Твайлайт. — До чего неподобающе принцессы твое поведение!

— Я думала, мы пойдем охотиться за драконами!

— Пойдем, как только избавим Эквестрию от заговора перевертышей!

— Перевертыши — это тупо! Давай пойдем побьем пару драконов!

— Не раньше, чем Старсвирл закончит с нашей песней…

— На самом деле, девочки… — я ненадолго прерываюсь от игры на ксилофоне.

— Ты, возможно, имеешь в виду «ваши величества»? — издевательски кланяется Мундансер и описывает глазами круг в сторону Твайлайт.

— Лираааа! Ты же должна придерживаться роли!

Я прочищаю горло и верчу ксилофонными палочками меж копыт.

— На самом деле... нет. Я, типа, на самом деле написала эту музыку для вас двоих.

Мундансер моргает.

— Правда? То есть, это не понарошку?

Твайлайт спрыгивает со своего высокого трона:

— Музыку? Для нас? Правда?

Я хихикаю.

— Почему бы и нет? Мне хочется петь каждый раз, когда я с вами двоими.

— Хихи! Слышишь, Твай? От меня ей хочется петь!

— Не-а! Она говорит, от нас ей хочется петь!

— Да неужели?

— Эй! — пищу кратко я, садясь между ними. — Так не поют! Так вы хотите услышать песню, или нет?

Мундансер теребит свои копыта друг о друга.

— То есть… ты в самом деле сделала что-то такое красивое специально для нас?

Я улыбаюсь ей.

— Да, — я смотрю на Твайлайт. — И да. Потому что вы обе крутые, веселые и все такое.

Лицо Твайлайт морщится в недоумении:

— Но ты же всегда была Старсвирлом Бородатым.

— И ты всегда на нас гавкаешь как собака, — говорит Мундансер. В ответ на это Твайлайт хихикает, и она тоже.

— Может, мне просто так нравится? — я пожимаю плечами. — Может, мне нравится всегда быть Старсвирлом Бородатым.

Обе девочки смотрят на меня неотрывно. Затем друг на друга. Как одна, они щебечут:

— Ты странная! — они тыкают в меня копытами и прислоняются друг к другу, смеясь.

Я хихикаю. Я упиваюсь их вниманием. Я упиваюсь ими.

— Ну, так что? Хотите разучить слова, которые я написала?

— Конечно, Лира!

— Как она начинается?

— Ну, примерно так… — я начинаю перебирать брусочки ксилофона в очаровательной неуклюжести, одну за другой. — Лучшие. Друзья. Поют. Вместе. Всегда…

— ЛучшиеДрузьяПоютВместеВсегдаааа… — обе они специально издают нестройный кошачий мяв.

— Ребятааа! — дуюсь я. — Вы не должны это так орать!

— Хихихихи!

— Хихихи!

— Хехех… — я краснею и улыбаюсь. — Но мы должны это делать вместе.

— Хорошо.

— Конечно, Лира.

— Кхм. Готовы?

— Лучшие. Друзья. Поют. Вместе. Всегдаааа…

Мы практикуемся. Мы поем. Мы попадаем в одни ноты. И промахиваемся мимо других. День тянется от золотистого света к красному и пурпурному, и неважно, сколько ошибок мы совершаем, ведь мы — в гармонии.

Мы — вместе.

Под звездами, с тихим шепчущим дыханием леса в роли моей каденции, я сидела на крыльце своей хижины. В копытах моих лежала лира. Не глядя, я перебирала телекинезом струны. Постаревшая шкурка на моем лбу хмурилась под тусклым зеленым сиянием, пока я искала ноты для песни, что маленькая кобылка когда-то, много лет тому назад сочинила, в те времена, когда теплоту еще можно было ощутить даже на вкус.

Пока я исполняла этот древний напев, моя мелодия устремлялась в будущее в отчаянной попытке найти переход через тьму, что окружает меня, что поглощает мою жизнь все глубже и глубже с каждым уходящим днем.

Я исполняю эту песню одна. Мне пришла мысль, что я, возможно, исполняла ее в одиночку с самого начала.

Твайлайт…

Мундансер…

До тех пор, пока я жива, я буду помнить за всех нас. Наша дружба не умрет никогда.

VIII — Все пони созданы быть любимыми

Дорогой Дневник,

Чего каждый пони желает в своей жизни? Я имею в виду, по-настоящему желает? Заканчивается ли наше существование в мире и покое, если мы достигнем всего, чего мечтали когда-либо достичь? Действительно ли значат так много для нас все наши достижения, медали и трофеи, когда опускается последний занавес? Достаточно ли объемов наших привнесений в этот мир, чтобы они убаюкивающей песней проводили нас навстречу холодным объятьям смерти?

Ибо неважно, что мы делаем, неважно, на что мы настраиваемся, неважно, сколько препятствий мы преодолеваем в нашей жизни: когда жизнь эта подходит к концу, последние поклоны мы раздаем в одиночестве. В своей смерти мы одиноки, что, на самом деле, поразительно иронично, ибо мы едва ли столь одиноки по своей сути. У истории есть забавная привычка начинать что-то с многообразием факторов и заканчивать это в виде одиноких, иссякающих ручейков.

Впереди у меня лежит одинокое путешествие. Всегда лежало. Не было дня, когда бы я не медитировала над элегиями, над бурной борьбой за их раскрытие, над неведомым будущим, что сулят мне эти деяния. В некотором роде, мне не чужда была храбрость в решении моих музыкальных задач; я разбиралась с ними с не меньшим смаком, чем любая героиня, которой я давно восхищалась, читая литературу.

Но сейчас я готовлюсь взобраться на самую пугающую гору на моем пути, я экипируюсь для оседлания Элегии №8, и я делаю это с великой осторожностью, потому что никак не могу свыкнуться с тем, сколь одинока я перед лицом этой задачи. Раньше меня не беспокоило это столь сильно. Не всегда проклятье заставляло меня чувствовать себя столь одиноко.

Но не до недавних пор. Не до него…

Венок из золотых тюльпанов опоясывал розовую свечу, что тускло горела по центру деревянного столика. Я глядела неотрывно на поблескивающие лепестки желтых цветов. Вместо них я не должна была бы отрывать своих глаз от неоконченного наполовину нотного листа, но нет. Прошло уже немало долгих недель моих трудов, и вот, восьмая элегия, наконец, закончена в моей голове. Композиция должна была бы уже быть закончена и на бумаге, но единственным препятствием тому была я сама, моя нерешительность, мой страх и, что хуже всего, мое сердце, вместе с головокружительными глубинами, в которых оно с недавних пор тонуло.

Когда в Сахарный Уголок вошла Рарити, я заметила это лишь задним числом. Цоканье ее копыт звучало подобно призрачным ударным к симфонии блуждающего разума. Спустя несколько минут, эти удары приблизились ко мне, также как и ее вздыхающий голос:

— О звезды, ну и денек! Похоже, не я одна тут усталая. Кхм. Простите меня. Это место занято?

В венке было двадцать тюльпанов. Двадцать распускающихся цветков. Двадцать дней до дня настоящего, начинавшихся с того, что меня, едва я войду в город, приветствуют улыбкой, голосом и неземным ароматом, что заставляет мое сердце трепетать. Я так хорошо их сохранила. Теперь я задаюсь вопросом, как скоро и они завянут без остатка? Почему самые очаровательные вещи в нашей жизни столь хрупки? Я по-прежнему ощущаю его мягкое дыхание у себя на мордочке.

— Приношу глубочайшие извинения. Я прерываю ваше сосредоточение? Если так, я перейду к другому столику…

— Хмм? — подняла я взгляд на Рарити. Она стояла передо мной с левитирующей рядом и исходящей паром чашкой кофе. Ее сияющие глаза умоляюще разглядывали меня и табуретку по другую сторону стола. Я глянула на нотные листы, затем на другие столики, что нас окружали. Все остальные места в Сахарном Уголке были заняты плотными группками беззаботно болтающих, ужинающих и просто тихо общающихя пони.

— О… Эм… — я мягко улыбнулась ей. Сомневаюсь, впрочем, что глаза мои и в половину были столь живы как ее. — Безусловно. Присаживайтесь, Рарити.

Она мгновенно просияла при звуке собственного имени.

— О, однако же какой мне подарок! — улыбнулась Рарити, и изящно присела напротив меня. Сделав один глоток из кружки с кофе, она поправила шарф на шее и отметила: — Я провела все эти выходные в Кантерлоте, на Гала. Была окружена элитными пони, и ни один из них не удостоил меня даже просто вторым взглядом. Я вернулась в Понивилль, и первый же незнакомец, с которым я говорю, знает меня по имени!

Она подавила счастливый смешок и улыбнулась:

— Нам всем никогда не помешает напоминание, где действительно находится наш дом. Очень рада познакомиться с вами, мисс...

— Хартстрингс, — тихо сказала я. — Лира Хартстрингс.

— Ой, ой… осмелюсь сказать, — она подавила неподобающую леди усмешку. — Ваша шкурка видала лучшие времена. Могу ли я спросить, что же произошло, дорогая?

Я на мгновенье растерялась. Я потянула конечности и вновь ощутила натяжение маленьких пластырей, покрывающих случайные участки моего тела: на ноге, на копыте, и на лоскутке кожи позади левого уха.

— О. Волноваться совершенно не о чем, — мягко сказала я. — Понивилль за ваше отсутствие не стал драматичнее обычного.

Я даже не стала беспокоиться о подслащивании граней этой лжи.

— Ну ладно, — высказалась она, вращая кружку с кофе в своем магическом захвате. Я часто воспринимаю как должное, сколь поистине могучей интуицией, бывает, обладает Рарити. — Если вы настаиваете, я более допытываться об этом не буду.

— Большое спасибо, — ответила я себе под нос. Пронеся над листом левитацией ручку, я нарисовала еще две ноты элегии. Царапанье пера по пергаменту воспламенило мне нервы. Казалось, с тем же успехом я могла бы выбивать слова на могильном камне. Я боялась, что ситуация грозила стать еще холоднее. — Вы… ох… Вы только что из Кантерлота, хммм?

Не нужно было быть гением, чтобы заметить отсутствие энтузиазма в моем голосе. И даже меньше того требовалось, чтобы заметить, насколько мне было все равно.

— Если я не ошибаюсь, там происходили весьма волнующие события.

— Волнующие? Скорее «волшебные»! «Чудесные»! «Непревзойденно восхитительные!» — с каждой новой фразой Рарити впадала в экстаз все больше и больше. Она драматично качнулась назад на сиденье, поймав себя в последний момент с отчетливым аханьем. — О, а знаменитости! Блеск! Роскошь! Все, о чем я только мечтала!

Она вздохнула, глубоко и протяжно, и наклонилась вперед, чтобы сделать глоток кофе, переплавляя пьяную улыбку на своем лице в только лишь удовлетворенную ухмылку.

— О, как ужасно я рада, что это, наконец, закончилось.

Я моргнула. Я наконец-то посмотрела ей в лицо.

— Вы рады?

— Ммммф! — кивнула она, сглотнула кофе и заявила: — Исключительно рада! Каким бы приятным ни был вечер сам по себе, никогда я еще в своей жизни не наблюдала такое количество помпезной блажи, хамских и бессильных попыток казаться рыцарем и самонадутой претенциозности от лица обеспеченных цивилизованных пони! Все эти смешные детали казались интересными по другую сторону эквестрийских таблоидов, но вблизи и персонально… хех… было похоже на пришивание шелка к рубчатому вельвету зубами!

— Хммм… — слегка улыбнулась я. — Довольно красочный для этого вариант описания.

— Мисс Хартстрингс, дорогая, мир дает нам краски, чтобы мы окрашивали ими правду, но их избыток — трагически безвкусен, — Рарити непринужденно откинулась назад и взмахнула кружкой с кофе в телекинетическом захвате. — Прошу, простите меня за то, что я щебечу как школьница, но мои бурные выходные в Кантерлоте раскидали все мои нервы врассыпную. Единственный луч света во всем этом мраке — это компания моих друзей. Но так как я приехала в Понивилль раньше них, то рядом со мной не оказалось близких мне кобылок, с кем можно было бы поболтать. Ну, вы знаете, каково это.

— Вы приехали раньше?

— Ммммхмм.. Я осознала, что за мной тянется чудовищно длинный список заказов на платья, и слишком много их я откладывала, пока готовилась к тому, что, как я наивно верила, должно было стать величайшим событием в моей жизни, — Рарити рассмеялась легко, закатила глаза и нежно сжала кружку в копытах. — Ну, теперь я знаю правду. Лучше всего я расслабляюсь, когда работаю. Я не знаю, относится ли это и к вам тоже…

Я моргнула, глядя на нее. Наклонив голову, я глянула вниз, на нотные листы. Мои уши дернулись, будто в их хрящи впились ледяные иглы. Восьмая элегия была подобна приливной волне льда, что захлестнула собой следующий болезненный вдох. Я почувствовала, как волоски на шее у меня встали дыбом.

— Я расслабляюсь, когда со мной говорят, — выпалила я.

— Ну… — с облегчением усмехнулась Рарити. — Полезно было узнать.

— Скажите мне, вы когда-нибудь встречали его? — спросила я, не думая, задержав взгляд на золотом венке из тюльпанов, разделяющем нас. — Жеребца своей мечты?

Рарити помедлила, прежде чем сделать следующий глоток. Она посмотрела на меня, прищурилась, а затем наклонилась ближе:

— У нас… у нас с вами не было раньше такого разговора?

Я почувствовала, как забилось тревожно мое сердце. Зубы мои задумчиво жевали нижнюю губу. Я напомнила себе, что иногда единственное лекарство от неловкой ситуации — это слепо брошенная крупица истины.

— Мы… эм… мы разговаривали на прошлой неделе, прежде чем вы уехали в Кантерлот со своими друзьями, Рарити, — сказала я. Я спокойно смотрела на нее. — Вы сделали для меня очаровательное и при этом простое платье. Кремового цвета, с золотым растительным орнаментом?

— Сделала, говорите? — лицо Рарити наморщилось под весом тяжкой растерянности. Она откинулась назад и пригладила копытом гриву, блуждая глазами по потолку. — Действительно. Звучит похоже на ансамбль, что я вполне способна была бы сделать. Почему же я не могу просто взять и?..

Ее губы продвигались по минному полю неразборчивых слов. Она, в итоге, сглотнула и явила мне застенчивую улыбку:

— Благие небеса, мой разум действительно блуждал неизвестно где все последние несколько недель, не так ли? Мои глубочайшие извинения, мисс Хартстрингс. Я могу лишь только спросить, послужило ли это платье своей чудесной цели?

Мои глаза на мгновенье опустились к полу:

— Это впечатляющее одеяние, и я не могла бы просить ничего более прелестного. Потому, спасибо вам.

— Что ж, не стоит совершенно никакой благодарности! Говорю вам от всего своего сердца, хотя хотела бы сказать и от своего разума! — она легкомысленно рассмеялась. — О, если бы только все платья встречали столь блестящую судьбу, соответствующую тому гению, что я вкладываю в их создание. Для Гала я сделала просто фантастическое платье, и, боюсь, что его постигла ужасная судьба знакомства с яблочным повидлом и глазурью с торта.

Я бросила на нее полный ужаса взгляд:

— Звучит… звучит чудовищно…

— Мммм… да, он такой и есть, — сказала она, бросив на мгновенье злобный взгляд куда-то в сторону стен.

— А?

— О… эм… да, — Рарити закатила глаза. — Увы, мне стоило провести весь тот вечер с моими друзьями, а не в компании венценосного болвана, манеры которого не распространяются дальше серебряной ложки, застрявшей у него во рту.

Она бросила мне умиротворенную улыбку:

— Мисс Хартстрингс, надеюсь, вы выучите этот урок с куда меньшей трагичностью, чем я. Однако же, истина такова: настоящая любовь едва ли валяется просто так на пути. Судьба приносит нам что-то, и делает это без предупреждения, и мы будем настоящими дураками, если посчитаем, что можем подобное предсказать с легкостью пегаса, что лепит дождевые облака.

— Почему вы так говорите, Рарити? — спокойно спросила я. — Вы мне представляетесь романтичной натурой.

— О, и я большую часть своей жизни исключительно таковой и была! Но жизнь коротка, и никогда не поздно пересмотреть некоторые свои черты.

— И что же это за черты?

— Глупые черты. Постыдные черты. Очарованное мировоззрение капризной кобылки. Все они пленительно легки для постижения, но вот избавиться от них непросто. Я бы одного хотела — чтобы взгляд всего Кантерлота не был сосредоточен на мне, когда я пришла к пониманию, сколь донельзя губительной может быть грубость единственного жеребца для моих детских мечтаний.

— Что бы ни случилось с вами на Гала, Рарити, я уверена, что это лишь запинка на вашем пути, — я, нацарапав на листе несколько черт, привнесла в мир еще три новых ноты. Я уставилась в бездну композиции Луны, шепча:

— Ваши мечты еще могут исполниться.

— Хммм… я погляжу, не я одна — романтик за этим столиком, — сказала Рарити. Она наклонилась вперед с теплой улыбкой. — По крайней мере, я, быть может, не самый рьяный из нас. Скажите мне, мисс Хартстрингс, если я осмелюсь у вас спросить: вам когда-нибудь удавалось пережить невозможное страстное увлечение?

Я вновь остановилась в середине напева, что уводит мою жизнь прочь в бесконечную ночь. Мой взгляд, блуждая, остановился на золотых тюльпанах. Медленно я подняла на нее взгляд.

Я улыбнулась.

— Доброго утра тебе, ангел, — сказал он. Он улыбнулся. Он протянул мне в копыте что-то золотое… такой же текстуры, что и его шелковистая шкурка.

Я отразила выражение его лица, пусть и с долей застенчивости. Тем не менее, я подняла телекинезом с его копыт подарок. Это был тюльпан: изысканный, нежный, посверкивающий влагой в дыхании рассвета. Я стояла на северном входе в Понивилль, за три недели до моей беседы с Рарити в Сахарном Уголке. Как и всегда, при мне были моя седельная сумка и лира. Как всегда, город пробуждался к жизни в спешке и суете. И, как всегда, он стоял в самом центре всего, не смотря неотрывно ни на кого другого и не улыбаясь никому иному. Только мне.

— О, благодарю вас, — ответила я. Мои щеки должны были бы уже пылать ярким румянцем, если бы этот очаровательный момент не стал для меня чем-то вроде ритуального танца. И все же сердце мое подскакивало в груди с каждым ударом под аккомпанемент его улыбок, слов и лепестков, которых он даровал мне в своей извечной амнезии.

— Однако же вы умеете очаровать, — сказала я. Я уже знала его реакцию. Но мне было все равно; я хотела снова услышать ее. Я хотела слышать ее снова и снова, целую вечность.

— Только я очарован, — Он низко склонил голову, и с его грациозной шеи свободно опала грива, подобная сапфировому фонтану.

— Добро пожаловать в Понивилль, — заявил он, а затем пропал, как сон, убредя к группе розовых кустов, подрезанием которых в тот момент, когда я пришла, он занимался.

Почти миновав его, я остановилась и уставилась на тюльпан, что левитировал передо мной. Предмет этот — всего лишь ярко окрашенная часть растения. Я с легкостью могла бы сорвать с земли тысячи подобных ему и сплести из них венок.

В конце концов, мир полон цветов. Но чувство — вот та неуловимая материя, нечто, что наполняет нас и заставляет нас расти в пустынном мире, осушенном страхом и одиночеством. Передо мной лежало множество элегий, которые мне еще предстояло раскрыть, множество заупокойных мелодий, по которым надо пройти в страхе, как по горной тропинке, и вот, всего лишь одного тюльпана достаточно для того, чтобы напомнить мне, что в странном мире, полном холода, существует нечто теплое, ради чего стоит продолжать борьбу.

Наступил еще один рассвет и я вновь побывала в своем оазисе. Я счастливо подняла тюльпан и заложила его стебелек за ухо. Оглянувшись назад, я глубоко вздохнула и, скрепя сердце, двинулась к своей цели. На этом ритуал завершился. Я начала счет часов до следующего восхода солнца.

Его зовут Морнинг Дью. Он — земной пони, садовник, художник. Его холст — весь город, он пишет картины, копая почву, высаживая прекрасные цветочные композиции. Он распространяет цвет, подобно тому, как песня обогащает мелодию. Каждый яркий оттенок желтого, глубокий тон красного и спокойный всполох синего обязан своему профессионально выверенному местоположению только ему одному.

Насколько мне известно, он — один единственный цветочный садовник в Понивилле. Конечно, здесь есть известные продавцы цветов в центре города, такие как Дейзи или Роузлак. Но они только продают их. Они не живут ими, не так, как живет Морнинг Дью.

Каждый день он встает с первыми лучами солнца. Восходящее светило озаряет его и землю, по которой он ступает, одинаковым блеском. Он подмечает каждый сорняк и вырывает его прежде, чем золотое сияние, встающее над горизонтом, успеет высветить подобный изъян.

Понивилль — прекрасный город, но сам по себе он таковым не стал. Деревня идеальна, потому что идеальна его работа и идеален он: идеально сосредоточенный, идеально уравновешенный, с идеальным достоинством в движениях и позе. Он погружает копыта в грязь и землю по суставы, и при этом, после всего этого, выглядит как танцор балета. Никакие объемы грязи и земли не способны испортить его внешний вид, ибо он всегда светится изнутри, будто радуясь тому, что живет; будто он обнаружил где-то каким-то образом секрет простой жизни, обладателю которого мы все завидуем за сам факт того, что мы даже близко не способны на изящество, свойственное ему.

И каждый день, каждый белый день мой путь пересекается с путем столь гениального земного пони, этого святого образа прилежания и смирения. И всякий раз, без исключения, он останавливает свое дело. Он покидает свой шедевр в самой середине процесса создания. Он останавливается на своем пути улучшения такого столь важного для него мира только лишь для того, чтобы улыбнуться мне, подарить мне цветок… и дать мне затем нечто большее.

— Доброго утра тебе, ангел.

Я вновь беру у него цветок, стараясь не упасть в обморок. Нет, мир не вертится как карусель. Морнинг Дью просто смотрит на меня, и у меня тут же начинает кружиться голова.

— Однако же вы умеете очаровывать, — сказала я. Я практически готова была даже пропеть это в тот раз.

— Только я очарован, — пропел мне он в ответ. И вот опять, он поклонился и вновь скрылся на своей покрытой грязью сцене, стараясь привнести цвет и красоту в упрямую яму утрамбованного мха у входа на почту. Воздух вокруг него запятнан усталостью и потом, но отвращения у меня это не вызывало. Где-то там, на задворках сознания в этот момент, восхитительный аромат завораживал мои чувства так сильно, что мне было тяжело удерживать левитацией тюльпан перед собой. Я убедила себя, что только простые вещи в этом мире способны заставить так быстро биться мое сердце, и затем я попыталась убедить себя, что они с такой же легкостью могут быть и проигнорированы.

Но я не смогла. Уложив новый цветок за ухо, я с трудом ушла прочь, пока в ногах еще хватало на это сил.

Я не единственная пони, с которой Морнинг Дью говорит, не единственная, которую он приветствует. Он разговаривает и с друзьями и с незнакомцами совершенно одинаково. Он улыбается проходящим мимо пони и перекидывается с ними словами, пока он может позволить себе отвлечение от своего мастерского садового дела.

Тем не менее, ни одного из тех пони, с которыми он общается, которых он встречает и приветствует, он не зовет «ангелом»; никого, кроме меня. Я знаю это. Я видела его, наблюдала за ним. Блистательных кобылок, кобыл, что могли бы украсить собой обложки журналов «Эквестрийская Мода», он в самом лучшем случае зовет просто «мэм» или «мисс». Даже когда мимо проходят пони столь прекрасные, как Рарити или Флаттершай, он зовет их «мадам», обращаясь к ним с высочайшей элегантностью, но никогда не заходит дальше этого.

И только со мной он обращается к поэзии, только со мной некая определенная искра сверкает в его голубых глазах, только со мной ошметки грязи на его шкуре тают без следа, когда при моем появлении мгновено озаряется выражение его лица. Чем бы та искра ни была, она побуждает его доставать все такой же цветок, как и всегда — золотой тюльпан — из своей садовой тележки и протягивать его мне, вместе с четырьмя бесценными словами:

— Доброго утра тебе, ангел.

На этот раз мне пришлось подавить смешок. Это было мрачное утро. Оба мы были промокшие насквозь. Пегасы устроили этой местности ранний дождь, чтобы расчистить небо к пикнику после полудня. Улицы Понивилля практически затопило. Половина ресторанов и магазинов еще даже не открылась. Утреннее солнце казалось не более чем серым пятном преломленных лучей света. Я даже не знала, что я делала здесь, пробираясь по грязи, позволяя толстовке промокнуть до последней нитки, до тех пор, пока он не сказал эти слова, и я не поняла, что даже все невзгоды мира не способны остановить его от повторения того, что, в лучшем случае, должно было быть трагически позабытым моментом истории.

— Я полагаю, эта штука не умеет разворачиваться и становиться желтым зонтиком? — сказала я с улыбкой на лице, с которого стекали капли воды.

— Если бы они становились зонтами, моя работа была бы гораздо проще, — ответил он, давя собственный смешок со столь же промокшим лицом. Мы были двумя душами, плавающими в абсурдном пруду по имени «жизнь», и не по чему тут было вздыхать. Он вернулся к своему грязному мытарству. Я вернулась к прогулке под дождем. Ни один из нас не вернулся в нормальную жизнь из безумия.

В тот день я постоянно чихала и не могла никак остановиться, даже после того, как рассеялись облака. Все было нормально, впрочем. В промежутках между этими жестокими приступами я чувствовала цветок за своим ухом, а потому моя улыбка так ни разу и не угасла.

Что это означает? Что пробуждает в нем такую реакцию на меня? Что же такое мотивирует Морнинг Дью при первом же взгляде на меня говорить те же самые слова, демонстрировать тот же самый жест, браться за один и тот же цветочный горшок и истощать золотые сокровища в нем, забирая каждый раз только один стебелек, только один раз в день, даруя каждый раз только одну улыбку, и так круг за кругом, что мы раздельно друг от друга выписываем, двигаясь в будущее.

Конечно, я могу это принять за простую лесть. Только вот… Я не хочу принимать это за «простую лесть». Такая идея лишает действо смысла, души, мотивации, выходящей за пределы заурядного ответа на устойчивую стимуляцию. Уравнивает эти слова с комплиментами Спайка моей толстовке, с настойчивыми предложениями Рарити сделать мне новую куртку, или вопросами Рейнбоу Дэш, желающей узнать, почему она только что врезалась в мою непонятно откуда взявшуюся хижину.

За прошедший год с лишним я привыкла признавать жителей Понивилля как моих друзей, знакомых и даже членов семьи. И в то же время, мне приходится отступать и пересматривать свои отношения с этими моими «соседями», осознавая, что они всегда будут лишь пустыми имитациями друзей, по крайней мере, насколько я это понимаю. Каждая беседа с ними — всегда первая беседа. Каждая моя с ними встреча — всегда первое впечатление для них. Когда бы я ни хотела раскрыть тему беседы, что уже проводила с ними ранее, мне необходимо произнести серию предложений, что проведут наш диалог по заранее запрограммированным стратам, а посему общение с другой душой по деликатности своей не отличается от ударов по кнопкам какой-нибудь бесчувственной машины.

Но с Морнинг Дью мне ни к чему бить по кнопкам. Мне не нужно прикладывать никаких усилий, чтобы наскрести ответ. Мне нужно только лишь существовать, быть видимой, проходить мимо его голубоглазого взгляда, когда он совершеннейше ужасно занят своим бесценном делом в цветочном искусстве, и, внезапно, становиться целью для чего-то столь милого, столь искреннего, столь… очаровательно слащавого, что мне больно даже думать о том, что какая-то пусть даже малейшая часть всего этого не значит ничего.

Так почему же я вызываю в нем такую реакцию? Почему я озаряю его день, когда сам он — столь красив и чудесен, как сам восход? Почему он дарует мне свою улыбку, улыбку, от которой любая уважающая себя кобылка рухнула бы перед ним на колени, а потом добавляет сверху цветок, приветствие и царственный поклон?

Почему я — ангел Морнинг Дью?

Я думаю об этом постоянно. Я размышляю об этом. Это занимает все мои мысли. И раньше, чем я успеваю понять, раскрытие восьмой элегии более не стоит на первом плане моих мыслей. Там нечто другое. Некто другой и, несмотря на все мои годы ученых исследований, сочинения музыки и учебы, будучи уже взрослой, я не могу сопротивляться чувству, будто я вновь стала легкомысленной школьницей.

— Ну, лично я скажу, мисс Хартстрингс, что в этом нет ничего плохого, — сказала с улыбкой Твайлайт Спаркл.

Я стояла по центру библиотеки, призывая над своим сияющим рогом защитное поле. Я осторожно поддерживала медитацию, но все напряжение уже ушло. Для меня это дело больше не представляло никакой трудности. Единственное, что, казалось, потребовало ужасно много усилий, так это убеждение Твайлайт в том, что эта мятно-зеленая незнакомка вообще нуждается в уроке.

— Что вы имеете в виду под «в этом нет ничего плохого»? — простонала я, разглядывая зеленый купол над моей макушкой. — Пони моего возраста надо быть выше потакания школьным влюбленностям.

— Чего школьным?

Я бросила на нее кислый взгляд:

— Вы меня слышали. Как мне еще это назвать тогда?

Твайлайт хихикнула, ходя вокруг меня кругом.

— Чувствовать тягу к другому пони совершенно естественно, вне зависимости от масштабов этого пристрастия, — говоря это, она тщательно оценивала состояние моего защитного поля. — Мало того, я читала во множестве психологических исследований, что явная нехватка страстных увлеченностей в молодости способствует развитию серьезной депрессии…

— Я пришла к вам потому, что слышала немало о вашей природной мудрости, мисс Спаркл, — пробормотала я. Я на мгновенье стиснула челюсти, расширяя изумрудный купол в прозрачный зонт над собой. — У вас есть какой-нибудь совет, который вы извлекли не из чтения книг?

— Вы тогда говорите не с той пони, — сказала она, почти усмехаясь. — Мой опыт в ухаживании, пожалуй, столь же глубок, как и мой опыт в… ой, даже не знаю… в уличном хоккее. Хихи.

Она слегка покраснела, а ее фиолетовые глаза очаровательно оглядывали пол, ища выход из этой темы.

— К тому же, моя голова сейчас несколько не тем занята. Как раз перед тем, как вы пришли, я готовила речь для встречи с Принцессой Селестией на Гала через две недели.

— О. Извините, — купол надо мной начал шататься и распадаться. — Я, очевидно, пришла в неподходящее время…

— Н-нет! Все нормально! — она замахала копытами и заулыбалась, чтобы унять мои беспокойства. — Я рада время от времени потренировать кого-нибудь в магии. К тому же…

Она описала глазами круг, усмехаясь про себя.

— Принцесса Селестия всегда мне повторяет в своих письмах, что мне время от времени нужно брать перерывы. И если я чего-то хочу доказать ей, когда мы снова встретимся, так это то, что я очень многое узнала за прошедший год.

— Я нисколько не сомневаюсь, что у вас много чего есть рассказать ей о себе, — сказала я с улыбкой. — И вашим друзьям тоже.

— Хихи… Возможно, так и есть, — она прочистила горло и снова пошла вокруг меня, наблюдая за тем, как я перестраиваю купол. — Он только дарит вам цветы и больше ничего?

— А?

— Тот жеребец, о котором вы говорите, — пояснила Твайлайт, подмигнув. — Вы говорили, что он дает вам каждое утро тюльпан. Я, быть может, и не эксперт по части романтики, но в этом есть какая-то настойчивость, как считаете? Хихи… Когда парни отдаются какому-то одному действию — это знак.

— Знак чего?

— Вы, очевидно, достаточно много значите для жеребца, чтобы он исполнял один и тот же жест на регулярной основе. Если, конечно, он не забывчив как золотая рыбка… о, погодите… — лицо Твайлайт очаровательно наморщилось. — Этот миф вроде как был развенчан… или нет?

— Я… эм… — я нервно улыбнулась. — Я бы не слишком много на это ставила.

— На что, на золотую рыбку?

— Нет, я имею в виду… эм… — я вздохнула. — Неважно.

— Короче говоря, я считаю, что это совершенно нормально — быть влюбленной в ваши годы, — сказала Твайлайт, нежно улыбаясь мне. — Особенно хорошо, когда цель такого увлечения взаимно заинтересована в вас.

— Вы… В-вы правда считаете, что так и есть? — заикаясь, выдавила я.

Она продолжала болтать:

— На самом деле, большинство кобыл в вашем возрасте и в наши дни вам позавидует. В конце концов, после Великого Нашествия Перевертышей в Раннюю Классическую Эру наш генофонд так до конца и не был восстановлен. В Эквестрии по-прежнему рождается только один мальчик на пять девочек. Если вы активно искали себе особого пони, и кто-то подходящий оказался прямо здесь, перед вами, то это практически преступление не постараться завести отношения! Эм… метафорически говоря, конечно.

— Но… — я закусила губу. Я уже в смертном страхе боялась числа минут, оставшихся этой беседе, прежде чем она, равно как и тысячи до нее, испарится в забвение, и я останусь наедине со своими мыслями и тенями. — Что если мне не… нет возможности искать особого пони?

Я сглотнула, и изумрудный щит надо мной едва заметно задрожал.

— Что, если я просто не могу себе это позволить?

— Шшш… Сосредоточьтесь… — Твайлайт встала передо мной и осторожно коснулась моих плеч.

Я вздохнула. Я сделала глубокий вдох. Я пристально взглянула в лицо своей подруги детства.

Она, мой якорь в этой реальности, смотрела неотрывно в ответ, улыбаясь.

— Печален будет тот день, когда мы убедим себя, что не можем позволить себе то, что только делает нас счастливее.

Ее невинность грела мне сердце, хотя я уже ожидала приступ сожаления, что последует за этим. Я заговорила прежде, чем мысли унесут меня столь далеко:

— Что, если это как бумажная луна?[38] Как я пойму, что оно стоит того, чтобы найти возможность для этого?

— Ну, если бы я была на вашем месте, и хотела бы преследовать что-нибудь… ну… что угодно… — Твайлайт откинулась назад и постучала по подбородку, размышляя вслух: — Я бы подошла к этому по-научному.

Я изобразила недоумение:

— По-научному?

— Я бы проделала целую кучу наблюдений.

Я хотела сказать Твайлайт, что я наблюдала. Я хотела рассказать ей, что в последнее время моя жизнь и не была ничем, кроме как постоянным наблюдением. Но как я могу это сделать, не показавшись ей абсолютной слюнтяйкой, жалкой мечтательницей, глупой кобылкой со сверкающими глазами?

К тому же, как ученая кобыла может понять? Нет никакой возможности для меня влить в нее понимание того всплеска восторга, того трепета сердца при звуке его голоса, каждый раз, едва я его заслышу. Каждое утро я ожидаю, что он проигнорирует меня. И каждое утро, к моей неизмеримой радости, я разочаровываюсь в этом ожидании. Я, быть может, невидима для исторических книг, но я реальна, как воздух. Он вдыхает меня, и затем выдыхает бессмертные слова:

— Доброго утра тебе, ангел.

— Правда шоли? — воскликнула Эпплджек, вскинув в тени своей шляпы бровь. — Он вас зовет ангелом?

— Эм… Д-да, — нервно подтвердила я, не прерывая высаживание семян в грядку перед моей хижиной. — А затем он дает мне цветок.

— Шо, типа розу?

— Тюльпан, на самом деле.

— Тюльпан?

— Эм… Д-да? — дело из-за моей суеты начало валиться из копыт. Она потянулась ко мне и направила мои копыта, чтобы я смогла тщательно уложить семена по отдельности во вспаханную землю. Я поблагодарила ее кивком и продолжила: — Это… Это разве плохо?

— Ну, эт весьма характерно, — она смахнула несколько золотых локонов, выбивающихся из-под шляпы, и откинулась на стоящую рядом тележку с яблочными корзинами. — По большей части жеребцам нравится дарить розы, когда они заигрывают для знакомства.

— Значит, вы считаете, что это оно и есть? — я кратко нахмурилась. — Заигрывание для знакомства?

— Вы хотите мой совет или шо? — ухмыльнулась она. — Он вас прикармливает, барышня. Старейший приемчик, как по учебнику.

— По учебнику, который вы прочитали от корки до корки, как я понимаю.

— Если вы тут собираетесь сомневаться в моем опыте, то я вот шо скажу: эт поля, с которых вам урожай собирать не стоит.

— Почему же, мисс Эпплджек?

Она застонала и поправила шляпу.

— Потому шо… — она раздула ноздри от воспоминаний. — В первый же раз, когда я когда-либо привлекла к себе внимание жеребца, я… ммффммффммгх…

Я прервалась и сощурилась, глядя на нее.

— Простите, что вы сказали?

— Ннхх… Я… — ее слова вновь сплавились в неразборчивое бормотание.

— Эпплджек, я знаю, что вы только-только встретили меня, но я музыкант. Глупо ожидать от меня музыки, если еще нет даже слов.

— Я сказала, я пнула его так, шо он сел на задницу!

Я не поверила услышанному.

— Вы лягнули его и сбили с ног?

— Это была спонтанная реакция! — воскликнула Эпплджек, размахивая передними копытами, чтобы подчеркнуть свои слова. — Он приперся прямиком на мою семейную ферму, когда мы сажали свежие семена, и у него хватило духу обернуть меня ногой и шептать мне на ухо! Ему реально круто повезло, шо это я прокатила его лицом по земле! Если бы до него добрался Биг Мак, то он бы вообще без зада остался, не отделался бы только тем, шо не мог неделю на нем сидеть!

— Хихихихи…

Она на мгновенье нахмурилась сердито на меня.

— Эт несмешно! Жеребец этот — горячо дышащий вредитель безо всякого уважения к кобылам, или к личному пространству, если на то пошло!

— И как же это относится к моей ситуации? — я улыбнулась, подняв на нее взгляд, и не прекращая в то же время высаживать семена. — Жеребец, которого я описала, — идеальный джентельпони. Его самый страшный грех в том, что он, сделав мне комплимент, тут же возвращается к работе, будто ничего и не произошло.

— Хмммф… — вздохнула Эпплджек, и, отвлеченно отряхивая шляпу, заговорила: — Вы правы, наверн. Кажись, не каждый жеребец в мире заслуживает того, шоб ему отрезали пятую ногу…

— Вот, это совсем другое дело.

— Но им стоит время от времени удерживать ее в узде, — проворчала она.

— Оооо… мисс Эпплджек…

Она вздохнула, затем мягко подошла ко мне, улыбаясь:

— Послушайте, мисс Хартстрингс, дорогая, — она села рядом со мной и, взяв семена, принялась высаживать их так, чтобы я смогла видеть процесс вблизи. — Я не собиралась создавать у вас неверное впечатление. Всякий пони танцует под разную музыку. Я думаю, вы сами об этом прекрасно знаете. А я?

Она помолчала немного.

— Я уверена, шо придет когда-нибудь день, когда я сменю таскание плуга на качание люльки, но это время еще пока далеко. И совершенно честно вам говорю, я так лихо занята работой по ферме, шо я едва ли даже об этом как-то задумываюсь. Да шо там, блин, я по уши погрузилась на эту неделю в то, шоб заготовить довольно яблок для пробного стола на Гала, шо будет через дюжину дней.

— Извините, — сказала я. — И вот я вас прерываю…

— Даже не парьтесь об этом! — сказала она резким, несмотря на улыбку, голосом. — Я бы не была пони, на которую вся деревня надеется, если бы не подавала копыто… или ухо… незнакомцам.

Она прокашлялась и сказала:

— Но вот по части встречи того особого пони, я прост не гожусь давать кому-то советы, с учетом того, шо я сама не собираюсь осесть с семьей, пока не расставлю все свои яблоки как надо… хех… мягко говоря.

— Но если бы вы знали, что пони в вас влюблен… — я поморщилась. — Если бы думали, что этот пони, возможно, очарован вами, польстило бы это вам?

— Ну…

— Не хотели бы вы узнать о нем больше, даже если только для того, чтобы просто удовлетворить любопытство?

— Возможно, — пожала плечами Эпплджек. — В самом деле, это зависит от того, чего этот жеребец от меня хочет. Эт реально до слез жалко, шо они в итоге хотят только одного… хех… и эт не лягание яблонь.

Я поерзала, опустив глаза на проселочную дорожку перед моей хижиной.

— Только… только вот как это определить?

— Мисс Хартстрингс, если бы вы спросили обо мне любого пони в городе, они бы рассказали бы вам кое-шо о моей брутальной честности, — она улыбнулась, будто сияя от гордости. — Если вам реально так крышу срывает от красивого жеребца, шо на вас заглядывается, то вам надо просто быть прямолинейной.

— Что вы имеете в виду?

— Вам над подойти к нему и прямиком спросить, прямо в лицо, шо он этим хочет сказать!

Я вошла прямиком в город одним ранним утром как раз для этого, но Морнинг Дью меня не поприветствовал. Я не могла решить — чувствовать ли сокрушительную печаль или же облегчение. Тем не менее, мне не пришлось размышлять на эту тему слишком долго. Вскоре я услышала его голос на северных окраинах города, равно как и множества других.

Заинтересовавшись, я зашла за угол общего магазина и оглядела полянку. Там, на фоне, несколько пони-строителей в оранжевых одеждах долбили беспорядочно молотами и стамесками заброшенный отель. Перед этой шумной сценой, в свете утреннего солнца, подобном театральным софитам, стояла группа молодых пони. В центре этой компании находились две знакомые души со знакомыми голосами, что нежно касались друг друга носами под взглядами своих общих друзей.

— Ну, давай посмотрим! — воскликнул Тандерлейн. Стоящие рядом с ним Блоссомфорс и два других пегаса тянули шеи, чтобы разглядеть получше. — Дай нам посмотреть, что окончательно решило вопрос!

Карамель посмотрел на Винд Вистлер. Винд Вистлер покраснела в ответ. Она спрятала улыбку в гриве Карамеля и слепо подняла в воздух левое копыто. Калейдоскопическое сияние сверкающих бликов умастило маленькую группку друзей. Конечность Винд Вистлер обвивала лента усеянная алмазами.

— Ооооооооооо! — проворковала Блоссомфорс. — Просто фантастика!

— Ага! — кивнула Флиттер с сияющими глазами. — Это самый ослепительный браслет, который я когда-либо видела!

— Очень хорошая находка, Карамель, — сказал с улыбкой Морнинг Дью.

Тандерлейн прищурился:

— Как ты вообще смог его себе позволить, чувак?

— Тандер! — шикнула Блоссомфорс и шлепнула его крылом.

— Я серьезно!

— Ехех… — уши Карамеля прижались к голове, а копыта его нервно потерлись друг о друга. — Я… эм… я их выкопал самостоятельно.

— Выкопал, говоришь? — недоверчиво переспросил Морнинг Дью.

— Только пришлось по ходу дела сражаться с пятью алмазными псами.

— Правда, что ли, чувак?

Карамель закусил губу.

— Ладно, может только с тремя псами.

Винд Вистлер прокашлялась и приблизила к нему свое улыбающееся лицо.

— Ну, если интересно мое мнение — это самая романтичная штука, какую только в этой деревне кто-то сделал.

Клаудчейзер хихикнула:

— Значит вот это тебя убедило сказать «да»?

Винд Вистлер и Карамель посмотрели друг на друга. Разорвав долгий и глубокий взгляд глаза в глаза, они коснулись носами, а затем Винд Вистлер снова заговорила:

— На самом деле мы это планировали последние несколько месяцев.

— С тех самых пор, как стали Душами Солнцестояния на последнем Празднике Летнего Солнца.

— И мы решили завести собственное дело, — пояснила Винд Вистлер. — Доставка грузов.

— Правда? — глаза Морнинг Дью загорелись. — Похоже, фантастическая идея!

— Что я там слышу насчет свадебного дела? — произнес кобылий голос. Группа обернулась и увидела одного из строителей, идущих к ним от шумной территории у отеля. Стянув с головы шлем, она высвободила, встряхнувшись, длинный фонтан белоснежных волос своей гривы. Теперь там, среди них, стояла в высшей степени прекрасная кобыла, одетая в оранжевый рабочий костюм, подпоясанный бурыми ремнями с инструментами. Ее зеленые глаза отразили сверкающий браслет на ноге Винд Вистлер, а сама она криво ухмыльнулась: — Ну надож, шо творится. Карамель и Винди друг за друга выскочили, а? Как раз самое время!

— Это ведь не такой уж на самом деле и сюрприз, а, Амброзия? — спросила, краснея, Винд Вистлер.

— Девушка, — усмехнувшись, сказала Амброзия. — Я все вижу со своей верхотуры над городком. И я не видела, шоб ты там своими крыльями за последний год хоть раз махала, потомушт ты приклеена к шкуре Карамеля, и все такое!

— Они все это время были самой очаровательной парой во всем Понивилле! — сказала Флиттер, трепеща кончиками крыльев, оправдывая свое имя[39].

— Тебе все такими кажутся! — поддразнила ее Клаудчейзер.

— Эй, только потому, что у тебя не было жеребца целый год…

— Оо, ну вот теперь ты получишь!

— Девочки, сейчас такой прекрасный день, — укорил сестер Морнинг Дью. — Подождите с убийством друг друга до возвращения домой. В конце концов, это же… — внезапно Морнинг Дью покачнулся. Я с любопытством наблюдала издалека, как он на полуслове закрыл глаза и наклонился, обмякнув, на бок.

— Ой-ей, — Амброзия вытянула шею. Ее лицо мгновенно побледнело в беспокойстве, а затем тут же переплавилось в кривую ухмылку: — Ну вот, опять.

— Эй, Морнинг, — Тандерлейн слегка подтолкнул Морнинг Дью одним крылом. — Держись с нами, дружок.

Морнинг Дью вырвался из оцепенения. Его глаза заморгали, пока не открылись окончательно снова.

— Кхм. Ехехехех… пожалуйста извините меня. Я просто рад услышать хорошие новости.

— Мы видим, — сказала, подмигнув, Амброзия. Она оглянулась на ласкающуюся носами пару. — Я думаю, это замечательно. У нас, у пони, есть какой-нибудь шанс посмотреть на вашу свадьбу?

— Церемония будет через полтора месяца, — сказал Карамель. — Не будет ничего слишком яркого. Мы снимем на день приемный зал Ратуши.

— Приглашен весь город!

— Хехехе… Да… — Карамель сделал глубокий вдох. — Я с трудом могу поверить, что это на самом деле происходит. Несколько месяцев назад я был практически убежден, что мне придется покинуть Понивилль, чтобы начать новую жизнь.

— Забавно, что судьбой куда чаще правит любовь, чем наоборот, — отметил Морнинг Дью.

— Фу… Зачем так пересаливать-то? — заикающийся голос Амброзии слегка надломился.

— Я серьезно, Амбер! — взмахнул копытом Морнинг Дью. — Сама посмотри! Разве ты видела когда-нибудь пару счастливее?

— На самом деле, видела! — жизнерадостно улыбнулась ему она. — Мои старики не балансы сводили, когда меня и моих младших братьев делали, Морнинг.

— Фу, благая Селестия, — Тандерлейн закатил глаза, а Блоссомфорс захихикала. Я впервые обратила внимание на маленького жеребенка, стоящего рядом с Тандерлейном. Он моргал в невинной растерянности, пока взрослые вокруг него общались и смеялись.

— Ну, мы шли в Сахарный Уголок, чтоб отметить, — сказала Винд Вистлер. — Все пони, конечно же, приглашены.

— Мы будем говорить о свадьбе и об этом доставочном бизнесе, который мы запланировали! — воскликнул Карамель, возбужденно сияя своими сапфировыми глазами.

— Я к вам, дорогие пони, попозже присоединюсь, — сказал Морнинг Дью. — Я не могу просто так взять и оставить работу, которая у меня еще осталась.

— То ж самое и у меня, народ, — добавила Аброзия. — К тому ж, я целый день провела среди опилок и потных рабочих. Я только провоняю такое прекрасное местечко, как Уголок.

— Хех, я почему-то в этом сильно сомневаюсь, Амбер, — сказала Блоссомфорс. Она посмотрела на других. — Ну, так чего же мы ждем?

Винд Вистлер хихикнула.

— Пошли, пони! — она и Карамель первыми пошли прочь, бок о бок. Клаудчейзер и Флиттер пошли следом. Тандерлейн и Блоссомфорс вскоре двинулись позади. Только одна фигура медлила на месте.

Это был жеребенок, крохотный пегас. Внезапно я узнала его как младшего брата Тандерлейна. Как там, еще раз, его имя? Тремор? Квейк? Бумер?[40] Его лицо не выражало ничего, пока вдруг не погрустнело. Я заметила печальный взгляд, брошенный в сторону, в которую ни один другой пони не смотрел все это время. С тщательно выверенной осторожностью хорошо натренированного наблюдателя я проследила его взгляд, устремленный в понивилльские дали.

Мишенью этого взгляда был небольшой участок травы, где три юных пони устроили себе пикник. Они все были одного возраста с жеребенком, столь же чудесные и невинные. Это трио едва ли можно было назвать редким зрелищем в окрестностях центра Понивилля. Скуталу, конечно же, я узнала мгновенно. Других двух кобылок я тоже видела раньше. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы обработать увиденное, но вскоре я определила их как сестер Эпплджек и Рарити соответственно.

Троица меткоискателей выводили разнообразные рисунки и записи на листе бумаги. Без сомнения — безбашенный список идей для экспериментов в охоте за талантами. Скуталу что-то сказала, и сестра Эпплджек захихикала. Младшая сестра Рарити отреагировала иначе, вдруг запев в лицо Скуталу песенку-дразнилку, которая, впрочем, тут же была прервана, когда оранжевая пегаска сшибла единорожку, прижав к земле и захихикав.

Брат Тандерлейна смотрел, моргая, издалека. Вздох сорвался с его губ, вздох неожиданно для, как мне показалось, жеребенка его возраста, мрачный и полный одиночества. Я обратила внимание на то, как его крохотные крылья опали по бокам, так что я, еще раз бросив взгляд сначала на него, потом на кобылок вдали, вывела внезапную связь, что поставила меня перед выбором: посмеяться над ситуацией или посочувствовать ему. Возможно, лучше и то, и другое.

— Рамбл? Ты что, не слышал?! — бухнул вдалеке голос Тандерлейна. — Мы идем в Сахарный Уголок!

— Но… Но я же только… — пропищал Рамбл тоненьким голоском.

— Пошли, мелюзга! Только попробуй со мной тормозить. Папа сказал, что я за тобой должен приглядывать!

Рамбл повесил голову, чуть ли не касаясь ею земли. Его крылья дернулись в последний раз, и он пошел твердо, хоть и медленно, прочь от того, на что он так печально глядел, присоединяясь, в итоге, к своему брату и его друзьям в их пути по городку.

Голос Морнинг Дью, как всегда, вырвал меня из молчаливого наблюдения.

— Ну, это определенно хорошие новости. Очень долгое время я почти что волновался за Карамеля, — он повернулся и улыбнулся Амброзии. — Поразительно, насколько к лучшему повернулись его с Винд Вистлер жизни.

— И куда более странные вещи творились тут в городке, — кивнула Амброзия. Она нахлобучила свой шлем обратно на голову. — Но не дождешься, жаловаться я не собираюсь.

Она обернулась к жеребцу и улыбнулась ему:

— А шо, Морнинг, ты, случаем, там не ревнуешь, а?

— Хммм? Ты о чем это вообще, Амбер? — ухмыльнулся он.

Она хихикнула, предавая свою суровую внешность, созданную рабочей униформой.

— Ты всегда мне казался эдаким малость романтиком, со всеми этими твоими цветочками и прочим, — подмигнула она.

— Судя по тому, как ты кудахчешь о Карамель с Винди, — ее челюсть слегка напряглась. — Я так понимаю, ты сам хочешь однажды остепениться.

— Хех… — Морнинг кратко копнул копытом землю. — Я сомневаюсь, что подобное случится когда-нибудь в ближайшее время.

— И почему самые замечательные пони всегда женаты на своей работе?

— Дело не в этом, Амбер, — вздохнул Морнинг Дью. Он обернулся кругом, быстро оглядывая деревню с непоколебимо каменным, пусть и на краткий срок, выражением лица. — Думаю, я еще просто не встретил свою особую пони…

Его взгляд наткнулся на меня, но, в то же время, нет. Едва до моих ушей дошли эти слова, я исчезла, прячась, как преступник, за скрывающим меня от его взгляда углом дома. Я чувствовала, как мое дыхание сорвалось на жалкие краткие глотки воздуха. В глотке завязался узел, грудь моя разрывалась, как ломающийся пополам дирижабль. Я теребила рукава толстовки. Если бы я только могла спрятать все свое тело в своей куртке, я бы непременно так бы и поступила.

Что со мной не так? Почему даже самая мелочь, которую он говорит, так много для меня значит? Почему я возбуждена, очарована, перепугана и загипнотизирована каждым малейшим движением его глаз? Я же выше этого. Я — уважающая себя взрослая пони, музыкант, художник, ученый.

И все равно, я хихикала. Дрожь терзала мои ноги. Смертельные нити проклятья Найтмэр Мун вились по моему организму, но я все равно улыбалась. Я была наэлектризована, я парила, как безумная пони, по центру Понивилля, подожженная звучанием имени, голоса, и одной мечтой за другой… каждая из которых как минимум вполовину столь же розова, как, должно быть, розовы были мои пылающие щеки.

Мы все чего-то ищем в жизни. Я искала ответ на тайну элегий, ну или я так давно уже в этом уверилась. Мне пришла мысль, что незаметно для себя я искала нечто большее, нечто, что я преследовала с того самого дня, в который я родилась, задолго до того, как проклятье заперло меня в Понивилле. Одна только мысль, что, возможно, всего лишь возможно, жеребец, такой, как Морнинг Дью, тоже ищет того же самого, чтобы… или той же самой…

Нет. Я не могу позволить себе даже думать о чем-то столь глупом и мечтательном. У меня — обстоятельства, с которыми мне необходимо разобраться. Меня еще ждет побег из магической тюрьмы, в которую я заключена. Только это имеет значение. Только это и должно иметь значение. Мне надо прекратить предаваться такой… такой… такой очаровательно счастливой глупости. Какую жизнь я смогу завоевать себе, если я не делаю и шага вперед?

Я устала, выдохлась, у меня кружилась голова. Я осознала, сколь же сильно я утомилась от бега на месте, вызванного дающей надежду, но притом совершенно иллюзорной идеей «движения вперед». Все теряло всякий смысл, едва мое сердце начинало стремительно биться, как оно билось, подстегиваемое далекими отголосками слов Морнинг Дью. Мне нужно было прийти в себя. Мне необходимо было отвлечь себя. Мне необходимо было бросить себя в компанию какого-нибудь пони, кто в миллион раз больше был бы предрасположен к безумию и самообману, чем я, только для того лишь, чтобы я, в сравнении, смогла бы пробудить в себе разум.

— И все пони увидят мои платья и будут поражены моим мастерством и изяществом, и мы будем на слуху у всего Кантерлота! — Рарити впадала в неистовый экстаз уже на середине своей драматического восклицания. Она сидела на табурете напротив меня, наполовину перешитый плащ лежал перекинутый через ее колени, а ее голос звенел среди шикарных просторов Бутика Карусель. — Мы будем на балу центром внимания, все шестеро! Даже сама Принцесса Селестия, бессмертная, не ведающая границ времени, вечно будет помнить ночь, в которую мы принесли красоту и сияние ее обыденному Гала!

Я слушала ее, улыбаясь, положив подбородок на пару копыт. Мои уши счастливо прядали, впитывая звуки ее волшебных мечтаний. На самом деле, этот плащ, что я принесла для перекройки, был просто предлогом для… для этого. Мне это было крайне необходимо: отвлечение, сон во сне, пусть даже и сон ее. Долгожданная передышка от моего.

— Яркое платье Пинки Пай заразит пони вокруг нас ее уникальной прыгучестью и жеребячьим энтузиазмом! Ансамбль Эпплджек демонстрирует класс, так что, безусловно, оно поможет ей продавать бессчетные яблоки из своего запаса! Одеяние Рейнбоу Дэш вскружит голову Вондерболтам! Платье Твайлайт наполнит ее наставницу гордостью! И, о благие небеса, я и не говорю даже о моем шедевре, о платье Флаттершай!

Теплое дыхание срывалось с моих губ, пока я слушала ее сентиментальные излияния по поводу каждого платья, что она сделала к грядущему Гала… Я разглядывала Рарити и, внезапно, казалось, я глядела уже не на нее. Я видела Винд Вистлер, стоящую посреди городской Ратуши, через час после того, как молодая пара произнесла свои клятвы. Она была одета в белоснежное одеяние из чистого атласа, и Карамель купался в ее красоте. Молодожены танцевали вместе, касались друг друга носами под взглядами окружавших их гостей, что аплодировали им и, в итоге, сами присоединились к мягким движениям копыт по залу. Я была среди них, стоя в одиночестве меж теней. Мгновенья отмеряли мои печальные вздохи, пока я не услышала осторожный цокот копыт, приближающийся ко мне. Я подняла взгляд и мгновенно весь воздух вырвался разом из моих легких. Передо мной стоял Морнинг Дью. Свет свадебного приема окутал его мягким янтарным сиянием, подсвечивая шелковый блеск его девственно чистой золотой шкурки. Он улыбнулся и протянул мне копыто. Он в самом деле хочет со мной танцевать? Я была абсолютной ему незнакомкой; таковой я и буду всегда. Я должна была ему отказать, но какая-то вселенская сила потянула мое копыто к его, заставляя принять его приглашение, воспламеняя мне сердце мыслью о том, что я, возможно, буду с ним танцевать, бок о бок, ухо к уху, и у меня наконец-то появится шанс еще раз услышать, как он зовет меня ангелом, только на этот раз так близко ко мне… и так близко к моему бьющемуся сердцу…

— И потом, когда ночь оживет в сиянии звезд и звуках музыки, я наконец-то смогу встретить… его! — голос Рарити пробился сквозь облако моих мечтаний.

Я вырвалась из него с широко распахнутыми глазами. Теплая улыбка одного жеребца мелькнула в краткий миг, пока веки были закрыты.

— А что с ним?! Я… эм… — я сглотнула и улыбнулась тревожно. — Кто?

Рарити сощурилась неловко на меня. Казалось, будто обе мы пробудили друг друга от каких-то всепоглощающих чар.

— Что-то… не так, моя дорогая?

— Эм… нет, — я прочистила горло и нервно поерзала на табурете. — С чего вы решили, что какой-то пони — утренняя роса?[41] Эммм… Т-т-то есть… — в смятении, я помотала краснеющей головой и сделала глубокий вдох. — Вы… эм… вы что-то говорили по поводу ночи, «ожившей в сиянии звезд и звуках музыки»?

— Мммммм… да, — глаза Рарити засияли не только отраженным полуденным светом, льющимся из окружающих окон. Ее бледные черты плавились в жаре глубокого розового сияния, расцветающего на ее щеках. — Я это себе столь ярко теперь представляю… Я пойду по натертым полам королевского дворца, незнакомка в глазах всех пони и, при этом, — великолепное зрелище для всех и каждого, благодаря моему ошеломительному платью. Все будут задаваться вопросом, как же простая кобыла из Понивилля оказалась одета столь изысканно, что будит зависть у элиты из элит и самых царственных пони. А потом он увидит меня и его сердце воспламенит любопытство и восхищение. Он обязательно захочет узнать, кто эта особая пони. Он оставит свою царственную свиту, только лишь для того чтобы пройти по дворцу в одиночку, и поднять мое копыто к своим губам для поцелуя. А затем он пригласит меня на танец, только для того, чтобы я могла благословить его своим присутствием…

— Вы… — я сощурилась, глядя на нее неотрывно. — Вы надеетесь привлечь внимание эквестрийского принца?

— Ну, я совершенно определенно не собираюсь соблазнять замкового садовника, дорогая, — она издала легкомысленный смешок.

Бывают времена в жизни, когда абсолютно оправданно захихикать как пони, что только что вышла от стоматолога.

В ответ Рарити только закатила глаза.

— Хммф! Неужели это правда самая постыдная фантазия, за которую только может держаться кобыла моего возраста?

— Кхм, — я наконец-то пришла в себя после неудержимого приступа глупого хихиканья. — Ну, это определенно… фантастично…

— Если позволите мне сказать, мисс… мисс…

— Хартстрингс.

— Мне жалко пони, которые окончательно выросли, — сказала она. — Правда.

Она вела иголку телекинезом сквозь плащ, зашивая мелкие дырочки, оставшиеся в ткани.

— Мы — сумма наших мечтаний. Некоторые из нас, те, кто в душе своей художники, даже определяются ими полностью. Что есть жизнь, если не холст, достойный раскраски столькими цветами, сколько мы осмелимся на него нанести?

Я улыбнулась.

— Вас ожидает самая волшебная ночь вашей жизни буквально за соседним углом, мисс Рарити, — сказала я. — Едва ли это постыдно — потакать своей мечте, что внезапно получила шанс на воплощение.

— Потакать мечте никогда не постыдно, моя дорогая, — сказала она, подмигнув. — Никогда, пока мы можем позволить себе питать фантазию теми участками реальности, которых мы заслуживаем. Только судьба знает, кого я встречу на Гала, а кого нет, но я определенно не упущу, даже на секунду, из вида то, чего я ожидала с тех времен, когда была крохотной кобылкой.

— И эта крохотная кобылка хотела стать принцессой через замужье? — спросила я.

Рарити беззаботно рассмеялась.

— Мисс Хартстрингс, я не сомневаюсь, у вас тоже были свои яркие мечты, когда вы были маленькой кобылкой!

Я пожала плечами.

— Стать ведущим музыкантом Кантерлотского Симфонического Оркестра, например.

— Не пытайтесь обмануть меня больше, чем пытаетесь обмануть себя, дорогая, — Рарити наклонилась ближе и обратилась своим молящим взглядом к более нежным участкам моей души. — Определенно, где-то там, в вашем эрудированном уме, теплится по-прежнему не воплотившаяся романтическая мечта.

— Романтическая… мечта?

— Ммммхмммм. Да. Образ, фантазия, стремление, что больше и прелестней, чем жизнь в том виде, в котором вы ее, как вам кажется, сейчас представляете.

Он улыбается мне. Он дарит мне цветок. Я — его драгоценный ангел, и он напоминает мне об этом. Меня тянет сказать ему, что если я его ангел, то я потеряла крылья многие годы тому назад. Ни один прелестный серафим не должен быть навечно заперт на этой земле, в бессчетных лигах от дома. И до тех пор, пока он не посмотрит на меня с грустным выражением лица, я не осознаю, что я бормочу вслух. Я извиняюсь и пытаюсь уйти. Он удерживает меня на месте. Он настаивает, чтобы я объяснила, что я имела в виду. Ему любопытно. Я важна для него, и ему важно знать, что терзает мой дух.

И потому я рассказываю ему. Мы идем на прогулку по лесу, где наш разговор расцветает. Я прикидываюсь, что мне интересна погода, солнечный свет, жизнь, сияющая вокруг нас везде; все, что угодно, что попадается моему взгляду. Его голубые глаза умоляют меня со всем своим великолепием, не уступающем его улыбке, и вот, я рассказываю ему все. Я рассказываю ему обо всем: о проклятье, о холодной дрожи, что обрушивается на меня регулярно, о днях, что я провожу в одиночестве в океане счастливых душ, что топит меня с не меньшей силой, чем меня вдохновляет.

И он понимает. Я абсолютно поражена. Как он может это понять? Может, он прикидывается только для того, чтобы облегчить мою боль? Но нет, он понимает. И он объясняет. Нежно взяв мои копыта в свои, он смотрит мне в глаза и делится своими мыслями. Ангел с обрезанными крыльями ищет другой способ летать. Неудивительно, что я всегда пытаюсь создать песню: я стараюсь вновь поймать тот ветер, что навечно утерян для меня. Если бы он мог, он стал бы этим ветром, и отнес бы меня в куда более светлые, теплые и счастливые земли. Глядя в его глаза, окна в душу, что жаждет поглотить и развеять мои скорби, я вдруг обнаруживаю, что нет больше у меня сил на сомнения. Если холод проклятья наконец прикончит меня посреди леса, то в его объятьях я смогу умереть без печали. Ибо я знаю, что он похоронит меня с тем же уважением и пониманием, что я все это множество месяцев пыталась привлечь к себе у рассеянных призраков, что окружают меня.

И потому я говорю ему, что написать на этой могиле. Я называю ему свое имя, так, как не называла ни одному пони до него. Я преподношу его ему. Я вливаю его ему в уши, моим дыханием в качестве сосуда, и моими слезами в качестве раствора, и он ловит каждую каплю, добавляя в тот же резервуар, откуда он черпает воду для взращивания самых прекрасных и ярких вещей, которые только знала эта деревня.

Прежде чем я успеваю осознать, приходит вечер. Я не знаю, сколько времени нам осталось, прежде чем луна разобьет красоту момента. Я не знаю, сколько шагов нам потребуется на пути к Понивиллю, по которому я его провожаю, чтобы сказать ему слова горького прощания. Все, что я знаю, — это то, что моя хижина стоит за поворотом дороги, и я не хочу встретить ледяной, темный взор ночи в одиночку. Только не снова. Я скорее умру.

А потому я нахожу предлог: что-то насчет того, чтоб показать ему музыкальную композицию, над которой я работала в заточении хижины. К моему шоку, ему на самом деле интересно. Это пугает, на самом деле. Я должна быть напугана. Цокот моих копыт ускоряется, но вместо побега от него, я веду его в дом, в мой дом. Едва войдя внутрь, он сразу же оказывается очарован изобилием музыкальных инструментов, висящих на стенах. Его улыбка восхищения разгорается в янтарном сиянии, как искусственный восход. Можно сказать, по волшебству я уже успела разжечь камин. Не то чтобы мне на самом деле холодно. Я потею под толстовкой. Мне стоило бы скинуть эту глупую тряпку. Я осознаю, что если бы я попросила его, джентельпони скорее всего бы послушался меня. И оттого я потею еще больше.

Он замечает. Конечно же, он замечает. Он замечает все. Как еще он может высаживать и растить красоту в самых скрытных уголках этих земель? Он идет ко мне через хижину. Наши копыта не соприкасаются. Мы оба стоим на гребне чего-то столь прекрасно опасного, и при этом он знает, что некоторые вещи должны сохранять свою сакральность, пока я не предпочту первой навести мост. Я стою там, дрожа, в каких-то дюймах от его обеспокоенного лица. Я осознаю, что лучшие мосты в истории, что были возведены самыми искусными архитекторами, попросту рушатся только лишь для того, чтобы показать, где в действительности пролегают овраги и сколь они глубоки.

В горьком единстве слезы вдруг потекли между нами водопадом. Слишком много печальных симфоний игралось в этой хижине, в одиночестве, когда гаснет свет и единственный огонь, что еще светит, — это боль в моем разрушающемся сердце. Не существует числа, которым можно сосчитать ночи, что я провела, сжавшись в клубок в этом самом месте, убаюканная мелодией собственного плача. Я просыпаюсь по утрам, целенаправленно забывая об этом. Я даже почти не пишу об этом в дневнике. Какой в этом смысл? Все пони печальны. Все пони одиноки. Я просто никогда не думала, ни разу за целую вечность, что я буду одной из этих жалких созданий и, одновременно, единственным существом, способным с этим бороться. Храбрые солдаты и воины прошлых веков умирали в кошмарной агонии. Но, по крайней мере, у них были песни их товарищей, что воспевали их храбрость в последующие столетия. Когда умру я, погребальная песнь, что последует, развеется вместе со мной, и все, что останется от моей мелодии, — только пустое пространство, бессердечно брошенное в краткие мгновенья между вдохами незнакомцев.

Пока я не утерла слезы из своих глаз рукавом, я не видела лица, что приближалось ко мне. Только сейчас я осознаю, что каждая мысль, что пробежала в моей голове, была произнесена вслух. Я хочу закричать в расстройстве, но он заглушает меня шепотом. Он касается меня носом. В первый раз в своей жизни, я наконец-то ощутила его мягкую и шелковистую, золотистую шкурку. Он относится ко мне так, будто я в сотни раз бесценнее, чем я когда-либо буду на самом деле. Он не дарит мне ни нежных слов, ни пафосных речей, ни никчемных попыток утешения. Все, что он говорит, — это мое имя, раз за разом, как его копыто обычно сажает семена жизни в безразличную почву. И вот тогда я, наконец, лишаюсь сил.

Он ловит меня. Он держит меня. Я пытаюсь сказать ему, что я ничего другого и не желаю: только чтобы меня держали, ласкали, чтобы мое существование и ценность признали бесконечными объятьями. Тем не менее, я плачу слишком сильно, чтобы какие-то слова могли вырваться на свободу, сохранив свою внятность. Но, как оказалось, слова бессмысленны для него. В конце концов, он уже знает и так. Он понимает. Минуты сливаются в часы, и мы лежим вместе у камина; он просто держит меня в объятьях, изгоняя прочь проклятый холод ночи своим теплом и шепчущим голосом. И я высвобождаю великое множество месяцев мук и тоски; я высвобождаю это, зная, что он поймает все, что я ему брошу. Его сердце — бассейн, что был с самого начала времен выстроен для нас двоих. Я знаю, что он это осознает, ибо неважно, сколь много я рыдаю и плачу — его улыбка никогда не уходит. Я хочу писать песни о нем вечность. Я хочу наполнить его уши не меньшим количеством красоты, чем он дарует мне прямо здесь и сейчас.

И потом я поднимаю взгляд и ахаю. Я вижу рассвет за окном. Ночь прошла, и холодная луна разбилась вдребезги, как дурной сон. Я чувствую, как несется мое сердце, готовое вырваться у меня из груди. Он спрашивает меня, что не так, но это еще не все. Когда он задает этот вопрос, он называет мое имя.

Он называет мое имя. Будь благословен Селестией, он называет мое имя. Он не забыл меня. Я по-прежнему что-то значу для него. Я по-прежнему существую. Я — нечто большее, чем просто дрожащее тело в его объятьях. Он знает мое имя, и я знаю, что я более не проклята, ибо я его, и он мой.

И тогда, когда уходят слезы, я сворачиваюсь под его боком. Я, возможно, даже смеюсь. Он смеется тоже, гладя мою гриву, как фарфоровую куклу в своих передних ногах. Утреннее солнце сияет сквозь окно. Это новое будущее, новая жизнь. Мне интересно, что же мне больше всего нравится в ней. Я решаю, что это его аромат, и я смеюсь вновь, только чтобы вновь почувствовать его запах, чтобы знать, что это все по-настоящему.

И это по-настоящему.

Я сделала глубокий вдох. Я посмотрела на Рарити, сидя напротив нее в бутике.

— Романтические мечты — они на то и есть, — в итоге тихо проговорила я. — Мечты, глупые сны.

Моя улыбка бесстрастна — необходимая дамба, ограждающая внутренние водохранилища, содержимым которых ни один пони не заслуживает быть затоплен.

— В жизни существует множество вершин, которых необходимо достичь. На редкую из них, как я убеждена, можно взобраться в одиночку.

— Хммммфф… — бросила мне знающий взгляд Рарити. — Какая трагедия.

Я моргнула, а потом посмотрела на нее, вскинув бровь.

— Что вы имеете в виду?

Она не отреагировала, опустив вместо этого внимательный взгляд на свое аккуратное шитье.

— Если отбросить несбыточные мечты, существует истина, в которую я издавна верю, мисс Хартстрингс.

— О да? И что же это за истина?

— Этот мир, в котором мы живем, он велик. Мир, что зачастую осаждается тревогами, болезнями и всевозможными разновидностями ужасающих чудовищ. Если подумаете об этом хорошенько, то поймете, что мы, эквестрийцы, поистине благословлены тем, что живем под ежедневным присмотром столь сиятельного аликорна, — она подняла на меня серьезный и внимательный взгляд. — В какой-то другой жизни, в каких-то других условиях, в которых мы не были бы столь тщательно защищены, как скоро бы мы потеряли все те хрупкие вещи, что мы, в нашем существовании, столь высоко ценим?

— Это… весьма глубоко, — сказала я и, не сдержавшись, усмехнулась.

— Да что вы говорите? — иронично ухмыльнулась Рарити. — Видимо, пони в городе создали у вас впечатление, что я неспособна на столь серьезные и глубокие мысли?

— Эм…

Она продолжила:

— Мы живем столь короткие, бледные жизни. И при этом… — она деликатно улыбнулась. — У нас есть силы для демонстрации такой безграничной красоты и изящества. Верно, существует множество других существ, что сияют ослепительно своими собственными особыми качествами. Грифоны владеют бесподобной статью. Драконы же, за всей своей неотесанной внешностью, демонстрируют великолепную, благородную архаичность. Но подумайте об этом, мисс Хартстрингс, есть ли в этом мире существа, что поистине более драгоценны, деликатны и изысканны, чем пони?

— Ну… — я пробежалась копытом по шее, пожимая плечами. — Полагаю, были времена, когда я в это верила, хоть и чувствовала себя из-за этого несколько низко…

— Ни к чему, — сказала она прямо. — Ибо здесь нечего стыдиться. Пони — это бриллианты в грязи этого мира, мисс Хартстрингс. Ибо при всех наших исторических ошибках и случайных грехах, мы всегда были не кем иным, кроме как слугами природы. И я убеждена, что мы принесли этой земле благословение, а не вред. Всему этому есть причина, и именно в это я верила всю свою жизнь, — она улыбнулась, а с губ ее сорвался теплый вздох. — И в то, что каждый пони создан только для одного: каждый пони создан быть любимым. Как нежная душа, сотворенная для подобной единственной благой цели может питать в себе что-нибудь, кроме благожелательности и доброты?

Я не смогла сдержать улыбку. Мое сердце затанцевало от подобной идеи.

— Это очаровательная мысль, если не сказать большего.

— И я намереваюсь в послеследующие выходные окончательно и бесповоротно вскружить себе голову на Гала, — сказала Рарити мечтательно вздохнув. — Очарую ли я для себя принца или нищего… хихихихи… я думаю, это не имеет никакого значения. Если я очарую его, и он будет обходиться со мной любя, как с леди, то я смогу единолично убедиться, сколь права оказалась моя вера, которую всю жизнь лелеяла больше всего.

Ее лицо вдруг поникло в холодной хмурой задумчивости.

— Только вот…

Я моргнула, глядя с любопытством.

— Только вот что?

— Нннхх… — простонала она и драматично пробежалась копытом по своему склонившемуся лбу. — Я не знаю Вселенский Вальс!

— Вселенский… Вальс?

— Самый традиционный танец, исполняемый оркестром на каждом Галопинг Гала с Раннего Классического периода по настоящий день! — надувшись, Рарити продолжила зашивать мой плащ, приближая его к идеалу. — Если я не смогу поучаствовать ни в одном бальном танце, то я просто умру!

— Вы этого боитесь? — я не могла не вытаращить на нее глаза. — Вы изо всех сил нацелились на то, чтобы завоевать сердце правящего принца, причем до такой степени, что он совершенно даже не обратит внимания на ваше обывательское происхождение... и при этом единственное, чего вы боитесь — это испортить классический танец?

— Хммф! — она задрала нос в небо. — Я сказала, что я намереваюсь воплотить в жизнь веру, что я лелеяла всю жизнь больше всего! Я не говорила, что хочу испортить все по ходу дела неуклюжестью и дурными манерами!

Я моргнула. Я фыркнула. Я захихикала. И только когда она сама присоединилась к моему смеху, я избавилась от угрызений совести, что мое веселье во мне пробудило.

Все пони созданы быть любимыми.

Это, определенно, мысль, которую сложно выкинуть из головы, даже если родом она из головы столь склонной к фантазиям, как у Рарити. Я пришла к ней с надеждой найти отвлечение от моих… отвлечений. Но визит этот дал противоположный эффект. Столь могучий, что я даже задумалась — неужто какая-то коварная часть моей души с самого начала подстроила эту причудливую встречу?

Я хотела верить в то, во что верила она. Я хотела быть такой вот дружелюбной пони, которая поддерживает свои идеалы вне зависимости от их смехотворности. Но я всегда была, за отсутствием более подходящего слова, практичной кобылкой. Часть меня всегда будет хихикать над Рарити и одновременно согласно кивать словам таких пони, как Эпплджек.

Было еще кое-что, о чем я не могла перестать размышлять. Эпплджек не просто умная, находчивая и работящая пони. Она восхитительная кобыла, куда более блистательная, чем, как мне кажется, она дозволяла самой себе считать себя. С учетом всех этих лет, что она провела, играя роль хребта, поддерживающего целостность и развитие Понивилля, меня поражает, что она не завоевала себе до сих пор десятков поклонников, что стучали бы в дверь ее фермерского дома каждый белый день.

Если отбросить в сторону забавные истории об огребших по заднице жеребцах, единственное, что мне приходит в голову по поводу того, что до сих пор удерживает Эпплджек от заведения семьи с каким-нибудь особым пони, так это то, что она, как и я, давно осознала истину, не менее бессмертную, чем истину Рарити, хоть и куда более осязаемую.

Дело, скорее, не в том, что пони созданы быть любимыми, а в том, что они созданы быть уважаемыми.

— Доброго тебе утра, ангел.

Я взяла у него тюльпан. Я, улыбаясь, повертела его перед собой в левитационной ауре. Раздув ноздри, я вновь ощутила аромат, который я чуяла только тогда, когда находилась рядом с ним. Что-то рванулось в глубине меня, как маленькая кобылка, пытающаяся вырваться из странной мятно-зеленой клетки, что выросла вокруг нее. На мгновенье я вновь убаюкала ее, исключительно чтобы наскрести немного решительности для того, что я собиралась сделать следом. Яркое сияние рассвета блистало на кронах деревьев северной окраины Понивилля, по которой разносился шум далекой стройки. И вот, стараясь перекричать рабочих, я спросила:

— Почему?

Его красивую улыбку на мгновенье затмило растерянное выражение. Я даже задалась вопросом: интересно, когда-нибудь хоть один жеребец в истории Эквестрии оказывался столь сокрушительно сражен более неожиданным вопросом?

— Простите? — заикаясь, спросил Морнинг Дью. Зрелище очаровательное настолько, что я чуть не забыла, о чем спрашивала.

Я прочистила горло и поглядела на него внимательно и спокойно, изо всех своих интеллектуальных сил направляя свои слова к цели:

— Почему я ангел? Хммм? — я сделала несколько глубоких вдохов. Только так я могла уберечь себя от падения без чувств, или, что гораздо правильнее, побега галопом в сторону ближайшего дома, чтобы разбить о него свою тупую голову. Что я делала? Зачем я разбивала что-то столь невероятно драгоценное? Мое имя всегда было Лира, не Эпплджек. Тем не менее, я продолжила: — Почему вы зовете случайную кобылу, совершенно вам незнакомую, чем-то столь лестным?

— Это… ну… — усмехнулся Морнинг Дью, нервно пробежавшись копытом по своей синей гриве. Из-за этого застенчивого жеста у него в волосах застряло несколько кусочков садовой земли. Я задумалась, замечает ли он все эти мелочи, что делают его чем-то столь удивительным, что даже пятна грязи неспособны разрушить.

— Потому что… эм… — он, наконец, сглотнул и обессиленно проговорил: — Вы напоминаете мне…

Он закусил губу, задержав дыхание.

— Кого? — спросила я, щурясь на него. — Другую пони?

— Нет, не пони, — сказал он твердо, что убедило меня в его честности. Мое сердце вздрагивало с каждым новым словом, что срывалось с его губ, словом, что я ни разу прежде не слышала от этого жеребца, но которое все равно несло аромат той же нежности, как и те, что он повторял мне до этого. — Это скорее такое чувство, воспоминание… хех…

Его краткий смешок был самым прекрасным звуком, исходившим когда-либо из его легких.

— Простите меня, мэм. Мне… мне не стоило вас ставить в такое неудобное положение…

— Нет! Нет, что вы!.. — я чуть не прокусила себе язык. Сглотнув, я понизила отчаянный тон моего голоса, сопровождая следующие несколько слов нежной улыбкой: — Не стоит извиняться. Мне… мне просто любопытно, вот и все. Это ведь очень красивый цветок, в конце концов.

— Он подходит к вашим глазам, — прямолинейность этой фразы ранила меня как нож. Я не ожидала такого, равно как и неожиданной твердости его взгляда после нее. — Очень гордый цвет — золотой. В природе мало вещей, что могут его имитировать.

Я инстинктивно моргнула, услышав это. Я внимательно уставилась на тюльпан в моем магическом захвате. Только в последнее мгновенье я решила хихикнуть, вместо того, чтоб расплакаться:

— Хихихихи… Это… Ух ты. Эм, ага, хорошо, — я глупо ему улыбнулась. — Я на это куплюсь.

— А насчет того, что я говорил, мэм… — его любезность была болезненна, как провал, что разверзся между нами. То есть, конечно, провал всегда был и никуда не девался. Он переступил с ноги на ногу, говоря: — Ну, это длинная история.

— А у меня длинные уши.

— Хехех. Кхм. Ну, вы должно быть не из этих мест, и все такое, но я здесь, в Понивилле, работаю садовником.

— Да что вы говорите?

— Но я не всегда зарабатывал на жизнь сажанием цветов.

Я бросила взгляд на его Метку, хотя в этом и не было нужды. Я заучила каждую черточку этих трех семечек еще давным-давно.

— Почему? Это ведь, определенно, ваш особый талант.

— О, я этого не отрицаю, — сказал он спокойно. — Но мои родители оба служили в королевской армии.

— В самом деле?

— Да. И сколько я себя помню, я всегда хотел пойти по их следам. Я хотел вступить в ряды Кантерлотской Королевской Стражи, — объяснил Морнинг Дью.

— Это… довольно интересно, — сказала я, кивнув. — Потому что так ваши родители и поступили, а?

— Ну… — говоря это, он поерзал немного, с застенчивой улыбкой. — Не совсем.

Я склонилась ближе.

— Я слушаю.

— В детстве я много болел, — сказал он. — Даже сейчас мне приходится постоянно сражаться с этими ужасными приступами головокружения. Но в детстве была толька одна вещь, что помогала мне пережить такие эпизоды.

— О?

Он кивнул. Внезапно оказалось, что ему тяжело смотреть на меня прямо.

— У меня… ну… у меня было видение. Я могу поклясться, что в одну из самых тяжелых ночей моей болезни, ко мне пришла пони, прогнавшая прочь болезнь. Я встал с постели, и мои головокружения ушли без следа, я ощущал себя, будто заново родился. Я посмотрел на нее, в попытке ее отблагодарить. Я увидел золотые глаза, яркие, как первый миг Творения, и как раз в тот момент я пробудился из этого приступа. Я осознал, что в это время я смотрел в окно, за которым вставало солнце. Позже, когда родители пришли домой из ночной смены, они ахнули, удивленно. Оказалось, что за ночь я получил свою Метку.

— Оооооо… — я не могла сдержать веселую улыбку, услышав эти слова. — Такая милая история Метки…

— Разве не у каждого пони она милая? — воскликнул Морнинг Дью. — Мои родители и все пони, с которыми я когда-либо говорил, считают, что я заработал свою Метку, потому что искусство садовника у меня в крови. И они, быть может, правы. И все же мне кажется, что на самом деле все совершенно иначе. Тем утром, когда меня посетило видение, и я увидел эти золотые глаза, полные такого тепла и искренности, я осознал, что нет ничего другого, чего я хочу, кроме как нести такое же чувство защищенности для всех пони в мире. В конце концов, меня только что исцелил ангел-хранитель.

— Тогда почему вы не стали стражником?

— Хех… Нельзя просто так взять и «стать стражником», мэм, — сказал он.

Я поморщилась.

— Извините. Думаю, я должна была сама догадаться.

— Не извиняйтесь, — сказал он, пожав плечами. — Я по-прежнему надеюсь в этом однажды преуспеть.

— А пока… — я перевела взгляд на его полную инструментов садовую тележку.

Он тоже на нее посмотрел.

— А пока я просто занимаюсь тем, что у меня получается само по себе. Я понял, что если не могу защищать пони, стоя на посту, я могу дать им чувство защищенности и другим способом. Разве можно представить себе среду более цельную и безопасную, чем та, что одновременно ласкает и глаз и сердце?

— Хихихи… — я пробежалась копытом по гриве и увела взгляд в сторону. — «Цветочная Стража». Я думаю, Принцессе Селестии надо организовать новое военное подразделение.

— Хехех. Да. Могу себе представить, насколько ужасно глупо звучит моя болтовня.

— О! Нет! Ч-что вы, — воскликнула я, а затем сглотнула. — И все же, хотела бы я сказать, что это объясняет, почему вы…

— Ваши глаза напоминают мне о том моменте пробуждающего просветления, что я испытал давным-давно, — сказал он, наконец. — И… хех…

Он разглядывал землю, думая вслух:

— Они напоминают мне о том великолепном чувстве открытия своего предназначения, когда я более не чувствовал страха или одиночества. Я бы хотел, чтобы все пони смогли испытать чувство такой защищенности, чтобы они встретились со своим ангелом-хранителем и пережили эту встречу, сохранив о ней ясную память.

Я уставилась на него. В горле моем застрял ком. Я опустила взгляд на мягкую землю между нами. Даже в момент, столь чистый от любого порока, я не могла удержать в своих копытах вертящийся и скользкий как лед шар ситуации. Я ощутила краткий прилив дрожи.

— Я тоже хотела бы, чтобы все пони могли помнить что-то столь чудесное… — я болезненно улыбнулась. — Я часто задаюсь вопросом: были бы мы лучшими существами, если бы столь прекрасные вещи не покидали нас каждый раз без следа и остатка.

Я услышала мягкий глухой удар. Я перевела взгляд на звук.

Морнинг Дью лежал на земле.

Мне потребовалась целая гора усилий, чтобы не завопить. Я не осознавала, что панически задыхаюсь, пока не обнаружила, что упала на колени, склонившись над ним. Я оглядывала его бесчувственное тело нервно дрожащими, раскрытыми до предела глазами.

Он упал без сознания… рухнул на землю, как тяжелое бревно. Листья травы и оторванные цветочные лепестки все еще кружили в воздухе, опадая вокруг него на землю, когда я потянулась к его шее дрожащими копытами, чтобы нащупать пульс.

Я не обращала внимания на то, какой шелковистой ощущалась при касании его шкурка. Его сердце билось, но ничто более не отвечало на мое касание. Ни единой мышцы не дрогнуло в спазме. Нигде на его теле кожа не показывала ни малейшего признака жизни. В панике я почти не могла разобрать, движутся ли его ноздри при дыхании. Я услышала громкий звук и вдруг поняла, что это кричу я.

— Кто-нибудь, помогите! — я не разбиралась достаточно в первой помощи, чтобы понять, как помочь ему, как спасти его… спасти от чего? Он же просто потерял сознание! — Хоть кто-нибудь! Позовите доктора! Сбегайте за Сестрой Редхарт! Ради Селестии, этот жеребец только что потерял сознание!

— Эй! — рявкнул голос. — Завязывай с суетой!

Резко вдохнув, я обернулась.

От полуразобранного отеля в нескольких ярдах отсюда спокойно шла Амброзия. Она улыбнулась мне, несмотря на весь мой ужас.

— Недавно в городе, мэм?

— П-пожалуйста! — прорыдала я. — Вы должны сбегать за помощью! С ним что-то не так! Он только что несколько секунд назад говорил со мной, а теперь он…

— Устраивает представление, вот шо он делает, — кратко проворчала она, снимая свой шлем. — Клянусь, этому тупому простофиле надо вырастить себе мозг и надеть табличку на шею, или не знаю.

Она уселась рядом со мной, положив копыто на лоб Морнинг Дью.

— Ага. Ну, как я и думала. Удивлена, шо он сегодня так долго продержался.

— Что… что?.. — задыхаясь и заикаясь, проговорила я. Меня не заботило, сколь отчаянно перепуганной я выглядела.

— У него прост опять случился этот его катаплексический приступ.

— Кат… Ката… пл-плексический?..

— Хех. Рада, шо не я одна с трудом могу выговорить эту кашу. Кхм. Это очень редкая болезнь, мисс, — вяло объяснила Амброзия. — Бедный пони, видите ли, нарколептик. Только у него это реально плохо. Он с этим жил всю свою жизнь. Это, пожалуй, даже смело, в каком-то реально бабском смысле.

— Но… — я сглотнула. — Кажется будто он мертвый.

— Он только о том мечтает. Не, он просто дрыхнет. Морнинг Дью везет, шо он не проглотил половину цветов и растений здесь в городке, раз он падает прямо на них своей мордой, — она улыбнулась. — А все шо нужно, шоб ему помочь, эт только вовремя потормошить его слегка. Вот, давайте я вам покажу.

Амброзия прочистила горло, склонилась над ним и практически заорала прямо в ухо жеребцу:

— Эй! Земля вызывает Морнинга! Вставай давай, ленивый круп!

— Кхх… аах! — голубые глаза Морнинг Дью широко распахнулись, дернулись, а потом с силой зажмурились, когда его накрыло нечто, похожее со стороны на ужасное головокружение и боль. — Ннннхх… Мммф…

Его глаза снова открылись, на этот раз щурясь.

— Оооооо, сеном подавиться. Я опять, да?

— Ага, — улыбнулась Амброзия, помогая ему встать на ноги. — Не волнуйся об этом слишком. Прошло всего, типа, пара минут. Может, три.

— Ух… — он застонал и сел на задние ноги, растирая лоб. — Сколько уже… Четыре раза за эту неделю?

— Пять, — сказала она, усмехнувшись. — Похоже, ребята опять должны мне обед.

Он описал глазами круг и устало ей улыбнулся.

— Серьезно? Ты по-прежнему делаешь на меня ставки? Тебе разве нечем больше заняться, ну, например, разносить тот отель до основания?

— Было бы тебе о чем жаловаться! — она показала язык. — Ставки эти определенно покрывают все те биты, шо ты мне задолжал за пробуждение своей сонной задницы день за днем!

— Хех… Ага… — он вздохнул и благодарно глянул на нее. — Что бы я без тебя делал, Амбер?

— Ммммм… — взгляд ее зеленых глаз пробежался в танце по облакам, которые она тепло оглядывала. — Боюсь даже думать об этом.

Она победно водрузила шлем на свою алебастровую гриву.

— Хорошо бы мне еще быть настолько же хорошим психологом, насколько я хороший будильник. Из-за тебя у мисс Оленьи Глазки чуть от страха хвост не отвалился.

— Кого?

— Не будь таким грубияном, Морнинг! — Амброзия указала на меня. — Ты разве не знал, что ты был не один?

— Хммм? — он повернулся ко мне. Он улыбнулся застенчиво. — Однако же, доброго утра тебе, ангел!

— Я… — я сглотнула. Я опустила взгляд на землю. Я увидела тюльпан, лежащий на траве там, где я его бросила в испуге. — Да. Сейчас… сейчас доброе утро.

Я бросила ему неловкую улыбку.

— Но мне пора идти. Меня… ждет очень много дел, — солгала я.

— Хорошо, — Морнинг Дью исполнил свой ритуальный поклон, качнувшись в кратком приступе головокружения. — Приятно провести время в Понивилле.

— Ага, «ангел», — бросила Амброзия. Она сурово глянула на Морнинг Дью, закатила глаза и ушла.

Мне тоже пришлось стремительно удалиться, но не забыв, впрочем, на бегу схватить определенный золотой цветок с земли.

Добежав до своей хижины, я захлопнула за собой дверь, будто стараясь оградиться от приливной волны хаоса, что, казалось, вот-вот коснется моего хвоста. Я осела на задние ноги, все еще обессиленная от безумолчного биения моего сердца.

Вытащив телекинезом тюльпан из кармана седельной сумки, куда я его в спешке затолкала, я принялась вертеть его золотые лепестки перед глазами. Я задумалась о том, как быстро прекрасный момент может превратиться в нечто ужасающее… и затем вновь драгоценное.

Я не хотела слишком жалеть Морнинг Дью, но этому чувству сложно было сопротивляться. Я не была так уж знакома с нарколепсией, особенно с хроническими ее случаями. И все же не нужно было особого напряжения воображения, чтобы представить себе, через насколько безумное и тяжкое испытание приходится регулярно проходить этому жеребцу. Совершенно неудивительно было, что его мечтам о карьере стражника едва ли суждено воплотиться. Какое уважающее себя подразделение королевской стражи согласится принять пони, который будет терять сознание на службе?

И все же он по-прежнему цеплялся за эту мечту, за нечто родившееся в единичном моменте озарения и красоты. Самая ось его жизни вращается благодаря детскому виденью, чему-то украшенному золотыми лентами чудес из мира снов.

Если подумать… он с изяществом поэта связал столь чувственную деталь со мной одним только взглядом случайным утром, утром первым и единственным для него, ибо нет у него дара видеть то, чему для меня счет давно потерян. И этот бесконечно малый момент оказался неисчерпаемым источником благословений для кобылки, что никогда не знала ничего, кроме проклятий.

Вздох сорвался с моих губ, когда я коснулась нежно носом цветка. Касание его было шелковистым, и я внезапно вспомнила, как на мгновенье коснулась девственно чистой шкурки Морнинг Дью в отчаянном жесте поиска пульса. Когда он упал без чувств, я была в сознании, я мыслила ясно. Не имело значения, сколь испугана я была; я была рада узнать, что могу действовать абсолютно рационально, находясь рядом с жеребцом, когда ситуация становится опасной.

Но кого я обманывала? Не имеет значения, насколько я хорошо узнаю этого жеребца, не имеет значения, под каким углом я поверну в своих мечтах мысль о том, что наша с ним связь — это нечто особенное. Я знала истинную суть ситуации. И это знание заключило меня в заточение куда более ледяное, чем деревянные стены моего дома в этот момент.

Вздохнув, я поднялась на ноги. Я подошла к столу в углу комнаты. На нем стояла хрустальная ваза, наполненная водой, но не только ей. Я опустила в емкость тюльпан, присоединив его тем самым ко множеству других — примерно двадцать цветков, если их сосчитать. Я начала их собирать примерно за три недели до этого дня, когда мой здравый смысл уступил место фантастическому капризу.

Я повернулась вяло и уставилась на койку. Как раз там, где я их и оставила посреди прошлой ночи, на ней лежало несколько нотных листов. Запись восьмой элегии бесконечно замедлялась и откладывалась, становясь все более и более ленивой с каждым следующим днем. У меня не было никакого повода для задержки. Мелодия наконец обрела цельную четкость в моей голове. У меня было четыре заряженных звуковых камня. Меня научили правильному сотворению защитного заклинания вокруг себя, даже профессиональному, пожалуй. Все, что осталось, — это записать мелодию целиком на пергамент, чтобы я могла поделиться ею с Твайлайт, узнать ее название, провести последние исследования и, наконец, броситься в омут следующей части проклятой симфонии.

И все же нельзя было отрицать, особенно в нежном сиянии чудесного полуденного солнца, что число цветков в моем доме оставило в подавляющем меньшинстве несколько хрупких листочков моего музыкального открытия. И на мгновенье я не смогла не задуматься — неужели это такое преступление — заполнять таким ярким цветом мою хижину, где раньше не было ничего, кроме ужаса?

В конце концов, какая поистине есть радость в окрашивании пути моих поисков, которые я в своей храбрости продолжаю вести? Откуда мне знать, сколько еще элегий мне осталось открыть? Их может быть пятнадцать, или их может быть пятнадцать тысяч. В распоряжении Принцессы Луны была бессмертная эпоха правления, в течение которой она сочиняла свою тайную симфонию. Какую надежду может питать смертная пони хотя бы отдаленно имитировать подобное наследие супротив лишенных эмоций просторов времен? Я вполне могу потратить всю свою жизнь целиком, раскрывая эти проклятые мелодии. Если представить себе, что я когда-нибудь достигну цели и сниму свое проклятье, насколько старой и загнанной я тогда уже буду? Что останется от меня для любви, раз я так жажду быть любимой, как поэтично напомнила мне Рарити?

Я пони, и в моей жизни есть много вещей, что чересчур благи и кратковременны, чтобы их можно было охватить одним только снятием проклятья. Я знаю, что это простая идея; слишком фантастическая, чтоб в нее верить, но и слишком могучая, чтобы ее игнорировать. Как долго я работала над завершением чего-то столь благородного ради благородства самого по себе? Действительно ли я провожу свой поиск только ради себя? Или я делаю это ради идеи «себя»? Что определяет меня, если все, чего я желаю, маячит вечность на каком-то недостижимом горизонте?

Есть только одно дело, что я делаю каждый раз, когда мои мысли оказываются чересчур перепутаны; когда я начинаю сомневаться в задаче, над которой работаю каждый день, застряв в этом прекрасном, но проклятом доме моем.

Воздух танцевал, следуя нотам мелодии, что я играла, сидя на скамейке центрального парка Понивилля, перебирая струны лиры энергичным всплеском телекинеза, воплощения моей души, брошенной навстречу инструменту. Мне было все равно, какую мелодию я играла, до тех пор, пока она сохраняла хоть какую-то музыкальность, ритмичность, способность заставлять мое сердце качаться в такте, определенном не Морнингом, не его глазами, не его нежным голосом и даже не еще более нежной историей его прошлого.

Мое лицо напряглось. Я зажмурила глаза и попыталась утопиться в мелодии. Мне это не удалось.

Почему он говорит мне о себе так много по первому же спросу? Что-то во мне заставляет его мне доверять? Действительно ли дело в моих глазах? Я никогда особо не полагалась на свою внешность, ну, не больше любой обычной кобылы, наверное. Жизнь в Кантерлоте требовала определенной меры элегантности, от которой непросто избавиться. Даже Твайлайт Спаркл, которая, по сути, просто скромная интеллектуалка, несет в себе неземную красоту, которую непросто найти у других. Если бы все библиотекари Эквестрии смотрелись столь привлекательно, как смотрится она, даже и не пытаясь привлекать к себе внимание, то тогда в мире было бы куда больше жеребцов, занимающихся чтением, и меньше занимающихся… занимающихся… ну, чем там они любят заниматься в свободное время. Борьбой?

Но нет. Мой нарциссизм не отступает ни на шаг от моих музыкальных способностей. Я никогда не пыталась выглядеть «красоткой». Да и в самом деле, меня это никогда и не волновало. До недавних пор…

Он видит мои глаза, золотые глаза, подходящие по цвету к свежим тюльпанам, и он думает о своем ангеле-хранителе. Он считает, что я — ангел? Хоть один пони, хоть раз говорил мне прежде что-то столь милое и искреннее?

Нет. Это лесть. Все это лесть. В конце концов, Морнинг Дью не знает меня. Он видит мои глаза, и каждый отмеченный амнезией раз все, что происходит, — это серия сигналов в нейронах его мозга, заставляющая его говорить вслух эту бездумную реакцию, это сравнение, что зародились в его голове. Я — просто образ, идея для него, равно как он — идея для меня. Две мелких, примитивных влюбленности не могут объединиться в нечто цельное. Все эта ситуация — просто придурь, каприз и фантазия, равно как для меня, так и для него. Я должна просто забыть об этом. Я должна просто забыть об этом…

И не смотря ни на что, стараясь забыть об этом, я делаю нечто совершенно противоположное до такой степени, что это раздражает меня, злит меня. И даже я едва ли умом осознавала ту музыку, что исполняла… или внезапно появившуюся песню, что мелодичным голосом исполнялась, следуя моим струнам.

Мои глаза резко распахнулись. Я не остановила игру, хотя бы только для того, чтобы продолжать слушать голос, напевающий мою мелодию. Я пыталась узнать голос, и вот я увидела в глубинах памяти три маленькие фигурки передо мной, идущие по центру Понивилля, и одну конкретную бледную фигурку, окрашенную во многом как Рарити.

Я устремила внимательный взгляд на кобылку. Очевидно, движения моего увенчанного рогом черепа оказалось достаточно, чтобы, спугнув ее, прервать мечтательное пение.

— Ааай! — она отпрыгнула назад, стоя виновато по другую сторону парковой дорожки от меня. — И… извините. Я вас отвлекла, да? Моя старшая сестра никогда моему крупу из-за этого покоя не дает.

Я нежно улыбнулась, продолжая перебирать струны лиры.

— Все совершенно нормально. Даже больше, ты только добавила гармонии.

— Правда? — ее голос очаровательно надломился, соответствуя возбужденному сиянию ее лица. Под ее лавандово-розовой гривой был повязан бордового цвета плащ, посверкивающий изнанкой из золотой ткани. Я обратила внимание на пришитое заплаткой поверх ткани изображение гарцующего жеребенка, которое невозможно спутать ни с чем. — Я просто услышала, как вы играете что-то такое красивое, и не смогла сдержаться и не запеть.

— Что ж, у тебя определенно есть природный талант в пении, — сказала я.

— П-правда? — она чуть не лопнула от радости, услышав комплимент. — Вы так считаете?

Я моргнула в ответ на такое восклицание. Я бросила взгляд на ее пустые бедра, осознавая, сколь искренне кобылка должна была воспринять такое заявление. И все же я не собиралась отказываться от своих слов.

— Однозначно! — улыбнулась я. — Я борюсь с соблазном сыграть мелодию снова, только чтоб услышать, как ты поешь!

— О… эм… — она покраснела с детской застенчивостью, ковыряя своим бледным копытом траву у обочины протоптанной дорожки. — Я не могу вас просить о таком, мэм.

Я пожала плечами.

— Разве у нас обеих есть дела получше? — мне как раз нужно было подобное отвлечение.

— Ну, я ждала своих двух друзей, — сказала она. — Обычно я в это время обедаю с сестрой, с Рарити.

Она внезапно надулась.

— Только она слишком занята беготней по своему бутику — пытается подготовиться к каким-то глупым танцам.

— Забавная вещь, относительно Гранд Галопинг Гала, — произнесла я. — Он будит маленьких кобылок в большинстве взрослых. Уверена, твоя старшая сестра не исключение.

Я улыбнулась и подмигнула.

— Если хочешь поговорить с ней об этом, готова поспорить, что вы двое найдете много общего.

— Хех. Нет, спасибо. Я не люблю, когда Рарити городит всякую ерунду.

— Почему же?

— Ну, как Скуталу говорит: «Она начинает звучать, как вампир!»

Я усмехнулась.

— Ну, она определенно достаточно бледная.

— Это еще что значит?

Я прочистила горло.

— Неважно, — я перебрала все струны лиры, одну за другой. — Итак, какую мелодию ты хочешь?

Ее зеленые глаза удивленно моргнули.

— Вы хотите сказать, что правда можете играть любую мелодию?

— Это мне помогает хранить обширную библиотеку моего репертуара.

— Вы знаете «Смеющийся зебра и его собака»?

— Возможно. А ты знаешь ее слова?

— Еще как! — ее голос опять надломился. Не все в этом мире я инстинктивно хочу затискать только из-за одной красоты. Когда она пела, ее голос был тверд, чист, девственен. Кобылка попадала в каждую ноту с идеальным тоном. Я изо всех сил старалась попадать по аккордам, не уступая ей в мастерстве, не уставая тем временем восхищаться диапазоном голоса юного дарования. Песня была короткой, глупой и детской. Но она заставила ее звучать не хуже оперной арии. Когда мелодия закончилась и листья на деревьях над нами закончили свои шуршащие аплодисменты, я добавила тихий звук хлопков собственных копыт.

— Браво! Браво! — широко улыбнулась я ей сверху вниз. — У тебя дар. Я серьезно! Да что там, если ты поделишься своим голосом где-нибудь типа Сахарного Уголка, то пони тут же тебя забросают монетами!

— Ой… — поморщилась она. — Звучит болезненно.

Я усмехнулась. Ясно. Очаровательна, но на чердаке пустота. Думаю, мы все прошли через этот период.

— Великие дары даются нам для того, чтобы делиться ими с другими. Если мы прячем от других то, что в нас самое лучшее, как мы сможем когда-нибудь вырасти?

— Я всегда думала, что дары должны быть найдены теми, кто их ищет.

— В этом есть определенная истина, — сказала я, кивнув. — Хорошая жизнь проводится в поисках. Но тебе надо обязательно убедиться, что не забудешь поискать внутри себя.

— Как-то раз я вставила себе в рот копыто, и меня стошнило на пол, все перемазала!

— Эээээ… ага…

— Эпплблум говорит это от того, что я нервничала. Я проглотила в предыдущий день жука и я пыталась его найти…

Как раз в этот момент два знакомых голоса защебетали над поросшими травой холмами, окружавшими парк. Кобылка резко развернулась на звук и помахала двум своим маленьким подругам, улыбающимся ей издалека.

— Легки на помине! Мне пора! — она бросила мне взгляд, одновременно счастливый и извиняющийся. — Было очень приятно с вами поболтать и попеть, мисс…

— Хартстрингс, — сказала я. — А как тебя зовут, милая[42]?

— Хихихи. Белль.

— Белль?

— Свити Белль, — призналась она, слегка краснея.

— Хех, — я откинулась назад, играя на лире заключительную партию. — Меня это почему-то не удивило ни на йоту.

Она убежала галопом прочь, ее крохотная фигурка неслась стремительно, но при этом вразвалочку.

— До скорого, мисс Хартстрингс! Я запомню, что вы сказали про мой талант!

Я помахала ей вслед. Я улыбнулась. Но пока ее последние несколько слов эхом блуждали в моих ушах, я чувствовала, как тает моя улыбка. Опустив копыто, я обмякла на скамейке.

Воздух расцветил собой печальный вздох. Я только лишь слегка удивилась, осознав, что испустила его не я.

— У нее такой красивый голос… — прошептал голос маленького жеребенка из-под дерева, что стояло рядом с моей скамейкой.

Я обернулась, продолжая сидеть на своем месте. Своим периферийным зрением я мгновенно узнала бледную шкурку маленького пегаса и его гладкую черную гриву. Я мягко улыбнулась, говоря вечернему ветерку:

— Твой брат Тандерлейн знает, что ты следишь за кобылками, а, Рамбл?

Маленький пони подпрыгнул на месте, хватая ртом воздух. Я почти что видела, как трепещет его грудь от ударов напуганного сердца.

— Я… я н-не следил! Честно! О, пожалуйста, только никому не говорите!

— Расслабься. Сегодня прекрасный день, — проговорила я, играя еще несколько нот на лире, пока он, шаркая, выходил передо мной на свет. — Зачем его портить, наказывая пони за наслаждение красотой?

— Я серьезно. Я просто… — Рамбл встал на месте, переступая с ноги на ногу. Его полные одинокой тоски глаза мелькали стремительно взглядом по холму, на котором три юных Искательницы, а точнее, одна конкретная кобылка, скакали галопом навстречу славным приключениям. Он вновь тяжко вздохнул, осев на землю, в которую уперся коленами передних ног. — Я совершенно ненормальный.

Я подняла бровь. Я опустила на него взгляд.

— И кто же вообще мог подать тебе такую идею?

Удивительно, но я попала в яблочко.

— Мои друзья в школе, — пробормотал он. — Снипс и Снейлс. Они сказали, что я ненормальный, потому что больше не гуляю с ними, как раньше.

— Это довольно грубо с их стороны, — отметила я. — Только потому, что у тебя нашлись свои дела…

— Они сказали, что я стал скучным с тех пор, как начал думать о ней, — добавил он, задумчиво играя несколькими кусочками грязи с тропинки, на которой он лежал. — Что со мной больше неинтересно.

Ох. Вот, значит, в чем дело. И почему же это именно пегасы всегда вырастают первыми?

Я улыбнулась и посмотрела на него.

— Слушай, я думаю, что единственная причина, по которой они так к тебе относятся, это потому, что они ревнуют.

Он с любопытством моргнул, глядя на меня.

— Меня?

— Мммхммм.

— А за что?

— Потому что эти «Снипс и Снейлс» чуют, что ты растешь, — сказала я, перебирая струны лиры. — Я готова поспорить, что ты куда взрослее их, и у них просто не хватает мозгов, чтоб это принять.

— Но почему это я настолько лучше их? — спросил он, кривя лицо.

— Заметь… я не говорила «лучше». Я говорила «взрослее».

— Какая разница. Почему так? — нахмурился Рамбл и ткнул, сердито, копытом землю. — Только потому, что есть кобылка, о которой я не могу никак перестать думать? Почему они это не могут понять?

— А ты можешь понять?

Он закусил губу.

Я оставила его наедине с мыслями, наполняя воздух спокойной мелодией, будто для того, чтоб выманить испуганное дитя из укрытия.

В конце концов, его голос проговорил:

— Она такая красивая и она поет таким голосом, от которого мне хорошо. Я не понимаю, почему, но я хочу узнать ее ближе. Мне интересно, что… что она думает обо мне. Я не хочу и ей тоже показаться скучным психом.

— Похоже, она плотно засела у тебя в голове.

— Ну… — он почти что усмехнулся, но вместо этого только поднял голову, посмотрев на меня растерянно. — Мой брат постоянно гуляет с кобылками своего возраста. И он, похоже, рад компании таких как Флиттер, Клаудчейзер и Блоссомфорс. Особенно Блоссомфорс.

— Хех. А ты весьма наблюдателен, парень.

— Я… я думаю, это типа круто быть таким же счастливым…

— Хмммм… — я ухмыльнулась ему. — И что, счастье равно куче кобылок, которые хотят с тобой гулять?

— Ну… я не знаю…

— А вот это — однозначно честное заявление, насколько я могу судить.

— Я… думаю, счастье не будет счастьем, если они не будут счастливы тоже, — сказал Рамбл, пожимая плечами. — Кобылки, в смысле.

Я не смогла сдержать смешок. Я остановила свою музыку.

— Ты себе не даешь достаточно заслуги, малыш. Кое-что мне подсказывает, что в тебе сидит Казанова, который однажды, через много лет, увидит, наконец, белый свет.

— Каза-что?

— Хе, неважно. Спроси брата… желательно, когда рядом не будет Блоссомфорс, — я прочистила горло. — Кстати, это Свити Белль.

— А? — моргнул растерянно он.

— Кобылка, которая тебе нравится, — я подмигнула. — Так ее зовут.

— П-правда? — его лицо озарилось. Я увидела, как затрепетали крохотные крылышки, приподнимая слегка его маленькое тело над землей. — Это… это очень красивое имя.

— И весьма подходящее, если позволишь мне заметить.

— Вы еще что-нибудь про нее знаете?

Я хихикнула.

— Я тебе что, деревенская сводница?

— Оххх…

— Если тебе так любопытно, парень, — я махнула копытом в сторону, в которую убежали Искатели. — Ты можешь подойти к ней и задать все вопросы самому.

Он мгновенно сжался, будто ему одновременно вкатили сразу несколько прививок от гриппа.

— О нет. Я… я-я не могу так…

— Это как-то связано с тем, что сказали Снипс и Снейлс?

— Нет, просто потому что… — его тело ссутулилось в очередном грустном вздохе. — Кто я такой? Глупый пустобедрый с популярным старшим братом… вот и все. Я для нее слишком скучен.

Его глаза не отрывались от земли под ногами.

— К тому же, она на меня ни разу не обращала даже внимания. Как будто я вовсе не существую.

Я почувствовала ледяной ветерок, пробирающийся сквозь мою гриву. Сделав глубокий вдох, я прошептала:

— Поверь мне, парень. Я знаю, о чем ты говоришь.

— Просто… — он положил свое грустное лицо на пару скрещенных ног. — Чем вообще можно привлечь внимание девочки? Чего кобылки хотят?

— Вопрос этот, без сомнений, стар, как самое время.

— Ммфф. Это безнадежно…

Я прочистила горло.

— И все же… эм… это правда просто, если подумать, — сказала я ему. — Кобылки хотят искренности, внимания и отдачи. Они хотят знать твои чувства, особенно если ты желаешь ими делиться.

Мои глаза оглядывали небо, загипнотизированные яркой голубизной. Наслаждаясь, я пробивала взглядом сапфировую материю, пока не увидела мысленно глаза одного жеребца, что разжег пламя в моем сердце.

— Кобылка счастливее всего, когда ты с ней честен, и когда ты это показываешь. Вне зависимости от того, какие амбиции жизнь в тебе насильно пробуждает, ты готов пожертвовать их частью, самой теплой и уязвимой частью, только лишь затем, чтобы вы вдвоем смогли разделить нечто цельное и уникальное, что создано заменить собой эту самую отданную часть. И если ты покажешь ей, что она навсегда останется частью твоего сердца, чем-то, на сохранение и любовь чего ты потратишь все время и силы, в той же мере, в коей ты поэтично ей обещал, то тогда… хихихи…

Мои щеки подернулись розовым, когда я пробежалась копытом по гриве.

— Она в тот же миг будет очарована тобой без предела, ибо она поймет, что нашла пони, с которым ее ожидает счастье, безопасность, уверенность и…

Я опустила взгляд на него. Мои слова затихли сами собой.

Рамбл смотрел на меня. Выражение его лица было совершенно бессмысленным. Глаза его полнились растерянностью.

Я поерзала на своей скамейке.

— Эм… знаешь что? — криво улыбнулась я. — Цветы. Кобылки любят цветы. Тебе стоит ей подарить ей цветок-другой.

— Цветы? — рот Рамбла распахнулся растерянно от этой мысли. — То есть, вы говорите, все настолько просто?

— О, поверь мне, — я подмигнула. — Этого хватит с лихвой.

— Цветы… — наконец на его маленькое чудесное лицо вернулась улыбка. Он пошел прочь вразвалочку, растягивая крылья так, будто проталкивал себя сквозь невидимое, теплое облако. — Цветы… Цветы… Цветы…

Он махнул мне не глядя.

— Спасибо, леди!

— Не за что, малыш! — усмехнулась я и помахала ему вслед. — Помни, что самые счастливые моменты в жизни…

Я знала, что он еще в пределах слышимости. Это не имело значения. Я более говорила не с ним.

—… это моменты, которыми ты воспользовался, не задавая вопросов.

Мой шепот затих и я закусила губу в конце моего заявления.

Я глянула на свою лиру, на одинокий корабль, на котором я обследую ледяные глубины моего проклятья. Они более не несли мне ни трепета, ни надежды, ибо они всегда было чем-то, с чем я имела дело в одиночку, и что так и будет впредь вечность.

Решимость, что я ощущала, определенно была обжигающей. Я соскочила со скамейки. Я встала гордо и непоколебимо в солнечном свете. Сделав уверенный вдох, я прямым ходом двинулась к северной окраине города.

— Доброго утра тебе, ангел.

Следом явился предложенный мне тюльпан. Я взяла золотистый предмет с его копыта и наклонилась ближе.

— Какой у тебя любимый цвет?

Морнинг Дью не ожидал такого вопроса. Его золотистое тело вздрогнуло, стоя на краю пропасти любопытства.

— Эм…

Я слегка покраснела.

— Не считая золотого, — я ни на секунду не отрывала взгляда от его глаз. — Какой еще твой любимый цвет?

— О… эм… — он застенчиво улыбнулся. — Серебристый, наверное…

— Серебристый! Чудесно! — пошла я прочь, помахав на прощание. — Приятного дня!

Он растерянно помахал вялым копытом в ответ.

— Доброго утра тебе, ангел.

— Какой твой любимый запах?

— Оххх… а? — моргнул Морнинг Дью.

— Какой твой любимый аромат? — наклонилась я к нему, серьезно уставившись на него. — Назови его.

— Ох… эм… ехехех… — он слегка покраснел, проведя копытом по своей голубой гриве. — Я работаю со многими растениями. Это сложный вопрос…

— Определенно, один запах ты все-таки можешь назвать самым предпочтительным?

— Я… ох… Я думаю, мне всегда очень нравился жасмин, — сказал он. — Такой изысканный цветок…

— Прекрасно! — широко улыбнулась я, взяла тюльпан и убежала галопом прочь. — Спасибочки!

— Э…

— Доброго утра тебе, ангел.

— Любимая музыкальная композиция?

— Простите?

Я улыбнулась, давя идущий из глубин смешок.

— Если прямо сейчас у тебя есть возможность послушать какую-нибудь конкретную музыкальную композицию, которую ты можешь выбрать, то какой она будет?

— Вы… вы музыкант, да, мэм? — спросил он, бросив взгляд на мою Метку.

Я перехватила его взгляд нежной улыбкой.

— Просвети меня.

— О… эм… — он почесал подбородок, нарезая взглядом восьмерки в ярком утреннем небе над нами. Наконец, он улыбнулся и сказал: — Когда я был маленьким жеребенком, мне очень нравилась Королевская Симфония Мариса Равела. Ее часто играли на военных парадах.

— Прекрасно! Я могу играть Мариса Равела даже во сне!

— О, правда? Что ж, это… эм… определенно интересно… — он затем моргнул. — Мэм?

Я уже ушла, скача галопом к моей хижине, чтобы записать ноты, уже расцветающие в моей голове.

— Доброго утра тебе…

— Какое у тебя любимое место в Понивилле?

— А?

Амброзия и несколько других пони-рабочих бросили любопытный взгляд со стены полуразрушенного отеля по другую сторону дороги. Они внимательно наблюдали за тем, что Морнинг Дью будет делать, попавшись на глаза истерически-жизнерадостной кобыле.

— Если ты возьмешь выходной от высаживания цветов, — сказала я. — Если ты можешь потратить весь день, не делая ничего, кроме лежания на спине и наблюдения за красивой погодой, куда бы ты в Понивилле пошел?

— Я… Я… — заикался Морнинг Дью. Он покачнулся в кратком приступе головокружения, вернулся в норму и, затем, неловко выдавил: — Не считая теплицы, я бы пошел к озеру на восточной стороне города, наверное.

— Озеро?

— Да. Когда я гляжу на воду, то я успокаиваюсь, медитирую. Иногда я туда хожу посидеть, расслабиться и просто подумать о жизни.

— Звучит чудесно. Пока-пока! — и я тут же направилась прочь.

Губы Морнинг Дью застыли открытыми, с непроизнесенным словом на них. Он махнул молча копытом, оглянулся назад и пожал плечами в ответ на взгляды Амброзии и остальных пони… Которые тоже просто пожали плечами в ответ.

Сидя в своей хижине, я закончила записывать по памяти набросок композиции. Подняв лист перед глазами, я прошлась по нему внимательным взглядом, тихо напевая ноты онемевшими губами. Я поднялась и пошла слепо по хижине. Я ступала по разбросанным листам лунной элегии. Я обходила лиру стороной, пока не встала перед деревянным комодом.

Застыв, я обернулась и внимательно оглядела стены моего крохотного обиталища. Золотые цветы стояли все там же, куда я их поставила — на приставной столик в углу дома. Вид почти двух дюжин тюльпанов, собранных в вазе, заставил меня улыбнуться. А потом мое лицо снова напряглось в раздумьях.

— Хммммм…

Я повернулась к комоду. Я открыла крышки телекинезом и принялась рыться в нескольких ящиках. Наконец я нашла, что искала: длинную нить серебристого шелка. Подняв ее перед глазами, я обернулась и снова поглядела на тюльпаны. Глубоко вдохнув, я подошла к ним и принялась вынимать из банки один посверкивающий цветок за другим.

Громко прозвенел колокольчик, висящий над дверью в Бутик Карусель. Рарити была слишком занята бегом галопом из одного конца интерьера в другой, чтобы обратить на него внимание.

— Ой-ей, куда я дела все ленты? Я совершенно точно должна захватить ленты с собой! Да падет проклятье небес на меня, если платье Флаттершай развалится, а мне совершенно нечем будет его починить! Тьфу! Я чуть не забыла! Платье Твайлайт! Одна из этих сверкающих звездочек с узора просто обречена отвалиться!

— Эм… — поморщилась я слегка, шагая на нервно трясущихся ногах в ее владения. — Мисс Рарити? Я… я вас застала в неудобное время?

— Неудобное время? О, нет, нет, нет! Чепуха! — Рарити легкомысленно рассмеялась, набивая мириады всяких неудобно упирающихся вещей в украшенный рубинами сундук. — Осталось всего два дня до Гранд Галопинг Гала и я уже не знаю, что делать! Как же это вообще может быть неудобным временем?!

Она остановилась и провела копытом по заметно растрепанной гриве.

— О благая Селестия! Рейнбоу Дэш лучше бы серьезно отнестись к моим предупреждениям насчет того, чтоб держать подальше от дождевых облаков свою позолоченную корону! — глаза модистки на мгновенье вспыхнули, как раскаленные угли. — Если она заржавеет на танце, клянусь, я намотаю ее трахею в три оборота вокруг ее ушей!

— Кхм, — я храбро встала перед ней. — Я… ох… я знаю, что это уже последний момент и все такое, но я надеялась, что вы можете…

— Нет, ни в коем случае! — Рарити помахала копытом у меня перед носом. — Прекратите, пока еще ничего не сказали, дорогая. Я приношу искренние извинения, но я не могу пошить платье или внести какие-либо изменения в готовые для любого моего клиента в данный момент! Если вы желаете что-то починить, поставьте свое имя в списке, и я обещаю вам, что займусь вашим заказом, как только вернусь!

— Но… — я закусила губу и тревожно поерзала. — Это… правда для меня важно…

— Я очень не хочу прибегать к большей настойчивости, чем той, что я уже проявила, мэм, — сказала она, ходя туда-сюда между своими разными инструментами. — Но это не обсуждается! И прежде чем вы спросите: нет, никаких гор битов, драгоценных камней или даже земляных наделов не хватит, чтобы хоть как-то склонить меня к противоположному…

С металлическим лязгом я опустила лиру на стол перед ней.

— Вселенский Вальс, — произнесла я.

Она застыла на месте. Она уставилась на меня.

— П-прошу прощения?

— Вселенский Вальс, — повторила я, глядя на нее твердо. — Я могу научить вас ему меньше, чем за один час.

Я сглотнула и добавила:

— Так, чтобы вы смогли танцевать его сходу, в любой ситуации.

Она немедленно бросила каждый кусочек ткани и ленты, что левитировала вокруг себя.

— Продано! — она бросилась ко мне и выхватила лист с измерениями моего тела из моего копыта. — Рассказывайте, чего вы желаете!

— Клянусь… — Карамель поправил галстук-бабочку на шее. Он топтался неловко рядом с другим жеребцом в свете утреннего солнца на северной окраине Понивилля. Оба они были запряжены в серебристую повозку, стоящую на уходящей далеко на восток дороге к Кантерлоту. — Эта штука меня задушит. Напомни, зачем я на это вообще согласился?

Внезапно прямо перед ним опустилась и зависла Винд Вистлер.

— Потому что мисс Рарити тебя убедила. А Рарити — близкая подруга Твайлайт Спаркл, — она любяще улыбнулась и поправила ему галстук как раз так, чтобы он лег идеально. — А Твайлайт Спаркл — не кто иная, как самая влиятельная жительница Понивилля, имеющая связи в Кантерлоте. И если мы хотим, чтобы наш новый бизнес оторвался от земли, нам надо демонстрировать всем, какие мы дружелюбные и услужливые.

Карамель вздохнул, закатил глаза и устало ей улыбнулся.

— Я думал, мы займемся доставкой посылок по домам, а не разодетых кобыл по королевским танцам.

— Всему свое время, Карамель, — внезапно прозвучал голос Тандерлейна. Он подошел к ним, идя бок о бок с Блоссомфорс, Клаудчейзер, Флиттер и, наконец, Рамблом. — Не у всех у нас есть крылья, чтоб перелетать через скучные моменты в жизни.

Карамель застонал:

— О, ну вот и пернатая банда. Пришли надо мной хихикать?

— Нууууу, Карамель! — улыбнулась Блоссомфорс. — К чему такая угрюмость? Мы же твои друзья. Мы просто хотели тебя проводить как положено!

— К тому же, тебя не будет всего-то только эти выходные, — добавила Клаудчейзер. — Эй… разве Винди не поедет с тобой?

— Она сказала, что догонит, — сказал Карамель, махнув в сторону своей невесты.

— Ага. Мне надо разобраться сначала с парочкой дел здесь, в городе, — кивнула Винд Вистлер. — А потом я направлюсь прямиком в Кантерлот, чтобы с ним встретиться.

— Что мне напоминает… — Карамель обернулся к ней. — Где бы ты хотела встретиться? Я слышал, там есть замечательное пончиковое кафе в центре. Как только, так сразу, завтра утром?

— Ммммм… Скорее, завтра в полдень, — сказала Винд Вистлер. — Мне нужно купить платье в торговом районе.

— Платье? — переспросил удивленно Карамель. — Но Винди, у нас обоих нет билетов на Гала! К тому же, танец к тому времени уже закончится!

— А кто говорил что-то насчет танца? — ухмыльнувшись, отметила Винд Вистлер.

— А?

Она вздохнула. Она подлетела к нему пониже и прошептала что-то на ухо.

Карамель слушал. Моргнув несколько раз, он покраснел как свекла.

— Ой-ей! — издалека фыркнул Тандерлейн. — Что-то мне подсказывает, будет у них все-таки кое-какой Большой Забег[43].

— Ой, тихо! — Винд Вистлер показала язык своим друзьям и захихикала. — Ты, наверное, летал через слишком много дымных облаков, чтоб себе так мозги запачкать, Тандерлейн!

— Я… эм… и сам бы теперь не прочь душ принять, — ошеломленно произнес Карамель. Запряженный ему в пару жеребец захихикал. — А ты даже не начинай!

Раздался шаркающий шум. Все обернулись на него и увидели Амброзию, бегущую галопом к ним.

— Фух! Успела как раз вовремя! — она сняла шлем и махнула Карамелю. — Удачи тебе в дороге, парень!

— И ты весь этот путь пробежала, только чтобы это сказать?! — воскликнул Карамель.

— Хехех. Ага! Подумала, ты заслужил хоть какой-то оплаты и уважения, — глаза Амброзии сузились. — Эта «мисс Рарити», кажись, не сунет тебе ни единого бита за это, а?

— Оххх…

Винд Вистлер приложила копыто ко рту Карамеля и склонилась к Амброзии.

— Мы встретимся в Кантерлоте и устроим себе таким образом свидание.

— Да шо вы говорите…

— Ага, — добавила, кивнув, Блоссомфорс. — Они будут работать над планом своего доставочного бизнеса… или как там его.

Тандерлейн кашлянул:

— Думаю, кое-кто может кое-что доставить через годик примерно.

— Блоссом?

— Да, Винди?

— Шлепни за меня Тандерлейна.

— Хорошо, подруга, — раздался громкий шмяк.

— Ой! — Тандерлейн потер бок и нахмурился на свою половинку. — Ты теперь уже только ищешь повода.

Две рядом стоящие сестры-пегаски хором проворковали: «оооо!»

— Ой, идите вы!

Клаудчейзер и Флиттер захихикали. Амброзия усмехнулась. Рамбл, как всегда, был где-то в другом мире.

И к этому моменту, к ним прибежал, задыхаясь, крохотный фиолетовый дракончик.

— Планы меняются, ребята! — Спайк взобрался на дилижанс в одно движение. Потея, он поправил воротник костюма, в который было завернуто его миниатюрное тело и, почти не дыша, произнес: — Мы подъедем к Бутику Карусель, чтобы забрать девочек оттуда!

— Чего? — уперся жеребец рядом с Карамелем. — Они что, не могут удосужиться пройти пару кварталов и встретить нас здесь, после всего этого своего прихорашивания?

— Эй! — дыхание Спайка на мгновенье подсветилось пламенем. — Леди Рарити говорит, надо ехать, значит мы едем!

— Ясно, я уже понял, куда это все нас заведет, — Карамель закатил глаза, а потом улыбнулся Винд Вистлер. — Увидимся завтра?

— Я увижу тебя во сне.

— Хехехе… Я тебя раньше.

Она опустилась вниз и они нежно коснулись друг друга носами. После поцелуя в нос Винд Вистлер взлетела в воздух. Карамель махнул Спайку, который сразу же взял поводья.

— Вперед, на Гала!

— Ты, случаем, не имеешь в виду «в Бутик»?

— Э. Ага. Ехех. Точно.

Два жеребца потянули серебряную повозку прочь, а друзья Карамеля остались позади, махая им и желая удачи.

Амброзия опустила копыто и тут же усмехнулась.

— Никогда не смогу понять всю эту шикарную-расшикарную движуху вокруг глупого танца.

— Ну, Амбер, некоторым пони хочется время от времени немного экстравагантности в своей жизни.

Амброзия удивленно обернулась к своему боку, не веря своим ушам:

— Морнинг! Как долго ты тут стоял?

— Недостаточно долго, чтоб сказать свое слово, — мягко сказал жеребец. — Но неважно. Карамель знает, что я ему желаю всего самого лучшего. И Винди тоже.

Морнинг Дью обернулся к остальным и улыбнулся.

— Я слышал, в городе будет небольшая вечеринка, или типа того. Кто-нибудь из вас будет?

— Ох… — Блоссомфорс закатила глаза. — Ты имеешь в виду эта гениальная идейка Мэра насчет «утешительной вечеринки для тех пони, которым недостаточно повезло подрезать приглашение на единственное настоящее Гала в хрендцатый раз подряд?» Пф. Нет уж, спасибо.

— К тому же, мы все сами знаем, как устраивать вечеринки, и мы ими только и занимаемся, — гордо сказал Тандерлейн. Он глянул вниз на Рамбла. — Я прав, а, братишка?

Рамбл бормотал тихо себе под нос:

— Хммм… Ромашки? Одуванчики? Розы?

— Йо! Земля вызывает Рамбла!

— А-а? — Рамбл нервно подпрыгнул на месте, оглядывая стоящих над ним пони. — Чего?

— Какого сена ты там городил только что?

— Я не знаю…

— Ты не знаешь?

Маленький жеребенок сглотнул. Он невинно спросил своим тоненьким голоском:

— Какой в Понивилле самый красивый цветок?

— Ну шо… — махнула копытом Амброзия. — Вот, Морнинг Дью тебе может рассказать. Только для чего?

Она подвигала бровями:

— Неужели тут кое-какая мелочь намылилась подарить кобылке особый подарок?

— А? — Рамбл скривился. — Фу! Нет! Она, скорее всего, даже не любит цветы…

Блоссомфорс ахнула:

— Ооооо! Значит, все-таки есть кобылка!

— Нет никаких кобылок! — голос Рамбла сорвался, и он покраснел, сообразив, как он звучал со стороны. — Я даже не знаю, почему я вообще задумался о цветах...

— Ой надо же, что же нам делать? — Клаудчейзер игриво потрепала гладкую черную гриву Рамбла. — Рамбл превращается в романтичного жеребца прямо у нас на глазах!

— По крайней мере, хоть один пони в его семье, — добавила Блоссомфорс унылым тоном.

— Хех хех, ага… Эй! — Тандерлейн сердито посмотрел на нее.

Она хихикнула.

— Ыых! Вы, ребята, дураки совсем! — Рамбл нахмурился и обиженно уковылял прочь.

— Ооо! Не надо так, малыш Рамбл! — позвала его Флиттер. — Чтоб тебя, сестренка! Посмотри, что ты натворила!

— Я пойду догоню эту мелкую козявку, — простонал Тандерлейн. — А вы, девочки, идите куда-нибудь подальше. Клянусь, от вас всю неделю одни проблемы.

Блоссомфорс и двое других только лишь хихикнули и улетели прочь в противоположном направлении. Морнинг Дью наблюдал за тем, как расходится компания. С нежной улыбкой он обернулся и посмотрел в глаза Амброзии.

— Столько возбуждения витает в воздухе. Клянусь, все то же самое повторяется из года в год, ни разу не меняясь, — он сузил глаза. — Что такого в этом Гала, что оно электризует воздух даже в таком далеком Понивилле?

— Говори за себя, цветочник, — пробормотала Амброзия. — Я слишком занята работой, чтоб париться об этом хоть как-то.

Она обернулась и указала, минуя садовую тележку Морнинга, в сторону рабочих, натягивающих оранжевый кабель по внутренней раме отеля.

— Вот этому вот дому завтра крепко достанется. Он слишком уж долбануто упертый, шоб рухнуть самостоятельно.

— Я видел предупреждающие сообщения на доске объявлений в центре, — заметил Морнинг Дью, кивнув. — Неужели действительно к этому придется прибегнуть?

— Хех. Шо, боишься услышать немного грома посреди своей садовой работы завтра, а? — Амброзия сдвинула шлем на макушке. — Всего одна секунда ведь. К тому же, никому ведь ничего не грозит, если, конечно, все будут держаться подальше, когда сработают заряды. Если уж о том говорить, я считаю, эт как раз то развлечение, которое деревеньке нашей не помешает. Поможет здешним грустным соплячкам забыть про этот их Гальюн.

— Гала.

— Пофигу.

— Ну, — сказал Морнинг Дью. — Я это уже говорил ранее, повторю и еще раз, Амбер. У твоей работы есть определенное изящество.

— Эххх, ну ты олух, — она махнула скучающе копытом, прежде чем провести застенчиво им по своей белой гриве. — Однажды, клянусь, твоя тяга к красивым штучкам… тебя… прикончит…

Ее слова затихли, едва она сощурилась на странное зрелище прямо перед ней. Ее потный лоб наморщился.

— Хмм? — Морнинг Дью моргнул, глядя на нее. Затем медленно развернулся. Улыбка — первое выражение, что тут же озарило его лицо.

— Однако же, — он инстинктивно сунул копыто в тележку и протянул тюльпан. — Доброго утра тебе…

И тут же его улыбка угасла. Его лицо потеряло всякое выражение, но золотистая текстура его шкурки осталась столь же яркой, как и всегда. Следующие слова, что он выдохнул, звучали с дрожью:

—… ангел.

Я сделала глубокий вдох и грациозно встала перед ним. Я глядела глубоко в его глаза — внезапно, широкие глаза — и эти голубые озера, без сомнений, отражали то, что видел он: мятно-зеленую кобылу, одетую в шелковое серебристое платье. Это было относительно скромное одеяние, с едва заметной золотой оторочкой в виде растительных узоров по кремовым швам. Моя лира ненавязчиво висела на золотой перевязи, накинутой на левом боку. Виднелось нечто сверкающее в солнечном свете на моем лбу, подчеркивающее цвет моих глаз. Это был венок из тюльпанов, широко обрамляющий рог, сделанный из, ни много ни мало, тех самых цветов, что он дарил мне последние несколько дней, последние его несколько жизней, когда его забывчатый призрак отступал от течения своего дня и очаровывал меня каждый раз, когда я нечаянно очаровывала его.

— Однако же… — сказала я, столь смелым голосом, каким только могла. Я не хотела, чтобы эта фраза звучала столь жалко чопорной. Я только лишь хотела, чтобы этот нежный момент был вознесен на выдыхаемых волнах нежных слов, а потому я добавила с нервной улыбкой: — Вы умеете очаровывать…

Прошу тебя, скажи. Пожалуйста…

Он сглотнул. Он застыл на месте. Он стоял неподвижно, как камень, но он по-прежнему был тем же Морнинг Дью.

— Только я очарован, — прошептал он.

О, спасибо тебе, небо…

Я сглотнула. Мое сердце пело. С каждым ударом его я боялась, что чудесное одеяние Рарити растает на мне как снег. Прокашлявшись, я наклонила голову набок.

— Вы очень добры, раз сделали мне такой подарок, — я указала на тюльпан на его копыте. Со вздохом облегчения, я наконец-то позволила румянцу проступить под шерсткой моего лица. — Но… хихи... Куда же мне его положить?

Он посмотрел на тюльпан, затем на венок на моей голове. Он сглотнул сухо и, заикаясь, произнес:

— Хороший вопрос. Я… эм… Ехех… — он потер шею и неловко улыбнулся. Благая Селестия, перестанет ли он когда-нибудь быть таким прекрасным? — Вам когда-нибудь доводилось писать картину, а потом вдруг почувствовать, что чего-то надо добавить, но вы не можете из страха ее испортить?

— Хммм… — я жеманно посмотрела на землю. — Неужели каждый житель Понивилля столь поэтичен?

— Эм… Только самые глупые, — он прочистил горло. — Я… эм. Извините. Я не хотел…

— Нет! Не извиняйтесь, — я сделала шаг к нему. — На самом деле, вы как раз тот жеребец, с которым я хотела поговорить.

— Я… правда? — он моргнул неловко глядя на меня.

— Да. Вы же Морнинг Дью, городской садовник, я права?

— Эм, да мэм. Это действительно я. А что? — он прищурился. — Другие пони что-то обо мне говорили?

— Я слышала, что вы местный знаток флоры, — улыбнулась я. — Я надеялась с вами поговорить.

— П-правда? — сказал он, сухо сглатывая.

Я в тот момент практически и не обращала внимания на Амброзию. Ее силуэт двигался где-то в моем боковом зрении. Она переводила взгляд с Морнинг Дью на меня, а затем снова на него. Очень, очень тихо она уходила задним ходом со сцены, до тех пор, пока ее алебастрового цвета фигура не слилась с фоном.

Я смело стояла на переднем плане, глядя на пораженного земного пони передо мной.

— Видите ли, меня зовут Лира Хартстрингс. Сомневаюсь, что вам когда-либо доводилось слышать обо мне, но я музыкант из Кантерлота, — я слегка переступила с ноги на ногу. Даже со всеми теми барьерами, воздвигнутыми проклятьем, что подстелят соломку под мои слова, я так и не научилась чувствовать себя спокойно, если в моей лжи нет хоть малейшей капельки правды. — И… и у меня есть планы, по поводу исполнения нескольких шоу в городе. Но меня не устраивает такая ситуация, что меня могут принять за рядового менестреля. У меня есть репутация, которую мне надо поддерживать, потому мне нужно устроить шоу, которое поистине вскружит местным голову куда сильнее, чем способна одна лишь музыка моей лиры. И чтобы в этом преуспеть, мне нужно… эм… мне нужно обустроить фантастическую сцену. Да. И… и у меня есть идея насчет красивой цветочной композиции, что воздвигнется вокруг меня, пока я играю соло.

— Это… — он глядел на меня неотрывно, медленно кивая. — Так красиво.

Я улыбнулась игриво, бросив ему быстрый взгляд.

— Неужели?

— Я имею в виду… эм… — с его губ сорвался нервный смешок. — Звучит как красивая идея.

Он положил цветок назад в садовую тележку.

— Ну… эм… в-вы пришли к нужному пони! То есть, у жителей деревни были неплохие причины предложить вам прийти ко мне. Я же ведь не знаток… знаток… эм… диванов и перьев, потому что я не знаю, с кем вы говорили, но это совершенно другой пони. Эм… ох чтоб меня…

Он провел расстроено копытом по лицу.

От этой встречи я хотела много разных вещей. Но, честно признаться, меньше всего я хотела так сильно его взволновать. Я развернула разговор в другом направлении, идя вокруг его тележки и говоря по ходу:

— Вы действительно один-единственный садовник в городе?

— Ну, не совсем, — произнес он куда более спокойным голосом. Я почувствовала, как он расслабляется с каждым словом, срывающимся с его губ. — Это город земных пони. В отличие от Кантерлота, здесь меньше пони, чьи таланты связаны с искусствами, и больше тех, у кого талант в ухаживании за посевами и растениями.

— Но флористы? — я наклонилась и, улыбаясь, понюхала горшочек, полный ромашек. Взгляд мой метнулся в его сторону, когда я почувствовала, как лепестки моего венка затрепетали на утреннем ветерке. — Сколько же обитателей Понивилля ответственно за высаживание столь прекрасных цветов по всему этому скромному маленькому городку?

— Хмммм… — он провел копытом по гриве и покраснел. — Хех. Ладно. Виноват.

— Значит вы, возможно, можете понять, почему я пришла именно к вам, — я продефилировала к нему. Я не спешила, опуская на мгновенье взгляд вниз. Рарити даже изготовила для моих копыт сияющие туфли из полированного серебра. Я старалась не запачкать их, когда встала перед жеребцом, мягко улыбаясь. — Быть единственным знатоком цветов на весь город - наверняка нечто по-настоящему особенное. Это значит, что вы — пони, на которого можно положиться, пони, который ценит и любит красоту. К кому же еще мне тогда обратиться за помощью в обустройстве моего выступления, если не к вам?

— Ну, я не знаю, можно ли меня назвать кем-то особенным… — начал Морнинг Дью, но остановился на полуслове. Его голубые глаза дрогнули, и я увидела, как его нос слегка задрался к небу.

Я не могла сдержаться. Я закусила тревожно губу. О, прошу тебя. О, прошу тебя, только не отрубись…

— Это… хех… — выражение его лица сменилось на веселую улыбку. — Поразительно. Это… это жасмин?

Я сглотнула и улыбнулась, так грациозно, как только смогла.

— Да. Настоящий музыкант должен стараться приносить удовольствие… эм… во всех смыслах, — Ой-ей. Я уже начинаю хватать через край, да? — Это парфюмерная тенденция, которую я… эм… подхватила в Кантерлоте. Полагаю, по понивилльским стандартам она не слишком подобающа.

Я поморщилась. Заткнись! Сейчас не время изображать из себя социолога!

К счастью, Морнинг Дью был куда менее рационалистским пони… или наоборот, более рационалистским. Я больше не могла определить. Я просто слушала его речь и мое сердце подпрыгивало в груди.

— О, нет, я думаю… я думаю — этот аромат очарователен, — чуть ли не проворковал он. — Вы…

Он закусил губы, останавливая себя. Инстинкт внутри меня кричал мне немедленно их поцеловать. Прочистив горло, он сказал:

— Вы… ищете какой-то конкретный тип цветов?

— Я думала, я положусь на ваш хороший вкус, — сказала я. — Если, конечно, это не займет ужасно много вашего времени.

— О! Нет! Я… — он пожал плечами. — Я уже закончил с большинством своих утренних хлопот.

— Утренних хлопот?

— Я перехожу от дома к дому с каждым рассветом, чтобы убедиться, что все цветы по-прежнему цветут; убираю сорняки из клумб у витрин. Такие дела, в основном. У мэра всегда было очень конкретное представление о том, как должен выглядеть город. И здесь много мест, о которых надо позаботиться, чтобы поддерживать эту мечту.

— Могу себе представить…

— Я думал пойти к зданию на другой стороне улицы, чтобы убрать оттуда дикорастущие цветы…

— Вы имеете в виду то здание, в котором строители устроили шум на всю округу? — спросила я, указывая туда, где по-прежнему толклись Амброзия и ее группа. — Разве это место не собираются вот-вот снести?

— Хех. Да. Только на это у них уже ушел целый месяц.

— И… — я сощурилась на него. — Дикие цветы? Правда, что ли?

Я изо всех сил старалась не захихикать.

— Они действительно настолько ценные, что их надо спасать?

Морнинг Дью усмехнулся.

— Может это покажется глупостью, но я не хочу видеть, как что-то столь яркое окажется испорчено, пусть даже оно такое же обычное, как сам воздух, — он окинул взглядом полуразрушенный отель. — Я знаю, звучит странно, но какая-то часть меня даже жалеет, что через несколько дней этого старого здания тут больше не будет. А когда его снесут, с ним уйдет навсегда определенная нотка старины.

— То, что одному пони кажется красивой стариной, другой воспримет как что-то противное, разве нет?

— Конечно. Но я очень не хотел бы считать, что жизнь настолько черно-белая.

— Правда?

— Ммммм… — он медленно выдохнул, кивая. — Я понял давно, что это весьма полезное убеждение: пытаться видеть красоту во всем, особенно в тех вещах в нашей жизни, что приходят и уходят.

Он оглядел меня; его красивое лицо было спокойно и созерцательно.

— В конце концов, к чему нам воспоминания, если они не дают нам возможности ценить нечто прекрасное, к чему мы более не способны прикоснуться?

Я хотела на это ответить. Еще больше я хотела броситься в его передние копыта и сохранить эти слова, залив их слезами. Но я стояла на месте. Я так старательно работала, чтобы этот момент наконец-то настал: я не собираюсь это мгновение разбивать. Не хотела я также разбивать и его.

— Вы оставляете у меня впечатление очень вдумчивого пони, Морнинг Дью, — наконец проговорила тихо я.

— Мир полон мыслей. Но только цветы достойны роста, — сказал он. — Кстати говоря, я не должен более тратить ваше драгоценное время. Кантерлотскому музыканту, безусловно, надо придерживаться плотного расписания. Разве вам не надо ехать на Гала?

Я, наконец, хихикнула. Я махнула копытом.

— О, это. Существуют куда более очаровательные места, в которых я хочу быть. И сейчас я не хочу быть нигде, кроме как в Понивилле.

— Что ж, если вы настаиваете, — он исполнил очень своевременный поклон. — Я более чем рад буду вам помочь. Если вы хотите увидеть образцы цветов, которые вам нужны, я как раз знаю место, где я могу их вам показать. Будете ли вы так любезны последовать за мной, Лира?

— Безусловно! Я… — я застыла на месте. Мои уши звенели. Я посмотрела, резко щурясь, на него. — Вы… вы только что?..

— Извините. Это же ваше имя, да? Лира? Я правильно вас услышал недавно?

— Да, но… кхкх…ххихихии! — я сорвалась в истерический смех.

Он отчаянно покраснел, но по-прежнему стоял неподвижно, как солдат, попавшийся на дерзости.

— Я… я приношу извинения. Я что-то пропустил?

— Нет. Просто… кхм. То, как вы произносите мое имя…

— Я его говорю неправильно?

— Ну, не совсем. Я… — мое сердце билось со страшной силой. У меня не хватало сил, чтобы объяснить ему, что он меня рассмешил в тысячу раз сильнее, чем оскорбил. — Я не привыкла, чтоб пони меня так назвали.

— Правда?

— Правильно Лира. А не «Лай-ра»[44], — я чуть было не фыркнула, стараясь сдержать смех. — Вы… вы его так забавно произносите!

Он застенчиво улыбнулся и пожал плечами.

— По-другому если говорить, мне кажется, будто я могу вас оскорбить, потому что звучит почти что как «лихо».

— Ну, подумайте же! Имя ведь как музыкальный инструмент: «лира».

— И игрой на нем вы, без сомнений, одарены.

— Ну, да, и… Хихихихи… — я помахала копытом куда-то в его сторону, чувствуя, что вот-вот упаду без сознания. — Извините. Просто… хихи… Все это время, если бы я знала, что вы скажете именно так…

Я хотела упасть без чувств. Я хотела летать. Может ли он вообще быть еще очаровательнее? Непредсказуемость момента заставила меня хотеть обнять его еще больше.

— О небеса. Жизнь такая глупая штука, да?

— Я… я не понимаю, — отметил он, усмехнувшись с любопытством. — Когда мне доводилось раньше произносить ваше имя, мисс Хартстрингс?

Я почувствовала ледяной налет пота на моем лбу. Оой. Контролируй себя, девочка. Он пока еще может терпеть рядом с собой психанутую.

— Что ж, вы правы. Пожалуйста, простите меня. Я… эм… — Невинная ложь. Невинная ложь. Невинная ложь. — Я не привыкла вставать так рано по утрам. Мне кажется, я слегка брежу.

Сойдет.

— Такое случается с самыми лучшими из нас, — сказал он.

Или с самыми везучими из нас. Или с самыми красивыми из нас. Или с самыми голубоглазыми из нас…

— Прошу вас, следуйте за мной, Лира, — правильно произнес он. В кои-то веки он сказал мое имя в точности так, как и в моих снах. Я буквально полетела за ним, как на облаке.

Мы оказались в центре фантастической теплицы на северо-восточном краю города. Я не раз проходила мимо этого прозрачного здания. Но никогда прежде я не задумывалась даже взглянуть на него поближе, скорее всего, потому что знала — такой путь проведет меня мимо него, а меня обычно каждый день ждут куда более притягательные вещи.

Теперь он стоял передо мной, говорил со мной, узнавал меня с искоркой радости, поблескивающей в его глазах. Всякая неуютная дрожь, всякая застенчивая неловкость покинула его члены. В этот момент он был уверен в себе, ободрен родной флорой, свешивающейся вокруг нас. Мы были на его земле, в его мире. Я чувствовала себя счастливым странником на границе королевства этого тихого жеребца, и каждое осторожно сказанное слово, что срывалось с его губ, щекотало мне уши, когда я шла следом за его неторопливо шагающей, вдохновенно говорящей фигурой.

— Раз вы из Кантерлота, я могу предположить, что вы привыкли к вниманию к вашей персоне во время выступлений, так что неплохой идеей было бы выбрать яркие цветы, которые не только будут дополнять вашу внешность, но и выделять ваше положение на сцене. В вашей гриве есть совершенно очаровательная льняная полоска, Лира.

— О, благодарю вас.

— Хехех… Кхм. Итак, я думаю, если выступление будет в помещении, то выбрать имеет смысл гвоздики. Ажурная арка с множеством вплетенных цветков неплохо сослужит службу. Если же вы исполняете снаружи, тогда меня искушает желание попробовать лилии, — он провел копытом по упомянутым цветам. — Но, как вы прекрасно знаете, у этого цветка есть широко известное значение, и я правда сомневаюсь, что вы собираетесь исполнять на похоронах. Так что, чтобы устранить это впечатление…

Он сделал несколько шагов вперед и указал на другой ряд цветов.

— Эти ромашки можно будет добавить на сцену и создать тем самым баланс.

— У вас действительно найдется цветок на любой случай или событие, — отметила я, шагая с ним бок о бок. Здесь было очень тепло. Я постаралась убедить себя, что это только из-за стеклянных панелей, из которых была выстроена теплица. — Это весьма замечательно.

— Понивилль — маленький, тихий и спокойный городок, — сказал Морнинг Дью. Пока мы шли мимо отобранных растений, он весьма старательно занимался тем, что сдвигал в сторону выступающие листья и ветки так, чтобы они не касались меня или моего платья. Я безмолвно улыбалась его подсознательным действиям. — У нас, по сравнению с жителями Филлидельфии или Мейнхеттена, например, или, если позволите, вашего родного города, полно свободного времени.

— Кантерлот не такой уж и суетливый и беспокойный город, как у многих пони в провинции принято считать. В конце концов, это все-таки центр искусств и наук Эквестрии. Нельзя достичь такой вершины, если каждый день приходится продираться через утреннюю толкотню.

— Хехех. Я представляю, у них, наверное, целые легионы садовников работают над украшением города, — сказал он. — Особенно с учетом того, что там обитают Принцесса Селестия и Принцесса Луна. Пони, занимающиеся садами дворца, должно быть, никто иные, кроме как самые лучшие во всей Эквестрии.

— О, они хороши, да, — сказала я, кивнув. — Без сомнений, они прошли королевские тесты и получили одобрение. Но действительно ли они лучшие?

Я остановилась и заглянула ему в лицо.

— Смотрители дворца делают свою работу, потому что должны ее делать. Конечно, многое можно сказать о таком благородном долге, но абсолютно то же самое уже говорилось бессчетным числом поколений до нас. Страсть, тем не менее, это нечто, что зачастую болезненно отсутствует даже в самой главной твердыне священнейших аликорнов нашей страны.

— Возможно, именно потому столько народу из Кантерлота приезжает в наш городок, — озвучил свои мысли Морнинг Дью. — Они проводят все дни своей жизни, окруженные традициями. Но потом они приходят в Понивилль, потому что они ищут.

Я широко улыбнулась.

— Чего же они ищут? — Страсти? Пожалуйста, скажи «страсти».

— Полноты. Это то, чего каждый пони хочет от жизни, ну или так мне всегда казалось.

Вздох сорвался с моих губ, когда я улыбнулась цветам. Хорошо. Так даже лучше, в некотором роде.

— Забавно, сколько пони со всей Эквестрии сейчас направляются на это глупое Гала, как будто это единственное событие, что когда-либо сможет определить все их жизни. Я не знаю, как насчет вас, но я прожила всю свою жизнь в Кантерлоте. Гала — едва ли и в половину то событие, что из него раздули. Пони добьется многого, если займется погоней за тем, что он или она хочет, не позволив при этом чему-то популярному заставить носиться с собой, как с писаной торбой.

— Как, например, стать успешным музыкантом? — отметил он с улыбкой.

— Хихихи… Ну, это ведь только лишь я, — я сглотнула и поглядела пристально ему в глаза. — А что насчет вас?

— О… — он вздохнул и прошел к горшку с ромашками, которые затем принялся осматривать, помогая осторожно копытами. — Я счастлив со своим делом в Понивилле. Деревня нуждается во мне, и я рад поддерживать ее жителей в уверенности, что их улицы никогда не потонут в уродстве.

— Но все ли это, чего вы вообще делаете? — с сделала шаг к нему, сглатывая комок в горле, чтобы набраться храбрости. — Я знаю, чего я желаю от своей жизни, и я удовлетворена этим. Я считаю, так же должно быть и для всех пони.

— Но… хех… если бы мы знали наше место в жизни с самого начала, это бы разрушило предвкушение, как считаете?

Я только хихикнула на эти слова. Он странно на меня посмотрел. В ответ я прочистила горло и сказала:

— Не обращайте на меня внимания. Мне кажется, это очаровательная отговорка.

Его лицо на мгновенье посерьезнело, когда он еще раз посмотрел на ромашки.

— То, что вы называете отговоркой, я называю копытами судьбы.

Я закусила губу, услышав эти слова. Я помнила стоящего у садовой тележки стеснительного жеребца, рассказывавшего однажды мне историю своей жизни. После всего этого притворства и подготовки, возможно ли то, что я до сих пор так и не прошла глубже сквозь слои его души? Может, я старалась слишком сильно. Может, я…

— Лично я считаю, что гвоздики были бы фантастически прекрасным выбором, — заговорил он; окружающие нас стеклянные панели завибрировали от его чарующего голоса. — Мне они всегда казались самым легким способом украсить публичное выступление, поэтическое ли или музыкальное.

Его губы слегка изогнулись, когда он бросил в мою сторону взгляд.

— Особенно хорошо они подойдут, если на вас во время выступления будет надет ансамбль наподобие этого.

Я поняла, что улыбалась, увидев отражение своих сияющих зубов в его глазах.

— Значит, вы любите серебро?

— Ехех… — он мгновенно покраснел и отвел взгляд в сторону свешивающейся зелени. — Это… очень хорошо подчеркивающий достоинства цвет платья.

— Позвольте мне спросить кое-что, — я храбро подошла к нему, шаркая. Я почти не дышала; легкие мои горели. Это место и без того было достаточно обжигающим. — Гвоздики, лилии, ромашки — это, определенно, хороший выбор для публичного выступления. Но…

Я прикусила нижнюю губу на пару мгновений, прежде чем выдала, наконец:

— А что насчет приватной игры?

— Вы… вы имеете в виду серенаду? — спросил он невинно.

Я медленно кивнула, глядя неотрывно на него.

Он выдавил неловкую улыбку:

— Ехех… я никак не могу понять, в чем тут вам может пригодиться моя помощь, Лира.

Мое сердце на мгновенье ухнуло вниз:

— Нет?

А потом я увидела, что его глаза остановились в точности на венке из тюльпанов у меня на голове. Взгляд этот убаюкал мое сердце в спокойное состояние, но затем пробудил его в полную силу вновь, едва зазвучал голос:

— С некоторыми вещами ничего уже нельзя поделать, если они идеальны и так.

Я выдохнула, чувствуя слабость. Он испугается, если я положу ему на плечо копыто? Я ощущала пульс, что не принадлежал мне. Бросив взгляд вниз, я поняла, что уже совершила этот контакт. Следующая секунда пролетела мимо как осколки разбившегося бетона. Вместо паники я медленно проговорила:

— Если есть что-то, чему я научилась за прошедшие несколько месяцев, так это то, что всему в этой жизни суждено стать идеальным. Нужно только лишь поймать нужный момент, чтобы это увидеть, — моя улыбка была в равной степени блаженна и болезненна. — И нужную душу, с которой этот момент будет проведен.

Я видела мельчайшие движения в его глазах. Я не могла определить, оттого ли они, что он был напуган или же возбужден. В любом случае, он не потрудился спихнуть мое копыто с себя, когда сказал:

— Вы определенно замечательная пони, мисс Хартстрингс, — следом пришла улыбка. — Мне интересно… когда вы играете музыку, она столь же гармонична, как и ваши слова?

Мой выдох сорвался с губ ветерком облегчения. Он назвал меня «замечательной»! Это... это же хорошо, так? По крайней мере, стоит двух «изумительных» и половины «ослепительной!»

— Что ж, слова — всего лишь только средство передачи. Я нередко начинаю нести чушь, когда слишком сосредотачиваюсь на словах, — я повернула голову, глядя на тактично свисающую с золотой перевязи лиру у меня на левом боку. — Но если вы желаете, я могу вам продемонстрировать, какой я могу быть гармоничной…

Некий громкий звук эхом пронесся по теплице. Звучал он явно как две пары ног, рухнувшие на пол. Я стояла на месте, застыв, слишком напуганная, чтобы посмотреть и подтвердить жуткое предположение. Тем не менее, я должна была. И когда я посмотрела, это объяснило, почему Морнинг Дью не сказал ни слова последние несколько секунд.

О благая Селестия, бедняга! Это опять произошло. Ладно. Не паникуй. Не будь той испуганной истеричной кобылкой, как в прошлый раз. Его кат… ката… катап… его беда приходит и уходит быстро. Просто… надо переждать. Переждать…

Я успокоила свои нервы, перестала дергаться и просто уселась рядом с ним. Он дышал; на этот раз я могла это сказать точно. В теплице стояла смертная тишина, а потому я могла с легкостью заметить его мягкое сопение, идущее из ноздрей, пока он продолжал лежать все там же на полу. Его передние ноги вздрагивали едва-едва, а контуры его лица время от времени то заострялись, то вновь разглаживались. Я пыталась представить себе, каково это, — невозможность ожидать, когда вдруг выключится свет, а тело рухнет в параличе. Я пыталась его не жалеть. Я пыталась игнорировать ужасающую яму у себя в животе, но не могла.

Осторожно я протянула копыто к нему и, едва-едва касаясь, взялась поглаживать его голубую гриву так, будто она была сделана из тончайшего льда. Я не могла себя остановить: я больше ничего не могла сделать для того, чтобы остановить жалкий всхлип, поднимающийся в горле. В моем проклятом существовании меня регулярно мучает вид пони, падающих в бессознательную фугу. Какая-то часть меня даже завидовала Морнинг Дью за его состояние, в котором можно не беспокоиться о контроле за собой. При всех бедах моего проклятья, я, по крайней мере, твердо удерживала под контролем свое сознание, мой единственный якорь, что держит меня в этой жизни.

И вот тогда еще одно кошмарное осознание постигло меня. Морнинг Дью упал без сознания. В отсутствии его голоса я ощущала себя глупо, жалко, обнаженно. Тонкое серебристое платье не годилось в надежные щиты против волн холода, что обрушивались на меня. Даже преломленный стеклами теплицы солнечный свет более не заставлял жуткую реальность стаять и утечь прочь.

Так что к тому моменту, когда он вновь начал шевелиться, я едва ли смогла ощутить облегчение. Я вздохнула и выдавила с трудом улыбку, тихо говоря его пробуждающейся фигуре:

— С вами все нормально, сэр?

— Ыыыхх… — он поморщился, зашипел и потер больную голову. — Ага. Ага, кажется.

— Вы очень плохо упали, — сказала я глухим монотонным голосом. Мои глаза блуждали по выложенному булыжником полу, намечая в голове быстрый путь побега домой. — Вам повезло, что кто-то оказался поблизости, чтобы вам помочь… эм… н-наверное…

— А что? Я во что-то врезался?

— Хех… Ничего такого, что само не заживет, — сказала я иронично и сухо, звуча практически как одна рабочая-строительница. Сглотнув, я бросила взгляд в сторону выхода из теплицы. — Ну, теперь, раз с вами все в порядке, я думаю, мне пора.

— Правда? — Морнинг Дью моргнул несколько раз, затем сощурился, глядя на меня. — Значит, вы изменили свое решение насчет подбора цветов, Лира?

— Спасибо, но я только… — я застыла. Каждая часть меня застыла. Каждая, кроме сердца. С каждым тяжелым его ударом моя голова рывками поворачивалась к нему, неся на себе пораженное выражение лица и разинутый рот. — Вы…

Мой голос задрожал. У меня не было сил это скрывать.

— Вы п-помните меня?

— Ну… — он пожал плечами. — Было бы ужасно грубо с моей стороны, если бы я о вас забыл, как думаете, мисс Хартстрингс?

Я не могла дышать. Его силуэт поднимался наверх. Вскоре я поняла — это потому, что я помогала ему подняться на копыта практически рывком, дергая вверх. Мои передние ноги терлись о его, и я не хотела их отпускать. — С-скажите еще раз…

— Что сказать?

Я зажмурила глаза и отвернулась от него в сторону.

— Мое имя. Пожалуйста. Просто… просто скажите его.

Я ощутила его голос очень близко от моего лица. Он, должно быть, разглядывал меня вблизи, чтобы убедиться, не стукнулась ли я своей головой.

— Лира. Лира Хартстрингс?..

Я подавилась чем-то. Когда я открыла глаза, его красивое лицо подернула дымка. Я глядела на него, не моргая, пока изображение не очистилось и не стало столь же кристально четким, как в моих снах.

— Хотите ли вы взять меня? — пробормотала я.

Морнинг Дью вскинул брови.

— Простите?

Я поморщилась. Мой голос сорвался в писк:

— Эм, я имею в виду… — я улыбнулась, наклонив голову. Я не знала, чего я меньше всего хотела, чтобы он увидел: мои пылающие щеки или мои влажные глаза. — Хотите ли… вы взять меня на прогулку… вместе?

Морнинг Дью бросил взгляд на цветы. С напоминанием об ожидающей его работе, он было открыл рот, чтобы отказаться… Но после мучительно долгой паузы, он посмотрел внимательно на меня и улыбнулся легко:

— Конечно. Я… бы не отказался, Лира.

— Хорошо, — выдохнула я, чуть ли не подпрыгивая на месте, когда схватила одно его копыто двумя своими. — Я как раз знаю местечко!

— Хехех… — Морнинг Дью покачал пораженно головой, идя бок о бок со мной вдоль озера. — Я всегда любил здесь гулять.

— Правда? — напела я, фланируя рядом с ним и улыбаясь про себя. — Как здорово совпало, потому что мне здесь тоже очень нравится.

— Очень мало пони знает об этом месте, — отметил он, оглядывая идущую рябью поверхность воды справа от нас. Вечернее солнце сверкало на ней густо алыми лентами, покрывая нас, наслаждающихся накатывающими волнами теплого ветерка, живописным тоном сепии. Везде вокруг нас сентябрь дышал жизнью. Мне казалось, что мне никогда больше не будет холодно. — Жалко. Столько всего можно посмотреть, и столько всего подумать. И все же в то же время я куда больше рад тишине.

— Считаете ли вы себя отшельником, Морнинг?

— Когда как, наверное, — он глянул на меня. — А что, вы такой себя считаете, Лира?

— Нуууу… — тихо произнесла я нараспев. — Не по собственному желанию, я вас уверяю.

— Вы много времени проводите в дороге из-за своих музыкальных выступлений?

— О, едва ли, — я прочистила горло. — Дело не в этом. Просто у меня в последнее время выпадало мало возможности для социализации.

— Почему? — спросил он. — Вы, похоже, от природы мастер поговорить.

— В-вы правда так считаете?

— Конечно, — он усмехнулся. — Хотя…

— Хотя что?

— С малюсеньким перекосом в философию, — отметил он.

— И? — я криво ухмыльнулась, перешагивая боком лежащее бревно так, чтобы не испортить платье Рарити. — Вы хотите сказать, что кобылам нельзя философствовать?

— Нет-нет, что вы! — сказал он с веселой улыбкой. — Просто философия ведь измеряется только ее претенциозностью. Жеребцов очень легко ошеломить искусством циклического диалога. Кобылы же, как я давно убедился, служат куда лучшую службу своему существованию просто живя.

— И под этим «живя», полагаю, вы имеете в виду готовку, уборку и роды, таак? — подмигнула я.

— Едва ли, — он остановился у зарослей камыша и посмотрел на меня. — Я только лишь имел в виду, что в этом мире есть множество прекрасных вещей, большая часть которых как раз воплощается кобылами.

— Хех. Легко вам такое говорить.

— Действительно. Легко.

Я хихикнула, помотав головой, неторопливо обходя его кругом:

— Вы смотрите на вещи несколько задом наперед, Моринг Дью, сэр, если позволите мне так сказать.

— Ходьба задом наперед — отличный способ тренировки того, что делают в прямом направлении, — ответил он. — К тому же, я не могу закрыть глаза на то, что не все рыцарские кодексы работают в современной жизни. Это именно вы сбили меня с моих сонных копыт там, в теплице, а не наоборот.

Его взгляд отвернулся застенчиво от меня.

— И я вас за это искреннейше благодарю, Лира.

— Никогда не поздно быть девой в сияющих доспехах.

— Хорошо сказано, — сказал он, затем глянул на мои переминающиеся копыта и спросил: — Вы устали от ходьбы?

Я скромно улыбнулась ему:

— Если бы я сказала «да», это бы значило, что мы можем продолжить наш разговор сидя здесь, где все так мило и спокойно?

— Джентельпони никогда не спешит с предположениями.

— Ну, очень жаль. Давайте уже усадим свои задницы куда-нибудь.

В последний момент он протянул мне копыто. Одновременно с любопытством и веселым изумлением я приняла его и позволила ему увести себя к участку травы, который только такой мастер-садовник, как он, способен обнаружить. Я не спеша и с удовольствием разгладила платье, прежде чем усесться, а он, тем временем, еще больше не спеша и с не меньшим удовольствием вежливо и терпеливо ждал, пока я не покончу с устраиванием себя на земле, прежде чем сесть самому.

— Мне такое спокойствие не всегда приносило удовольствие, — сказал он.

— О? — я с любопытством бросила на него взгляд. — По своей ли воле?

— На самом деле, нет, — отметил он, окидывая взглядом рябящую воду. — Я вырос в доме военных. И если вы хотите знать что-то о доме военных, то это, в первую очередь, то, что он никогда долгое время не находится в одном и том же месте. Большинство жеребят моего возраста легко привыкали к жизни в постоянных разъездах. Но я… с этим моим постыдным состоянием здоровья…

— Типа того, что заставило вас непредвиденно вздремнуть совсем недавно?

Он мрачно кивнул.

— Кхм. Я не слишком-то хорошо справлялся с таким образом жизни.

— Это, должно быть, ужасно раздражало, — сказала я. — Вырасти без твердой основы и не иметь даже якоря, за который можно уцепиться, когда настигает болезнь.

— Мои родители были таким якорем, — сказал он. — Так же как и их сослуживцы. Я всегда глубоко уважал и буду уважать пони, что самоотверженно служат царственным аликорнам и их стране. Только вот…

Он помедлил немного, оглядывая пруд, отражения неглубоких вод которого в его глазах сливались с их голубизной.

— Хотел бы я привнести нечто большее, чем только уважение. Многие жеребцы моего возраста отслужили. Надеюсь, что однажды, прежде чем я стану чересчур старым, и мне выпадет шанс отдать свой долг.

Я глядела неотрывно в его сторону, отсчитывая секунды, проносящиеся мимо, пока, наконец, не спросила храбро:

— Потому что вы хотите чего-то доказать?

— Хмммм… — он спокойно улыбнулся мне уголком рта. — Скорее, потому, что я хочу чего-то достичь.

— Например?

— Ясности, — выпалил он.

— Ясности?

Морнинг Дью медленно кивнул.

— Был один момент… очень особенный момент в моей юной жизни, как и у всех пони — у каждого есть свой момент магического озарения, — он сглотнул и махнул копытом, продолжая говорить: — Но для меня, это не было просто обнаружение того, кто я и каким я должен быть. Это было преображение, в котором я вышел из своей болезненной юности, как восход солнца рассеивает утренний туман. С тех самых пор я понимал, что я хочу делать со своей жизнью на этой земле. И все же… хоть логика сути вопроса остается на месте, я же сам понимаю, что теряю контакт с… с…

— Содержанием?

Он бросил взгляд на меня.

Я тихо улыбнулась.

— Вы не единственный пони, кто теряет время от времени контроль над собой, Морнинг. Будь то приступы головокружения или недуги духа, все мы призваны напоминать самим себе о том, что создало нас, и как мы должны быть готовы воссоединиться с этим чудесным озарением вновь.

— Это очаровательная надежда, за которую хочется держаться, Лира. Но иногда я боюсь…

— Боитесь чего?

— Что уже слишком поздно, — он содрогнулся, а глаза его застыли на чем-то бледном и сверкающем из его далекого прошлого. — Боюсь, что единственный способ крепко ухватить нечто, что действительно предначертано мне, — это обратить время вспять, стать вновь тем юным жеребенком, заставить мир, полный растерянности и непонимания растаять, как ему и положено было в тот единственный и неповторимый миг…

Я медленно кивнула.

— Да. Мы с вами можем анализировать беды прошлого до самой смерти с такой кучей слов, что их хватит на целый роман, — улыбнулась, сияюще, я. — Или…

— Или?.. — он посмотрел на меня. Ему пришлось сощуриться из-за отраженного солнечного света.

Я подтянула к себе передними копытами лиру. Сидя перед ним, я отправила импульс телекинетической энергии на струны моего инструмента.

— Или… мы можем воссоздать то, что было утеряно, благодаря дарам, что были нам даны.

— Боюсь… Боюсь, я вас не понимаю.

— Шшш… — Я серьезно посмотрела ему в лицо. — Просто расслабьтесь, Моринг. И слушайте.

Я закрыла глаза. Мой разум оглядывал множество записанных нот, пока я не увидела всю композицию перед собой целиком. Затем, с аккуратнейшей точностью, я исполнила залихватскую мелодию, столь помпезную, насколько могли выдать мои струны, насыщенную, могучую и строгую в своей каденции. По мере того, как я лавировала меж каждым стремительным коленом композиции, я бросала краткие взгляды на лицо Морнинг Дью, и видела, как его челюсть опадала все ниже и ниже. Я еще не успела даже закончить играть, когда услышала, как его голос озарил собой воздух:

— Это… — выдавил, заикаясь он. — Это самое… самое восхитительное исполнение Королевской Симфонии Мариса Равела, которую я когда-либо слышал.

— Что вы, Морнинг, — хихикнула я. — Вы меня перехваливаете. Ну и что из того, что я как раз… ее репетировала?..

Я растеряла слова. Я ожидала, что его порадует эта мелодия.

Тем не менее, я не ожидала, что в уголках глаз взрослого жеребца появятся слезы.

— Мои родители. Они маршировали под эту музыку. Я наблюдал за ними, сидя на ограде лагеря после школы, после чего мы все вместе шли домой, — тихо произнес он. — Я пытался имитировать их марш, их гордую осанку, их бесстрашную выправку. Шли года, и со мной случались все худшие и худшие приступы, а я по-прежнему изо всех сил старался маршировать в их ритме. Они всегда меня в этом поддерживали. Они всегда верили в мой энтузиазм. Когда я вырос, я год за годом пытался поступить в Военную Академию Кантерлота, оставаясь непоколебимым, несмотря на бесконечные провалы. Даже по сей день я питаю надежду, ибо я никогда не останусь до конца удовлетворен своей жизнью, пока не достигну того, чего столь замечательным образом достигли они.

Он тяжело сглотнул.

— Я задолжал это им… их наследию.

— Их… наследию? — прищурилась я. Внезапно меня озарило понимание. Мягкая манера поведения. Постоянная жажда доказать свою состоятельность. Бесконечная, чуть ли не жеребяческая одержимость ангельским спасителем. Часть моей души сломалась, вырвалась мягким выдохом из легких наружу:

— О, Морнинг, что случилось?

Его ноздри на мгновенье раздулись. Его глаза высохли прежде, чем хотя бы на мгновенье успели совершить грех протекания.

— Крейсер Харрикейн, — холодно произнес он. — Они контролировали доставку припасов по восточным побережьям Долины Снов. Целое военное подразделение было послано охранять королевские запасы. И в одну ночь взорвался паровой котел корабля.

Его рассказ затих, но его ни к чему было заканчивать. У меня уже к тому моменту болезненно сдавило горло. В конце концов, каждый взрослый житель Эквестрии знал о крейсере Харрикейн.

— Я… я не знала, Морнинг. Мне очень, очень жаль.

— Не волнуйтесь об этом, Лира, — сказал он. Он улыбнулся, очень искренне, не меньше, чем были искренними слова, что пришли со следующим его выдохом: — Вы меня благословили. Правда. Как я ни услышу Королевскую Симфонию, это всегда классическая ее презентация — обычно запись полноценного оркестра, дополненная обычными драматическими фанфарами.

Он кратко вздохнул.

— Именно в таком стиле с тех пор исполняли ее в память о пони, погибших на Харрикейне. В этом больше нет ни гордости, ни радости. Только глубокая, неизмеримая, благородная скорбь, — он сглотнул и бросил снова на меня взгляд. — Но то, как играете ее вы… то, как вы купаетесь в ней, играя соло на одних только струнах с таким страстным наслаждением… Ну…

Он болезненно улыбнулся.

— Это воодушевляет, мисс Хартстрингс. Напоминает мне, что мертвые когда-то были вполне живы. Хотел бы я, чтобы было больше таких исполнителей, как вы, кто чувствовал бы музыку своей душой, а не только талантом.

Меня едва ли убедили его слова. Я печально глядела на лиру в моих копытах так, будто она обернулась кошмарным оружием. Я пробормотала:

— Иногда… клянусь, я чувствую слишком много.

Он прищурился с любопытством:

— Почему же?

Я покачала головой, спотыкаясь о собственные мысли. Мне стоило подождать, прежде чем изливать их со своих губ, но я чувствовала, что слишком много преград и без того уже успело рухнуть. Он пока что не переставал быть жесточайше честным со мной. Что я сделала для того, чтобы хотя бы приблизиться к отплате ему равной мерой уважения?

— Вам когда-нибудь казалось, что вы наткнулись на какой-то момент в жизни, момент столь идеальный и золотой, что вам кажется, будто вам суждено было оказаться в этом месте и в этом времени для какой-то высшей цели?

Он пробежался копытом по гриве и сказал:

— Я… я думаю, да, бывало, раз или два. А что?

Я сглотнула и сказала слабо:

— Я это ощущаю каждый день, — я подняла на него взгляд. — И каждый раз эти моменты становятся все ярче и ярче, Морнинг. И все же…

Я слегка поморщилась болезненно.

— Мне кажется, будто в них мне не суждено найти никакой награды, вне зависимости от того, как часто они случаются.

— Может, вы просто еще не воспользовались моментом, — заявил он. — Я имею в виду, по-настоящему не воспользовались им. Может, именно потому вам кажется, что момент этот ярче и ярче раз от разу. Вы ни разу не извлекли из него награды потому, что каждый раз, когда вы подходите к его краю, вы не рискуете совершить прыжок веры. Я имею в виду, по-настоящему.

— Морнинг… — тихо сказала я. — Не все мы можем быть столь благословлены и… и…

Я сглотнула.

— И столь изумительны, как вы. У меня же вечность будет бессчетное число моментов наподобие этого, каждый заключен в столь же чудесную рамку, и каждый столь же горько оставшийся нереализованным. Но вы? — я любяще и печально посмотрела на него. — Вот он. Вот ваш момент. Единственный и неповторимый.

Он посмотрел на меня тревожно, будто я внезапно начала удаляться от него куда-то за горизонт.

— Лира, я не понимаю. Вы хотите сказать, что…

— Шшшш… — я потянулась к нему. Я погладила его шелковистую шкуру копытом. Я чувствовала, как дрожат мои губы. Вся вселенная сотрясалась, и он катился стремительно вниз, в бездонный мир, от пробуждения в котором я весь день пыталась удержать себя. Я могла бы видеть это его падение даже за галактику от меня. — Вот он, твой момент. Ты чувствуешь его? Как восход, что поет тебе, или как золотые глаза, что лишь предтеча чувства полной защищенности, какое тебе вообще когда-либо выпадет удача ощутить. Ты назвал меня кем-то, когда мы впервые встретились, Морнинг.

Я тяжко сглотнула, а затем взмолилась ему:

— Ты помнишь, Морнинг Дью? Ты помнишь, кем я была… или кем ты думал, я была?

Его рот застыл разинутым широко. Линии его лица растянулись, движимые когтями боли, что истязали его всю его жизнь, до настоящего момента.

— Ангел?.. — прошептал он, как жеребенок, только что встретивший старого друга детства.

Но я не была тем его покровителем. Я это теперь понимала. В его глазах отражался призрак, тонкая, как бумага, кобыла в глупом венке из цветов, которыми она попыталась приукрасить себя для первого и последнего свидания. Я желала чего-то мимолетного, сиюминутного, поверхностного. Я хотела, чтобы меня держали в объятьях, ласкали, согревали, пока я обреченно и неизбежно плетусь, спотыкаясь, в мрачную ночную тьму.

Морнинг Дью требовалось куда больше, так много, что для желания этого он был слишком скромен и бессилен. Он стоял на краю открытия своей сущности. Он всегда там стоял. И каждый понивилльский рассвет, в свете которого он видел меня, мои глаза и мое лицо, дразнил его близостью границы того самого просветления. Ни один пони не заслуживает того, чтоб им играли, когда он стоит на пороге ухода от своих демонов. А Морнинг Дью окружало слишком много призраков, на изгнание которых не хватит никаких цветов.

У меня, быть может, есть, а, может, и нет возможности освободиться от этого проклятья. Но до того момента, у меня не будет никакой возможности освободить его. Все слова, что я скажу, ничего не изменят. Даже мелодии не суждено уйти далеко; не дальше этого мгновения.

Я хотела бы, чтобы у меня хватило храбрости это принять. Но когда работал мой разум, сердце отказывалось, все равно пытаясь совершить невозможное.

— Морнинг Дью, — тихо сказала я. — Ты — свой собственный ангел хранитель. Всегда был таковым.

Я кратко шмыгнула носом, а потом выдала храбрую улыбку. Я не слишком доверяла тому, что отразилось в его глазах, но продолжила все равно:

— Когда ты преодолел страдания своей детской болезни, когда ты пережил потерю родителей, когда ты снова и снова бросался в бой за свою мечту стать стражником, и, наконец, когда ты осел здесь, чтобы вести скромную жизнь, это был ты и только ты, кого ты должен благодарить за такое упорство, такую силу, — я закусила губу на мгновенье, затем закончила: — Я желаю только лишь одного: что ты примешь то, что сделало тебя сильным; что находится здесь, в Понивилле и ждет тебя. Тебе ни к чему… Тебе ни к чему продолжать свои поиски…

Он смотрел на меня неотрывно. Его глаза были нежны. Я знала, что сломаюсь, еще до того, как он это сказал:

— Я не знал, что я чего-то ищу, пока не встретил тебя, Лира, — едва слышно произнес он. — Как же я мог всегда быть собственным ангелом-хранителем, если только сейчас, когда я встретил такую пони, как ты, что наполняет меня песней, мудростью и радостью, я ощутил, что только сейчас начал чувствовать себя в безопасности?

Он блаженно улыбнулся.

— Пожалуйста, поверь мне. Я ничего не ищу. Я… я, пожалуй, уже нашел. Я нашел тебя, — его глаза сузились на переломном моменте. — Кто ты такая? Прошу тебя, скажи мне. Я… я должен знать…

Я хотела ему рассказать. Я хотела разрыдаться. Я хотела, чтобы он знал, что я — та самая пони, пони, что ему нужна, единственная и неповторимая. Что я та душа, что нуждается в защите, в ласке, в счастье и безопасности в его объятьях. Все его дни блужданий, все его дни одиноких тревог, все его дни борьбы против жерновов его недуга — все они готовили его ко встрече со мной, и все это закончится трагедией. Ибо едва мы обретем друг друга, я останусь жить, а он умрет. В агонизирующей боли порчи Найтмэр Мун, эта версия его, что обрела просветление, что достигла блаженства, что познала уверенность в своем месте в этой жизни, более существовать не будет. И вот, я останусь одна, вновь обречена выращивать цветы в пепле.

— Я расскажу тебе больше, — сказала я внезапно монотонным голосом. Он не мог знать, что я задумала. Он не подозревал о ледяной тьме, что написала над нами обоими, как ониксовый потолок. Только я знала о ее существовании, и то была моя вина и только моя, что дела, хромая, зашли так далеко.

— Но сначала, мой маленький флорист, — я едва могла говорить. Мой голос ломался отчаянно. Я прочистила горло и выдавила улыбку. — Сделай кое-что для меня.

— Что угодно, — зачарованно прошептал он. — Только назови.

Взгляд мой отправился в путешествие по ландшафту за его спиной. Там ему встретилась на пути группа деревьев у берега озера. Одни были футах в десяти от нас. Другие в двадцати. Наконец, взгляд наткнулся на ряд деревьев где-то в тридцати пяти футах. Под ними на ветру трепетало несколько ярко окрашенных форм.

— Не мог бы ты быстренько сбегать вот туда… — указала я ослабевшим копытом. — ...и принести мне один-другой этих бархатцев?

Он оглянулся себе через плечо в сторону деревьев, затем обратно на меня:

— Бархатцев?

Я хихикнула легко. Мой голос к этому моменту стал резким и хриплым. Я постаралась избежать его взгляда, чтобы он не увидел печали на моем лице.

— Я… я хочу тебе кое-что объяснить, и мне они нужны в качестве аналогии, — я сглотнула. — Я же философ, забыл?

Он моргнул. Затем кивнул медленно.

— Ну ладно тогда. Скоро вернусь.

Он встал. Он ушел, и тень его последовала за ним. Слушая шорох травы под его копытами, я зажмурила крепко глаза и провела копытом по лицу. Со свистом сделав глубокий вдох, я сдержала всхлипы, прежде чем успела ощутить даже намек на них, прорывающийся наружу. Прошло несколько секунд, которые затем превратились в минуты. Наконец, я услышала его голос, звучащий будто за мили отсюда.

— Хм… Бархатцы. У меня их полно в теплице, — безэмоционально проговорил Морнинг Дью. Его тело повернулась, а лицо растерянно оглядело горизонт. — Почему… почему я провожу такой замечательный вечер, собирая их?..

Незнакомец, может, посмотрел в мою сторону, а, может, и нет. Я уже к тому моменту встала с земли и быстрым шагом шла прочь от озера. В конце концов, убийца никогда не остается на месте преступления.

Хижина поприветствовала холодом и безмолвием могилы. Я стояла в ней, и платье мое вяло свисало с тела с изяществом мертвой кожи. С каждым вдохом аромат Морнинг Дью улетучивался все больше и больше, окрашивая вечер в бледные тона разлагающейся мечты.

Шатаясь и шаркая безжизненно копытами, я пошла вперед. Перед моими глазами лежали брошенные элегии, выстроившись, как забытая фаланга солдат. Один только взгляд на них жег меня, резал меня заживо, обвиняюще высвечивал те трусливые преграды, что я возвела вокруг себя.

Когда я, наконец, научусь? Когда я, наконец, наконец-таки приду к соглашению между тем, что я заслуживаю, и тем, что я могу позволить себе только желать?

Со вздохом я подняла левитацией тюльпановый венок с головы. Я взяла переплетенные цветы в два копыта. Они столь хрупки, столь нежны, и, при этом, столь безжиненны… Мне нужно было оставить их там, где было их место, на их стеблях, через которые они питались влагой и заботой, необходимой им для выживания столь долгого, сколь это возможно. Но я выбрала другое. Я оторвала их от их основ и связала в шелковистый круг верхоглядства, ничем не отличающийся от всего, что я делала в этот день; всего, что было дешево, жалко и непростительно отчаянно.

Я не могла сказать точно, что меня больше злило: то, что я думала, что такая чувственная презентация может хоть в теории завоевать любовь Морнинг Дью, или то, что этот жест на самом деле почти что достиг успеха.

Я поморщилась. Я заскрипела зубами. Мои копыта терлись друг о друга, грозя размолоть в кашу золотистые лепестки. Но я им этого не позволила. В конце концов, достаточно красоты сегодня было разрушено. Положив цветы на угловой столик, я стащила туфли и проковыляла к кровати. Я рухнула поперек койки; я даже не удосужилась стащить платье. Я была слишком слаба, слишком раздавлена под весом дрожи и теней. Мне вновь снился сон, фантазия о далеком и теплом месте, где призрачный двойник Морнинг Дью держал меня в объятьях, ласкал меня, помнил мое имя и шептал его мне, пробиваясь сквозь железные занавеси проклятой ночи.

Все это всегда было и всегда будет не более, чем видением, навязчивой мечтательной идеей, счастливой мыслью несчастного пленника. Я должна была понимать, что мне не принесет ничего, кроме боли, рассмотрение идеи, что я смогу превратить этот сон в нечто осязаемое и настоящее. Мне нужно было уважать Морнинг Дью, тем самым не вовлекая его в мои беды. У него есть душа, так же, как и у любого пони в этом месте. Пора бы мне уже осознать и принять, что все, что я делаю с окружающими меня духами, хоть и недолговечно, но по-прежнему вполне реально и потенциально разрушительно. Моей задачей в Понивилле было идти по следу богини музыки, а не становиться ею. Одно дело — воспользоваться в жизни золотым шансом. Совсем другое — завоевывать этот шанс за счет душ, что слишком слабы, чтобы удержать в памяти значение сути.

Я крепко зажмурила глаза и прижала ноги к груди. Все, что мне оставалось, — только принять это, наконец-то воспринять в полной мере. Я одинока. Я одинока и таковой буду вечность. Мой долг — раскрыть тайны элегий и более ничего. Мне только лишь надо заново осознать свое намерение. В конце концов, разве можно придумать лучшее дело для призрака?

— Вот и последний! — крикнул пони в оранжевой рабочей одежде. Он вышел из опустошенной бурой оболочки, что осталась от заброшенного отеля на северной окраине Понивилля на следующее утро. — Я все подключил! Мы, значит, наконец-то с этим разберемся?

— А как же! Клянусь блестючей тиарой Луны, — проворчала Амброзия, крутя таймер на серебристой коробочке. Множество пучков проводов тянулось из дверей и окон здания. Они все собирались воедино в устройстве, которое Амброзия держала в копытах. — Этой херовине реально лучше бы сработать! Я хочу вернуться назад к строительству домов и возведению амбаров. Серьезно, мэр нам недостаточно платит за всю эту хреноту со снесением[45].

— Не знаю, Амбер, — усмехнулся жеребец, поправляя шлем. — Мне всегда казалось, что у тебя от природы хорошо получается сносить стены.

— Нет, этим твоя мамочка занимается, когда в сортир ходит.

— Ха-ха-ха.

— Хватит дурака валять. Другие установили периметр?

— Ага. Только что закончили прочесывать местность в четвертый раз. Ни одного пони в радиусе сотни футов.

— Хорошо. Давайте уже с этим покончим, — Амброзия прекратила крутить в копытах таймер и крикнула через плечо. — Так, пони! Три минуты! Держитесь подальше, как вам всем было сказано!

Как оказалось, небольшая кучка случайных прохожих наблюдала за процессом издалека. Они махали копытами и одобрительно кричали с относительно скромным энтузиазмом, ожидая грядущий драматичный взрыв. Амброзия кинула сотруднику еще один последний взгляд.

— Готов?

— Готов, — кивнул он.

— И… Начат счет! — она повернула рычажок. Серебристое устройство начало тикать, когда таймер принялся отсчитывать секунды до взрыва. Оба рабочих не стали терять времени. Они быстро кинулись галопом прочь от площадки, пока не убежали почти до границы слышимости от обреченного отеля. Хватая ртом воздух, Амброзия остановилась рядом с другими рабочими и небольшой группкой возбужденных зевак. Вокруг площадки широким кругом были расставлены оранжевые знаки, повторяющие слова предупреждающего сообщения, которое озвучивалось в Понивилле в течение всех выходных.

— Фух. Ну, как вам такое Гала? — отметила Амброзия. Многие пони вокруг нее одобрительно усмехнулись и захихикали.

Как раз к этому моменту сюда подошла я. Стояло уже более позднее утро, чем обычно, когда я проходила через эти места. И в этом не было ошибки — я надеялась, что не повстречаю одного известного жеребца. К моему печальному облегчению, Морнинг Дью на глаза мне не попался. Я держалась в тенях толпы пони-зевак, чувствуя, как моя седельная сумка прижимает меня к земле, как мешок кирпичей. Мои вздохи были не менее тяжелы, когда я окидывала взглядом обреченное здание отеля. Эта неделя казалась мне идеальным кладбищем для воспоминаний. Я только лишь хотела, чтобы я не была единственным на весь город гробовщиком.

— Мне кажется, мы будто шо-то упустили, — сказала Амброзия.

— Не говори так, Амбер, — проворчал один из рабочих. — Эт даже и близко щас не смешно.

Она усмехнулась, разбивая напряженную тишину, в которой пони ожидали неминуемого взрыва.

— Не, я не о том. О! Я знаю: Морнинг Дью нигде не видать. В чем, интересно, дело?

— А что? Ты надеялась, что он тут будет поблизости, чтоб полюбоваться твоей работой? — спросил ее сотрудник.

— Две минуты! — выкрикнул другой.

Амброзия ответила первому:

— Э, мож, оно и к лучшему. Его всегда, как молокососа, тянет на сантименты. Я вот почему-т уверена: вид рушащегося дома… разобьет… ему сердце… — лицо Амброзии побледнело. Ее челюсть отвисла. Выражение лица неестественнее этого для нее было бы нелегко себе представить.

— А? — прищурился, глядя на нее рабочий. — Амбер, что такое?

— Что… — она указала копытом, шепча почти без воздуха в легких. — Что, во имя Тартара, это такое?..

Все пони посмотрели туда. Я тоже вытянула шею, чтобы разглядеть получше. И когда я увидела, сердце мое рухнуло в копыта.

Крохотный бледный пегас спускался сверху на площадку. Летя, трепеща крыльями, мимо знаков и предупреждений, он приземлился прямо перед домом. Жеребенок тут же принялся шерстить ряды ярких черенков и цветков, оставшихся на подоконниках обреченной постройки. Он срывал один цветок за другим, выбирая самые яркие: дикие цветы, что остались расти здесь только лишь потому, что Морнинг Дью не собрал их… что целиком и полностью потому, что определенная единорожка решила отвлечь красивого садовника на весь вчерашний день.

О благая Селестия, только не это…

— Парень! — выкрикнул пони. Он и несколько других бросились вперед. — Убирайся оттуда…

— Нет, погодите! — крикнула Амброзия, удерживая всех на месте, вытянув в стороны оба копыта. — Не бегите туда всей толпой! Дом вот-вот взорвется!

Она в одиночку сделала несколько шагов и приложила копыта ко рту:

— Эй! Козявка! Уноси свой мелкий бледный круп оттудова! Вот-вот рванут заряды!

Ни за что в Эквестрии я не поверю, что Рамбл этого не услышал. И действительно, он ахнул, его глаза широко распахнулись в панике. Крылья его отреагировали раньше копыт, отчаянно пытаясь поднять его в воздух. Практически мгновенно, впрочем, он, морщась, рухнул тяжело на землю. Он попытался взлететь снова… и снова. Но не мог сдвинуться с места. Все мы в ужасе наблюдали с грохочущими сердцами, в растерянном непонимании его проблемы, пока, неожиданно, нас не озарило, что…

— Сорняки… — тихо пробормотал пони. — Задняя нога малыша запуталась в сорняках!

— Помогите! — пропищал издалека голос Рамбла. — Пожалуйста! Я-я застрял!

— О-одна минута! — паникуя, заикнулся рабочий.

— Держись! — Амброзия указала остальным стоять на месте, тогда как она сама бросилась вперед. — Я за тобой иду, малыш! Просто стой на месте…

— Я помогу! — крикнул голос, голос, что уже был гораздо ближе к Рамблу.

Я не знала, должно ли было мое сердце взлететь при звуке этого голоса, или наоборот, рухнуть в копыта. Я развернулась и увидела его брошенную тележку, перевернувшуюся на бок у начала полосы взбитой копытами травы. Прикрыв рот копытами, я обернулась назад к отелю.

Еще прежде чем мои глаза успели уловить Морнинг Дью, как он уже был там. Затормозив, храбрый садовник положил копыто на шею Рамбла, успокаивая его, наклонился и разорвал запутавшие его ногу сорняки одним могучим укусом своих челюстей. Рамбл, хромая, вырвался на свободу и слегка поморщился, споткнувшись об один из множества опутавших возвышающееся над ними здание проводов.

— Тридцать секунд! — завопил чей-то голос. Я с трудом могла слышать его, ибо хоть одна часть меня хотела порадоваться успешному спасению, другая же часть чуяла холодное дыхание судьбы, все еще сидящей на краю.

— Пошел! Пошел! — задыхаясь, кричал глухо от головокружения Морнинг Дью. О, пожалуйста. Пожалуйста, только не это. Когда Рамбл бросился резвой рысью в одну сторону, Морнинг Дью побежал в противоположную… на какую-то пару секунд. Его дыхание вышло двумя долгими сопящими выдохами и вот, внезапно его тело сдулось, как воздушный шарик на земле.

Грохот его удара о землю заставил Рамбла остановиться. Маленький жеребенок развернулся на месте.

— Ой блин! — пропищал он. Вместо того, чтобы бежать дальше, к безопасности, он развернулся и принялся отчаянно тащить гриву жеребца копытами. — Мистер, вставайте! Вы же слышали, что они сказали!

— Защити нас Селестия… Морнинг! — крикнула Амброзия. Ее глаза метнулись к тикающему таймеру бомбы и увидели, что отелю осталось стоять считанные мгновенья, а потому, она храбро бросилась вперед… но тут же нечто другое пронеслось перед ее носом. Невероятная скорость этого странного движущегося предмета лишила ее устойчивости, и она упала грудью вперед, оставшись на месте беспомощно наблюдать на событиями.

Я отчаянно бежала к двум пони. Сбросив одним движением с боков седельную сумку на бегу, выбивая землю и траву копытами, я неслась, как ракета, топливом которой было только лишь мое захлебывающееся дыхание. Скользнув мимо Рамбла и Морнинга, я зарыла твердо копыта в землю, не обращая внимание на холодный пот, что промочил насквозь каждый угол моей толстовки.

— Пожалуйста, мисс! — молил меня, всхлипывая, залитый слезами Рамбл. — Вы должны помочь мне его передвинуть…

Нет времени.

— Спрячься за мной, — сказала я.

— Но!..

— И держись рядом! — я уже стиснула зубы, закипая, глядя со злостью на отель, что угрожал излить на меня громы в любую секунду. Запульсировал зеленый свет, озарив какие-то жалкие десять футов, отделявшие нас от неминуемой катастрофы.

— Ыынннххх… — прошипела я, когда крохотный купол изумрудной энергии наконец застыл надо мной.

И едва я воздвигла защитное поле, которому научила меня Твайлайт, мир затопил хаос. В центре здания сработал заряд. Отель рухнул во вьющихся облаках пыли и щепок. Затем следом раздалось еще несколько взрывов в глубине, и могучий вес здания заставил основание обвалиться одновременно в дюжине мест. Навстречу нам выплеснулось море щепок и шрапнели.

Рамбл вопил, цепляясь за Морнинг Дью.

Скрежеща зубами, я стояла перед ними, наклонив голову вперед. Основной удар разлетевшихся обломков я приняла на свой щит. Могучая сила взрывов потащила меня назад, вспахивая землю моими копытами, вычерчивая в почве целые маленькие овраги. Моя голова болела так, будто миллион клещей одновременно сдавили ее. Тем не менее, я отразила самую большую часть разрушительной силы, так что только несколько отдельных мелких осколков пролетело сквозь прозрачный зонт из энергии.

Послышались крики ужаса от пони, что наблюдали издалека. Я с трудом нашла силы, чтобы, несмотря на боль, приоткрыть немного глаза. И хотя взрыв поглотил большую часть отеля, фронтон здания по-прежнему демонстрировал последний жест упрямства. Он наклонился вперед всей своей толщиной и тяжестью. Не успела я оглянуться, как над нами нависло два этажа деревянных панелей.

Когда он рухнул вниз, под нами образовался самый настоящий кратер. Циклон зеленой энергии вился и танцевал вокруг меня, пока я изливала все, что осталось в моей душе через лейлинии в последнюю отчаянную попытку сохранить защитное заклинание. Мои ноги подогнулись. Мои мышцы дрожали как струны. Я слышала всхлипы Рамбла и тихое дыхание Морнинг Дью.

Где-то там, в туманных облаках времени, болезненный молодой жеребенок вставал с постели. Он приветствовал рассвет и золотые глаза, что смотрели на него с другой стороны окна, любяще и печально, лишенные возможности приблизиться к нему.

— Ыыннхх… — шипела и рычала я. Мир вокруг сверкал как яркий изумруд: я наклонилась к самому краю своего щита. Рог вибрировал на грани, готовый развалиться, но я тянулась сквозь завесу боли, проталкивая импульс телекинетической энергии прямиком в защитный барьер. — Ааааааагх!

Зеленый купол взлетел по диагонали, как ракета, разрывая пополам фронтон, как расступившиеся воды. Обе половины упали безобидно с обеих сторон от нас с монументальным бумом.

Следом упало уже другое — я сама, тяжело дыша, уткнулась носом в распаханную землю. Я узнала об этом уже только позже, но мой подвиг длился считанные пять секунд. Все, о чем я волновалась тогда, было…

— Ммммм… М… М-Морнинг… — я втащила себя обратно на копыта и подползла к нему.

Рамбл яростно тряс его, изо всех сил при этом стараясь удержать слезы.

— Он не двигается! Он… он…

— С ним все хорошо, парень, — сказала я, сглотнув. Я скользнула вниз и приподняла переднюю часть его тела копытами, положив ему голову себе на задние ноги.

— С нами все хорошо, — тихо проговорила я. Мой голос звучал искаженно, и я поняла, что это оттого, что я улыбалась.

— С нами всеми все хорошо, — пискнула я.

— Но… но… — Рамбл бросил взгляд на меня снизу вверх. Он вдруг распахнул широко глаза.

Я растерялась, пока не почувствовала, как ручейком течет что-то теплое по моей шее. Дотянувшись копытом, я коснулась, тут же сжавшись, тонкого пореза под левым ухом. Я поняла, что мой щит хоть и спас нас, но был все же далек от идеала. Все мое тело покрывало множество мелких порезов и крохотных царапин. Рамбл и Морнинг Дью тоже были изранены схожим образом в нескольких десятках мест, но едва ли стоило бояться худшего.

Тем не менее, когда подбежали Амброзия и несколько других затаивших дыхание пони, первым делом они увидели именно кровь.

— Ничего себе! С вами все хорошо?

— Это было невероятно!

— Вы видели, что она только что сделала?

— Хвала Селестии, чуть не пропали!

— Он… он… — я сглотнула, внезапно осознав, как тяжело я дышу, хватая ртом воздух. — Мы в порядке. Нам просто… нам просто надо…

— Только не шевелитесь! — махнула копытом Амброзия. Я ни разу не видела ее столь напуганной. Ее зеленые глаза были прикованы к лежащему без сознания Морнинг Дью, и только к нему. — Мы сбегаем за Сестрой Редхарт! Давайте не будем щас больше рисковать!

— Извините пожалуйста! — хныкал Рамбл, хлюпая носом, рыдая, смотря затуманенными глазами. — Я не знал про здание! Я летал целый день, и… и… я не знал! О, пожалуйста, скажите, что с ним все будет нормально!

— Давай будем беспокоиться о том, шо может, а шо не может случиться потом, парень, — сказала Амброзия. — Ты можешь лететь, да?

— Да! — я бросила жеребенку взгляд. — Ты здесь самый быстрый! Слетай быстро за доктором!

— Хорошо! — Рамбл успокоился, затрепетал крыльями и взлетел.

— А вы… вы?.. — тревожно поглядела на меня Амброзия.

— Я в порядке. Идите за Редхарт! — я кивнула в ее сторону. — Я… я за ним пригляжу.

Она кивнула горячо и, слившись в размытое пятно, бросилась вместе с остальными рабочими в сторону центра города.

Я осталась наедине с Морнинг Дью в моих передних копытах. Пыль и обломки отеля осели вокруг нас в тишине, как после ужасного боя. Чувствуя, как мое дыхание замедляется до спокойных волн, я бережно держала его теплое тело, оглядывая в тщательных поисках малейших порезов и синяков, что оскверняли его обычно идеальную шкурку. Я увидела маленький порез на левой щеке. Я подняла с нежностью копыто к его лицу.

И едва я коснулась его шелковистой шкуры, все во мне застыло, как лед. Реальность ситуации настигла меня, будто несясь на грохочущих колесах. Я чувствовала, как бьется сердце в моей груди, и оно в идеальной каденции слилось с биением его. Я, конечно, достигла понимания того, чего я могу, а чего не могу позволить себе в жизни, но что насчет нас двоих? Элегии, быть может, не несли в себе божественного предназначения лично для меня. Но что же насчет ангельских моментов наподобие этого?

Я сдвинула волосы его гривы в сторону. Его золотое лицо казалось лицом жеребенка, спящего в полуденном свете. Нечто столь прекрасное едва ли заслуживало одиночества. Это эгоистичная мысль с моей стороны, безусловно. Но мне было все равно. Я более не думала.

Я наклонилась к нему. Я нежно держала его голову, пока наши лбы не соприкоснулись. Я никогда прежде не ощущала такой слабости. Я любяще коснулась его носом. Мои ноги тряслись, подгибались, но его присутствие служило мне якорем, притягивающим меня все ближе к нему, пока я не ощутила на своем носу его нежное дыхание.

И это сломало все заслоны. Я молилась ему, тихо рыдая; мои слезы омыли его лоб, как священная река, что протекла между нами. Он был таким теплым, таким хрупким, таким живым. Хотела бы я сама быть живой. Ангелы посещают эту землю расчетливо, с целью. Им необходимы невыносимо блаженные моменты наподобие этого, чтобы напоминать себе о том, что действительно достойно защиты, ибо это обычно то, чем владеть они не в состоянии, в отличие от этого момента — памяти, что будет жить вечность в самом сердце моего увядающего духа, памяти, что я никогда не предам разрушению, пока жива я сама, чтобы хранить ее.

Когда вернулись Амброзия, Рамбл и остальные, ведя за собой Сестру Редхарт, я уже ушла. Морнинг Дью проснулся навстречу их беспокойным голосам, их помощи, их нежным утешениям. Пока его перевязывали, восстанавливая поврежденное здоровье, он протянул копыто и осторожно по очереди потрепал плечи Рамбла и Амброзии. Движения его были рассеяны: его глаза и уши вздрагивали, жаждая тепла, что внезапно покинуло его. Он провел копытом по лбу и удивился весьма влаге его тайного святого посвящения. Он разглядывал испаряющиеся слезы на передней ноге, а потом поднял взгляд в небо, как маленький жеребенок, что пробуждался когда-то навстречу золотому рассвету.

На следующий день я сидела на парковой скамейке. Рядом со мной лежала лира. Я почти не дышала. Я глядела на пятна теплых тонов уходящего лета. Грудь моя легко поднималась и опускалась. Несколько бинтов в случайных местах покрывали мое тело, что выздоравливало после вчерашнего бедствия. Я не ощущала гордости. Я не чувствовала победы. Ангел-хранитель, лишенный дома, в который можно вернуться, едва ли достоин восхвалений.

Когда цокот его копыт послышался из-за поворота, он показался мне нежным громом, потревожившим безмятежность уходящего дня. Боковым зрением я увидела одиноко идущего по дорожке Рамбла. Он шел, прокладывая себе путь бесконечными вздохами, один глубже и печальнее другого. Вскоре его мрачная поступь привела его в тень дерева на вершине холма. Он уселся, сгорбившись, под ним, разглядывая жирную почву под своими копытами.

В конце концов я глянула в его сторону. Вычистив сухость из горла, я произнесла:

— Пожалуй, нет ничего ужаснее пегаса, у которого голова не витает в облаках, да?

— А? — он бросил на меня взгляд и поморщился. — Ох. Здрасте.

— Привет.

— Вы… вы тоже на меня кричать будете? — проворчал он. — Все пони кричат.

— За что?

Он вяло потеребил листочки окружавшей его травы.

— Из-за меня вчера чуть не умер пони.

— Правда? — мягко улыбнулась я. — На убийцу ты не похож, насколько я погляжу.

— Нет. Не в этом смысле… — он застонал. — Я сделал глупость и из-за этого пони чуть не погиб, меня спасая. Целое здание практически рухнуло нам на головы. Я по-прежнему понять не могу, как мы оба выжили.

— Возможно, удача в нашей жизни существует с некой целью, — монотонно произнесла я. — Может, это так судьба показывает нам, что нам нужно многому научиться в жизни не по одним только своим ошибкам.

— Пофигу, — выпалил он. — Старший брат мне запретил летать самостоятельно на какое-то время. Наверно, я его не виню. Просто…

— Что?

— Я хотел найти цветов. И с воздуха их заметить проще всего: по крайней мере, легче найти самые лучшие места, где они растут.

— Почему цветы? — закономерно спросила его я.

— Я… — он закусил губу. — Я не знаю, на самом деле. Просто мне показалось, что так правильно.

— Тебе нравятся цветы?

— Нет, — проворчал Рамбл. — Не нравятся.

— Тогда почему?..

— Это неважно, хорошо?! — его голос надломился, а сам он, трясясь от злости и раздражения, спрятал лицо за парой вяло висящих копыт. — Я не знаю. Просто не знаю.

Он протяжно вздохнул.

— Я вообще ничего не знаю, кроме того, что я ненормальный. Как меня друзья и зовут…

Я молча смотрела на него какое-то время, а потом мои уши вдруг встали торчком. Их коснулся мелодичный звук, идущий с противоположного склона холма. Воздух озарял смех, одна из обладательниц которого звучала мелодичнее остальных. Я поглядела налево, как раз вовремя, чтобы заметить три жеребячьи фигурки, бегущие галопом сквозь высокую траву. Я снова бросила на Рамбла быстрый взгляд, сделала глубокий вдох, а затем сузила глаза в сосредоточении. Бледно-зеленая аура подсветила собой скамью, на которой я сидела.

— Хихихихи! — смеялся голос Эпплблум. — Врешь, Скутс! Хороша меня за хвост тягать! Правда штоле?

— А-га, — кивнула Скуталу с дьявольской улыбкой. Она и две других были завернуты в их фирменные бордовые плащи. — А потом, когда он поднялся на ноги, я ему сказала: «Тебе лучше бы перестать оскорблять пустобедрых, или иначе, когда я в следующий раз тебя ударю, ты будешь плакать каждый раз, когда захочешь в сортир!»

— Ну, неудивительно, что он сегодня не сказал за все утро ничего плохого! — заметила Свити Белль, идя позади троицы, взбирающейся на травянистый бугор. — С тобой, Скуталу, никто шутить не будет…

Прежде чем она успела завершить свою фразу, вспышка зеленого цвета сорвала плащ с ее плеч. Она ахнула и развернулась, чтоб увидеть, как ее Искательский плащ уносит прочь магический ветер.

— Ой, блин! Подождите, ребята!

— Ох! Что опять, Свити Белль? — простонал голос Скуталу.

— Те лучш подумать нащет привязать эт штуку себе к гриве! — добавила, хихикая, Эпплблум.

— Очень… смешно!.. — выдохнула, хватая ртом воздух Свити Белль, галопом гонясь за сбежавшим кусочком ткани. — Я серьезно! Подождите меня!

Плащ остановился у дерева рядом с парковой тропинкой. Поймав, наконец, его, она подняла его копытом и прошипела, как разозленная модистка:

— Ыыыннх! Чтоб тебя, ткань! Хотела бы знать, как тебя обозвать, чтоб тебе стало стыдно!.. — она застыла на полуслове, поняв, что она не одна.

Рамбл понял, что и он тоже более не одинок. Ахнув, он подпрыгнул на месте и вжался спиной в дерево, будто на него нацелили острие копья.

Свити Белль только моргнула на него недоуменно. Он смотрел на нее столь же тупо в ответ. Так растаяли и утекли прочь секунды, пока она, наконец, не сделала несколько шагов назад, жуя нижнюю губу.

Рамбл поерзал. Рамбл встряхнулся. Он подался на пару дюймов вперед, как привязанный к собственной отчаянной улыбке.

— П-привет.

— Мммм… — Свити Белль спрятала наполовину свое лицо за незастегнутым плащом. — Здравствуй…

— Ты… — он на мгновенье скрипнул зубами. — Ты красивая… ухх… уххх… Твой голос, в смысле. Ты очень красиво поешь.

Он сглотнул.

— Ну, то есть, я… я слышал. Ты поешь очень здорово, и, мне кажется, это круто.

Взгляд Свити Белль уперся в траву. Ее копыта теребили землю.

— Ты там делаешь всякое с друзьями, да? — Рамбл почесал копытом затылок за своей гладкой черной гривой. — Потомушт я считаю — это очень клево, что вы втроем всегда… эм… ищете приключения и… типа… делаете всякое хорошее для деревни и все такое. Некоторые пони считают, что вы всех только достаете, но я думаю, что вы реально помогаете и типа того. Я точно не из тех пони, которые думают, что вы достаете. Я… ыннхх… Я даже не знаю, зачем я это вообще сказал…

Свити Белль внезапно задрожала, затряслась даже.

Рамбл сощурился, глядя на нее.

— С тобой… с тобой все хорошо?..

Свити Белль согнулась, и ее вытошнило на траву между ними огромным потоком жидкости.

— Оой! Елки! — Рамбл отпрыгнул назад.

— Ммфф… гр… — Свити Белль рухнула на задние ноги и потерла передним копытом по щеке. Скривив лицо, она стремительно и густо покраснела. — Ой, вот сено! Пр... грп… прости меня! Что… Я-я даже не знаю, с чего это произошло!

Она кашлянула несколько раз, отплевываясь, и прижала ткань к себе.

— Пожалуйста, не думай, что я противная!

— Это… — широко раскрытые глаза Рамбла моргнули. — Это…

Свити Белль сжалась.

— Это… — Рамбл сияюще улыбнулся. — Это было невероятно круто!

Его крылья затрепетали, когда он подался вперед.

— Никогда не видел, чтоб пони блевали вот так!

Она улыбнулась.

— Правда? Ты… грп… серьезно?

— Ага! Готов поспорить, даже моего старшего брата это бы впечатлило!

— Эпплблум говорит, это потому, что я постоянно глотаю мух.

— Правда? — Рамбл подпрыгнул к ней. — Хочешь найти реально больших жуков?

— Эм… — она закусила губу и снова спряталась за тканью. — Н-нет, не слишком-то.

— О, — Рамбл тут же поник. — Ехех… конечно же не хочешь…

— Н-но… Но я тут с другими Искателями, и мы собирались заняться ловлей белок! — сказала Свити Белль. Она, похоже, тут же оживилась, едва завидела его пустую заднюю часть тела. — Хочешь пойти с нами?!

Ее глаза сверкали, а сама она улыбалась лучезарно.

— Может, так мы найдем наш самый-самый особый талант!

— Эй, точно! — воскликнул Рамбл. — Мне как раз его не хватает!

— Ну, так чего же мы ждем? — захихикала Свити Белль и махнула ему приглашающе копытом. — Пошли… оой-ей!

Она не вспоминала о плаще, зажатом в копытах, пока не споткнулась о него.

— Хихи… Кхм. Вот. Позволь мне, — Рамбл подошел к ней и в несколько очень аккуратных движений повязал плащ на шее Свити Белль.

Она стояла неподвижно, сияя раскрасневшимися щеками. Когда он закончил, она одарила его милой улыбкой.

— Спасибо.

— Без проблем.

— Нам стоит попросить мою старшую сестру сделать такой и тебе.

— Э… — он застенчиво улыбнулся. — На мне он даже и близко не будет так хорошо смотреться, как на тебе.

— Какая разница. Белки ждут! Пошли!

— Хихи! Точно!

Двое бросились галопом вверх по холму, чтобы присоединиться к ожидающим их Эпплблум и Скуталу. Я наблюдала за ними все это время тихо, как мышь. Я не хотела тревожить момент, и я не хотела разбивать первый импульс тепла в моем сердце за этот день.

— Однако ж, мило, шо аж долбануться можно.

Я повернулась на звук сбоку от меня.

По дорожке шла Амброзия. На ней не было униформы. Ее оголенная шкурка и белоснежная грива — это надо видеть. Я даже почти что задумалась всерьез — а не прячет ли она такую красоту и изящество специально? Когда она вновь заговорила, я узнала хриплую строительницу сию же секунду.

— Деревня малость крепко насела на постреленка после вчерашнего.

— Вам придется меня просветить, — сказала я скучно. — Что же такого вчера произошло?

Она содрогнулась от воспоминания.

— Шо случилось — оно было по большей части моей виной, и потому я отговорила старшего брата пацана от слишком уж крутого наказания. Тандерлейн, конеш, популярный в этих местах жеребец, но не мозги у него орган, которым он думает по большей части.

Я усмехнулась.

— Вы производите впечатление наблюдательной кобылы.

— Недостаточно наблюдательной, я посмотрю, — простонала Амброзия. Она тут же уселась на задние ноги и провела усталым копытом по гриве. — Мне нужн было постараться получше, шоб удержать пони подальше от отеля, когда мы его собрались сносить. Надо было поставить больше табличек. Надо было предупредить больше пегасов. И я не должна была полагаться на взрыватель с таймером.

— Куда проще разбирать невероятную ситуацию уже после того, как она произошла, а не до, — сказала я. — Я не вижу никаких причин, по которым вам бы стоило так тяжко себя винить. Все пони ведь остались целы?

— Едва-едва, и эт не благодаря мне, — проворчала она. — Клянусь, я будто последние несколько недель сама не своя, постоянно отвлекаюсь. Не тот эт профессионализм, который я тут стремлюсь показать.

— Дайте угадаю? — пожала плечами я. — Из-за Гала у вас голова витает в облаках?

— Ха! Если бы! — она кратко рассмеялась, затем скатилась с этого веселья по пологому склону печального вздоха. — Хотела бы я, шоб жизнь была, кизяком ее завали, такой простой.

— Если вас отвлекало не Гала, так что же тогда? — спросила я с усмешкой. А затем меня озарило. Улыбка исчезла с лица столь же резко, как и вырвался выдох с моих губ: — Кто?

Она закусила губу, а лицо ее погрустнело. Я видела такое выражение лица прежде, отраженное в чарующих голубых глазах жеребца.

— Эт неважно. Я лепетала и несла чепуху, как маленький жеребенок, и теперь уже поздно шо-то из этого извлекать. К тому ж… хех… Я родилась быть настоящей такой бестией. А ему нужно шо-т нежнее, кобылка, в которой больше изящества, чем у меня.

Я мягко посмотрела ей в глаза. Я сглотнула и сказала:

— Что пони нужно, то у пони уже, скорее всего, есть. Я давно поняла, что те, кто ищут старательнее всех, обычно оказываются всегда одиноки.

— Хмм… Бывают судьбы и хуже, — усмехнулась Амброзия.

— Да, — медленно и холодно кивнула я. — Бывают.

Она поерзала в последний раз, вздохнула, сбрасывая последние наслоения вины со своих плеч, а затем храбро улыбнулась:

— Шо ж, нет никакого смысла носиться с ошибками вчерашнего дня. Завтра начинаем строить жилой дом. Так шо лучше бы мне пойти встретиться с командой, план обсудить. Доброго вечера вам, мэм. Надеюсь очень, шо вам больше не доведется наткнуться на жалких кобыл, думающих мысли вслух. Хехех…

Я помахала ей вслед, когда она уходила.

— Едва ли это преступление…

Она уже была слишком далеко, чтобы слышать меня, а я слишком примерзла к месту, чтобы попытаться заставить ее услышать.

— Скажите мне, мисс Хартстрингс, — говорила Рарити. Она сидела за столиком Сахарного Уголка напротив меня в сиянии розовой свечи, что освещала наш разговор. — Если я осмелюсь у вас спросить — вам когда-нибудь удавалось пережить невозможное страстное увлечение?

Я подняла взгляд от нотных листов. Я улыбнулась.

— Никто не в состоянии пережить невозможное страстное увлечение, мисс Рарити, — сказала я. — Кем бы вы ни были до Гала, той кобылы больше нет. Но спросите себя, хотите ли вы, чтобы та глупая, очарованная кобылка вернулась назад жить в вашем теле?

Она моргнула в ответ; ее лицо в опускающейся темной вуали вечера озарила улыбка.

— Нет, — тихо выдохнула она, качая головой, улыбаясь спокойно. — Мне кажется, мне не суждено более быть той кобылой, и я совершенно ничего против этого не имею.

— И все же… — я указала на нее кончиком пера, левитирующего в моем захвате. — Воспоминания.

— Воспоминания, мисс Хартстрингс?

— Они слишком сладки, чтобы окончательно прогонять их прочь, пока мы знаем, что они так и останутся столь же зыбкими, какие они и есть, — я посмотрела на венок золотых тюльпанов, опоясывающий свечу между нами. — Разве есть место, где фантазия может жить, лучше, чем закоулки нашего разума? Что же до наших сердец, тем не менее, только перед нами лежит задача подготовить их к тому дню, когда им суждено обрести целостность или же разбиться. Вне зависимости от того, сколь дики наши фантазии, мы ни в коем случае не способны предугадать момент, в который придет истинная любовь, когда мы преобразимся в нечто менее… голодное, менее одинокое, чем предыдущие тени нашей сущности.

Рарити сделала глубокий вдох. Ее улыбка знала лучшие дни, но ощущалась искреннее любого другого выражения лица, коим она удостаивала меня прежде.

— Я чувствую, будто я голодала ужасно, ужасно долгое время.

Я молча кивнула.

— И некоторым из нас суждено прожить впроголодь еще больше долгих лет, — после паузы я провела нежно копытом по золотым лепесткам и добавила: — Некоторым из нас. Но не всем.

В молчании, Рарити допила свою кружку кофе. Она встала, но, прежде чем уйти, она подошла к моему стулу и положила копыто мне на плечо.

— Постарайтесь только, мисс Хартстрингс, чтоб подобный голод не убил вас. Вы слишком красивы, чтобы не ожидать ничего от этого чудесного мира.

— Я знаю, мисс Рарити, — умиротворенно улыбнулась я ей. — В конце концов, все пони созданы быть любимыми.

Ее губы поджались при этих словах. Она одарила меня милой улыбкой, повисшей где-то на полпути меж гордостью и меланхолией. С влажным дыханием, она унесла себя за двери Сахарного Уголка навстречу последнему угасающему свету дня.

Я осталась сидеть наедине с моими элегиями. Я бросила взгляд на подаренные Морнинг Дью цветы. Я размышляла о красивых вещах и о том, как же часто они остаются сокрыты по вине страха неизвестности. Я была единственной проклятой душой в Понивилле, у кого действительно было чего оправданно бояться. Более того, мой долг, как ангела, обязывал меня следить, чтоб так оно и оставалось.

Встав из-за стола, я задула розовую свечу и быстро подобрала цветочный венок копытом.

На следующее утро хаотичная какофония грохота электропил и отбойных молотков заполнила собой деревянную раму скелета многоквартирного дома. В любой другой день Амброзия бы полностью контролировала ситуацию. В настоящий же момент, тем не менее, она спотыкалась об оборудование, врезалась в доски, не переставая шипеть и тереть голову, будто борясь с накрывшей ее ужасной головной болью.

— Нет… нет… нет! — рявкнула она через плечо. — Я те говорю, ты не так смотришь на чертежи! Весь этот херов фундамент кривит больше двадцати градусов! Если так дело пойдет, у меня все уши отвянут, едва они возьмутся за установку окон!

— Ну, извини уж меня, Амбер! — крикнул в ответ другой рабочий, перекрикивая хаос. — Я всего лишь следовал твоим указаниям!

— И сколько раз тебе повторять… Когда я те кажусь рассеянной, разжуй мне все с нуля!

— Если бы ты с утра беспокоилась о своей больной голове, так, может, надела бы, как умная пони, шлем!

— Не читай мне нотаций! — Амброзия снова потерла голову, вздохнула, и, в итоге, проворчала: — Хотя, наверн, он прав. Я шо, пытаюсь себя убить?

Она протащилась вяло по бетонной площадке, щурясь на деревянный стол.

— А теперь, куда я, чтоб мне провалиться, положила эту тупую штуковину? — ворчала она, оглядывая везде в поисках упомянутого предмета. — Клянусь, я его прям сюда положила! Кто-то его утащил?..

Она застыла на месте, разинув рот.

Шлем лежал на стопке ящиков с инструментами. И, более того, он лежал перевернутым. И что еще важнее, его нутро, которому положено пустовать, до краев было наполнено шелковыми золотыми тюльпанами — целым венком из них.

Она усадила свой круп и уставилась обессиленно на цветы. Ее голова покачивалась с каждым ударом сердца. Протянув копыто, она нежно погладила мягкие лепестки.

— Зачем… зачем этот сопливый маленький дурачок… — ее голос потерял обычный хриплый тон. На лице ее разгоралась нежная улыбка. — Он же не?..

Закусив губу, она устремила взгляд за пределы стройки.

— Ыыннх… Эй! Амбер! — рявкнул рабочий с другого конца грохочущей громом территории. — Можешь мне передать рулетку, раз ты там?

Мимо ковыляли секунды. Он снова поднял взгляд и проворчал:

— Амбер?

Амброзии там больше не было. И тюльпанов тоже.

Морнинг Дью закончил высаживать ряд одуванчиков в мягкую почву клумбы перед витриной магазина. Встав прямо, он вытер пот со лба и залюбовался результатами своей работы. Он развернулся не спеша, чтобы взять инструмент со своей садовой тележки. И как раз случилось так, что на пути к ней встала знакомая пони в оранжевой форме.

Он на мгновенье отпрыгнул от неожиданности назад, а потом испустил легкий смешок, прижав копыто к перевязанной груди.

— Да что такое, Амбер! Ты что, хочешь, чтобы я терял сознание каждый день? — он обошел ее, шаркая, и принялся копаться в деревянной тележке, полной растений и инструментов. — Что тебя сюда привело? Я думал, ты в этот месяц работаешь на другом конце города.

Она глядела на него неотрывно. После нескольких вдохов для храбрости, она пробормотала:

— Ты намылился заставить меня его носить? Я права?

— Оххх… — Морнинг Дью задрал голову, глядя моргающими глазами в сторону горизонта. Затем он повернулся и прищурился на нее. — А? Я не улавливаю…

Она медленно подняла шлем на копыте. Все то время, что потребовалось ему на обнаружение тюльпанов, сложенных кругом внутри, она не переставала жевать нижнюю губу.

— Ух ты. Это же… — он прищурил свои опытные глаза. — Им уже несколько дней, но они по-прежнему на удивление свежие!

— Только один пони может растить цветы, способные продержаться так долго, Морнинг Дью. И это ты, — сказала она.

— Ну, наверное, но… — он остановился на полуслове. Переминаясь с ноги на ногу, он бросил на нее взгляд, что был слишком растерян, чтобы казаться виноватым.

Она все равно прочитала истину на его лице.

— Ты… ты их не слал, да?

Он медленно, медленно покачал головой.

— Нет, Амбер… И-извини, но я этого не делал. Что?.. В смысле, с чего ты взяла?..

— Хех… — ее дыхание вырвалось с трудом, когда она улыбнулась болезненно, разглядывая шлем с сокровищем внутри. — Я знаю. Глупо.

— Нет! В смысле… это… это не так уж глупо, как тебе кажется…

— Конечно же, глупо, Морнинг. Это всегда глупо.

— Амбер? — он сглотнул, тревожно глядя на нее. — Я… Я не понимаю…

— Понимаешь. Просто прикидываешься, шо нет, также как и я прикидываюсь, — она пробежалась копытом по гриве и бросила уязвимый взгляд в направлении останков обрушенного отеля по ту сторону улицы. Глубокий вздох сорвался с ее губ.

— Я замечала, как ты смотришь, Морнинг.

— С-смотрю, Амбер?

— На Карамеля и Винди, например. И на Тандерлейна с Блоссомфорс тоже. Я думаю… нет… Я знаю… — она подавилась тихим вдохом и снова перевела на него взгляд. — Так же, как ты смотришь на меня.

Морнинг ничего не сказал. Он только лишь повесил голову и зарыл копыто в свободно валяющийся ком земли.

— Да. Да! — горько усмехнулась она, садясь, наконец, на задние ноги, чуть ли не прижимая к груди свой шлем. — Я всегда на тебя срываюсь, всегда тебя подначиваю и все такое. Это глупо. Мы оба это знаем, и в то же время, мы оба знаем, шо это только прикрытие для чего-то еще глупее.

— Это не глупо, Амбер…

— Не пытайся нифига меня умиротворять! — нахмурилась на мгновенье она, но ее выражение тут же переплавилось в уязвимый взгляд, когда она наклонилась ближе к нему. — Как так получается, шо ты все время ищешь, а я все время жду, и наши дни убегают все быстрее и быстрее, и мы в итоге все равно оказываемся одиноки?

— Мы… Мы не так уж и одиноки, Амбер…

— Мы одиноки, Морнинг. Это так, и… и… — она содрогнулась, когда в ее глазах блеснула влага. Она шмыгнула носом, а потом продолжила: — Я тебя чуть вчера не потеряла. Я почти тебя потеряла — и я себя чувствую жуть как плохо. Я себя плохо чувствую, потому что я так чувствую, и, при этом, ты ведь и не был моим никогда! И мне так жаль…

— Пожалуйста, — Морнинг тепло взглянул на нее. — Не извиняйся. Что случилось со сносом — едва ли чья-то вина…

— Морнинг, ты болван! — засмеялась и заплакала одновременно она; печально прекрасный звук. — Я не из-за этого извиняюсь, и ты это знаешь!

Она протянула копыто и храбро погладила его щеку.

— Я начала понимать, что я должна была сделать гораздо раньше, раз такой милый жеребец, как ты, боялся это сделать сам.

Морнинг поднял копыто, помедлил, но, наконец, взял ее ногу. Он не оттолкнул ее. Он просто держал ее у своего лица. Вздохнув, он наконец сказал мрачным тоном:

— Я боялся не просто так, Амбер. Ты знаешь, чего я всегда хотел от своей жизни, — его голос задрожал — жеребяческая особенность, от которой он так и не избавился. — И ты знаешь, что если так пойдут дела с тем, с чем мне приходится жить, я никогда не смогу этого достичь.

— Морнинг…

— Ты настолько сильнее и увереннее меня, Амбер… — он поглядел болезненно на нее. — Я… Я никогда не смогу дать тебе чувство уверенности и безопасности. Я никогда не смогу защитить тебя, как хотел бы…

Она улыбнулась, когда по ее лицу покатилась слеза. Она не переставала гладить его щеку.

— Ты меня можешь защитить куда лучше, чем думаешь, дурачок. Поверь мне, — она задышала чаще, а ее улыбка расширилась еще больше. — Ты правда можешь…

И это что-то сломало в нем. Он тяжело и протяжно выдохнул, будто освобождая нечто, в чем было даже больше золота, чем в его воспоминаниях. Он опустил взгляд на шлем. Протянув оба копыта, он поднял золотой тюльпановый венок и оглядел его со всех сторон. Не тратя лишней секунды, он осторожно поднял его к голове Амброзии.

Она наклонилась вперед. Едва венок оказался на ее макушке, она захихикала по-детски.

— Эм… — она шмыгнула носом и нервно поерзала под его взглядом. — Мне… мне кажется, они совсем нифига к моим глазам не подходят.

— Нет, — он медленно покачал головой. Он улыбнулся. — Но они подходят к твоей улыбке.

Она выжала еще один смешок, утирая глаза ногой.

— Ну… неплохое начало, хмм?

Морнинг Дью снова покачал головой.

— Неплохое, — сказал он. Затем наклонился и коснулся ее носом.

Она коснулась в ответ, затем вжалась в него отчаянно, зарывая лицо в его плечо. Он ответил тем же, и так оба они слились в тепле друг друга в центре Понивилля, становясь единым целым с окружавшим их ярко расцвеченным полотном жизни.

Я стояла позади соседних магазинов, наслаждаясь этим произведением искусства. В конце концов, за этим лучше всего наблюдать издалека. Поправив вес лиры в седельной сумке, я развернулась и направилась к куда более холодным частям города. Восьмая элегия вновь пробуждалась в моей голове, вместе с прожигающей все мыслью.

Я никак не могла выкинуть из головы эту мысль… что достоинства истинного ангела-хранителя измеряются не тем, чем она владеет, но тем, что она приносит в жертву.

Эти слова заняли все мои мысли на весь уходящий день, вплоть до того, что мне пришлось написать об этом. И потому я пришла сюда, в эту хижину, к этому дневнику. Элегия зовет меня. Я знаю, когда лучше не сопротивляться нежным объятьям, пусть даже бледным и ледяным. Я должна выяснить ее имя, ее назначение, ее положение в симфонии. После этого я знаю, что идет следом. В конце концов, что еще осталось, что может меня остановить?

Я не буду писать более в этот дневник, пока не исполню восьмую элегию, пока не брошу себя без остатка на достижение единственной цели, что у меня осталась — цели, что вечно висит где-то вдали перед моим взором, как далекий великий маяк черного света. Если после этой записи не будет ничего, значит, я либо замерзла насмерть, либо оказалась утянута в проклятые глубины, доселе немыслимые.

Моя единственная страховка, моя единственная положительная мысль на данный момент — это то, что существует только одна душа, которой суждено оплакивать меня, когда я уйду, и что эта же самая пони более не боится этого признавать.

Ваша столь же искренняя, сколь и настоящая,

— Лира Хартстрингс.

Я могу найти, а могу и не найти выход из этого моего кошмарного проклятья. Иногда больше, чем чего-либо еще, я желаю, чтобы кто-то любил меня.

IX — Небесные Тверди

Дорогой дневник,

Чего мы боимся? Что наполняет наши души страхом каждую ночь? Что заставляет наши глаза широко распахиваться, следуя за ударными ритмами захлебывающегося дыхания, только лишь для того, чтобы мы смогли убедиться: на самом ли деле мертвы мы или же просто спим?

Что придает теням их острые контуры? Что заставляет черный проем открытой двери нести нам дурное предчувствие, и что заполняет пыльные углы комнаты шепотом и силуэтами? Что так жестоко тянет за волоски на наших затылках?

Мы привыкли к тому, что наш мир безопасен, полон тепла и спокойствия. И едва лишь малейшее хаотичное событие ставит под вопрос незыблемость наших владений, в нас просыпается беспокойство. Мы знакомимся со вкусом тревоги, что как горчайшая желчь копится где-то в глубинах наших глоток. Мы хватаемся за наших любимых и мечтаем об их бессмертии, равно как мы желаем, чтобы наши страхи оказались мимолетны. Мы дрожим в наших домах, наших кроватях, наших слезах, думая, что мы боимся.

Я видела земли, что лежат меж Небесных Твердей. Мы боимся недостаточно.

Меня зовут Лира Хартстрингс. Два дня назад я стала первой смертной пони за это тысячелетие, что исполнила проклятую симфонию и смогла при этом вернуться назад из промораживающих насквозь теней. Я одинока в воспоминаниях о том, что узрела. Я пока что жива, а потому мне много о чем есть написать.

История эта началась с напева, как и все во вселенной. Мелодия вливалась в каждый уголок комнаты в библиотеке, заполняя воздух призрачными скорбными тонами. Когда она закончилась, и ее эхо оплакало последние аккорды моей лиры, я открыла глаза и увидела стоящую передо мной Твайлайт Спаркл, готовую вот-вот расплакаться. Рот моей подруги был распахнут все это время, до тех пор, пока она не выдавила онемело:

— Реквием по Сумраку.

И так Элегия №8 получила имя.

— Реквием по Сумраку? — повторила я. Опустив в сиянии вечернего солнца лиру обратно в седельную сумку, я уселась напротив нее на задние ноги.

— Это весьма интересный выбор для названия, — сказала я. Голос мой звучал монотонно. Я только что закончила свою обычную рутинную работу с Твайлайт: я рассказала ей все, что ей необходимо было знать, для того, чтобы помочь мне определиться с названием. — Ты уверена, что не перепутала с чем-то другим?

— Я… я уверена, — тихо произнесла она. Ее уши лежали прижатыми к голове. Она сидела, сгорбившись, выглядя как увядший букет фиалок. Ее глаза шарили по теням в комнате, тогда как ее разум блуждал печально в закоулках прошлого. — Я ни за что на свете не позабуду название этого произведения. Когда Принцесса Селестия впервые показала мне его во время урока истории, я помню, как меня мгновенно увлекло любопытство. Я была тогда совсем юной кобылкой и, думаю, я слишком уж сильно зацепилась за то, что слово «Сумрак», оказывается, важная часть кантерлотской музыкальной истории.

— И насколько же эта композиция важна на самом деле? — спросила я ее резко. — Пожалуйста, Твайлайт, все, что ты можешь мне сказать, может быть невероятно полезно сейчас для меня.

— Полезно? — ее губы задрожали. Она подняла на меня взгляд своих грустных глаз. — Как что-то вообще может помочь тебе, Лира? Если то, что ты сказала — правда, то…

— Пожалуйста. У меня не так много времени, — я встала и подошла твердым шагом к ней вплотную. — Этот Реквием… какая связь у него может быть с Принцессой Луной?

— Я… Я взялась за изучение этого одним летом, пока Принцесса Селестия была на дипломатической встрече с Королевой драконов, — сказала она. — Я слушала запись, и мне казалось, что это самая печальная музыка, какую я только слышала в жизни. Вскоре после этого, я расспросила нескольких королевских архивистов дворцовой библиотеки. Они не сказали мне многого, но упомянули, что эта мелодия была создана во время Пришествия Теней.

— Пришествия Теней? — повторила я, задумчиво щурясь. Каждый единорог-ученый знает об этой поэтически именованной эпохе, что непосредственно предваряла начало Гражданской Войны. Принцесса Луна, втайне, на грани обращения в Найтмэр Мун, удалилась тогда в уединение. Ее абсолютная и неожиданная изоляция оказала негативный эффект на всю Эквестрию. Земли полнились слухами, что богиня-аликорн заразилась каким-то неземным недугом. Даже сама Принцесса Селестия была поглощена тревогой. Когда Луна вышла из своего самовольного изгнания, она уже не была прежней. Найтмэр Мун поглотила ее, и гражданская война, что последовала за этим, не оставила камня на камне от большей части страны. Первой же моей мыслью был любопытный вопрос: каким же образом Луна нашла время на сочинение реквиема во время столь темной главы своей жизни?

— У архивистов была какая-нибудь информация насчет того, кто написал в ту эпоху эту композицию? — наконец спросила я Твайлайт.

Она медленно покачала головой.

— Невозможно сказать точно. Известно, что Луна сочинила много музыки за столетие, предшествующее ее изгнанию. Тем не менее, у Реквиема нет точно установленного автора.

— Но сохранилось ли какое-нибудь знание о Реквиеме в Селестийской Библиотеке или в Лунных Архивах?

Твайлайт переступила с ноги на ногу. Она задрожала слегка.

— Твайлайт, — сказала я, вздохнув. — Это важно.

— Я н-не знаю, понимаешь?! — воскликнула Твайлайт ломающимся голосом. — Я хочу тебе помочь, Лира. Я очень хочу тебе помочь. Но… Но я не знаю. Довольно малая часть Лунных Архивов пережила Великое Кантерлотское Затмение, а потому информации о том, что происходило во время Пришествия Теней, почти нет. Единственные записи, подсказывающие, что происходило в том периоде, — это разрозненные предметы литературного антиквариата, книги, которые за прошедшее тысячелетие сохранились в копытах обычных граждан. Их тяжело найти в самом лучшем случае. Но…

Ее глаза на мгновенье озарились от пришедшей мысли.

— Что? — с любопытством наклонилась к ней я.

Она сглотнула, а затем сказала:

— У меня здесь, в Понивилльской библиотеке, есть уникальная коллекция. Это невероятно старые образцы эквестрийской литературы. Даже я не в состоянии прочитать и половины, в первую очередь потому, что материалы эти написаны на Мунвайни и старом эквинском. И насколько я могу судить, большинство этих книг — обычные альманахи, написанные довоенными единорогами-астрономами. Эти тома, скорее всего, достигли Понивилля через беженцев с истерзанных войной полей Вайнпега к северу отсюда тысячу лет назад.

— Где эти книги?

— Мы со Спайком храним их в подвале вместе со множеством книг, что еще древнее. Благодаря зачарованным мана-кристаллам я постоянно держу над архивом защитное заклинание. Нельзя предсказать, когда заезжий ученый из Кантерлота захочет воспользоваться материалом.

— Ну, в таком случае мне стоит взглянуть на них.

— Лира, я тебе говорю… — Твайлайт встала и заглянула мне в глаза. — Книги не имеют никакого отношения к наследию Принцессы Луны, или к сочинению музыки, или… или…

Она содрогнулась, проведя копытом по лицу.

— Зачем они тебе вообще? Разве ты не получила все, что тебе было нужно знать по поводу этой… этой твоей последней элегии?

— Исполнение элегий — это всегда непростая задача, — пробормотала я. Я уже бросала нетерпеливые взгляды на деревянную дверь, ведущую в темный подвал библиотеки. — Если я могу найти хоть какую-то информацию, неважно, сколь запутанную, я должна попытаться.

— Тебе обязательно их исполнять, Лира? — отметила Твайлайт. — Ты их описала такими опасными и… не несущими ничего хорошего!

Она сглотнула, а потом улыбнулась с надеждой.

— Знаю! Давай я исполню их вместе с тобой! Я могу призвать защитное поле в три раза мощнее, чем у любого единорога в городе. Я могу подготовить нас к любым магическим последствиям, которые может принести симфония.

— Даже не обсуждается, Твайлайт. Элегии должна исполнять только я, и никто больше. К тому же твоя память не продержится достаточно долго, чтобы ты могла как-то помочь мне.

— Это… Это просто… — Твайлайт сотрясалась. Я видела эту реакцию уже слишком много раз. Казалось, будто старая пластинка играла, повторяя одно и то же раз за разом; и так пока не протрется до дыр. Тональность ее становится все скучнее и скучнее, вплоть до того, что мои уши более даже не вздрагивали в ответ на каждую дрожащую октаву хрупкого голоса старой подруги. — Это так несправедливо!

— Я не должна позволить природе проклятья подавить меня, Твайлайт, — сказала я. — Мне дали одну улику, одно направление с тех пор, как Найтмэр Мун заразила меня, и все это заключено в рамки мелодий, что преследуют мой разум. Так или иначе, я исполняю их. Если они уничтожат меня, пусть будет так, ибо иногда разрушение — это есть самая суть преображения. Разве ты не согласна?

— Нет! — выкрикнула она.

Я не знала, что было более неловким — то, как резко она заявила это, или как мало я ожидала подобной резкости.

— Я не согласна! — она затем сделала нечто еще более неожиданное: она сжала мое копыто в своих и держала его крепко. — Тебе ни к чему быть одной! Тебе ни к чему быть чужой!

— Но… — я глядела на нее, чувствуя, как быстро бьется мое сердце. Наши встречи прежде не оборачивались такой драмой. Что же иначе на этот раз? — Но я одинока, Твайлайт. И пока я не раскрою тайну этих мелодий, мне придется с этим смириться.

— Но прямо сейчас я знаю, Лира! — ее глаза были покрытыми рябью фиолетовыми озерами. Я чувствовала, будто пытаюсь идти по воде; конечно же, безуспешно. — Ты рассказала мне все, и я знаю. И мысль о том, что все это время ты была здесь, и что все твои самоотверженные подвиги остались незамечены терзает меня! Так же, как и мысль о том, что мы были друзьями детства!

— Твайлайт… — я коснулась ее копыт в ответ. Это был жест без чувства, как если бы я приложила копыто к доске. — Я рассказала тебе о нашем забытом прошлом потому, что мне было нужно, чтобы ты мне поверила. Как ты себе иначе представляешь — незнакомый единорог приходит сюда и просит опознать эти элегии, не давая никакого объяснения?

Она, очевидно, не способна была сейчас ничего себе представить. Невероятно реальное мгновенье расцвело перед ней и грозило рухнуть в следующий же леденящий миг.

— Как ты можешь вообще думать, что это — единственная причина, по которой ты пришла ко мне, Лира? Бедняжка! Эта твоя ситуация: как ты можешь позволить себе иметь друзей за пределами собственной памяти, и только ее?

— Пожалуйста… — вздохнула я и покачала головой. Я потянула слегка, и мое копыто начало выскальзывать из ее объятий. — Я могу с этим жить. Я нашла в себе силы…

— Дружба — это самая могучая сила в мире, Лира! — воскликнула она с мокрыми глазами. — Прямо сейчас — мы ведь снова друзья! Мы должны сохранить это любой ценой! Нам надо передать сообщение Принцессе! С помощью Селестии, мы сможем собрать самых сильных магов Эквестрии и…

— Это не сработает, Твайлайт! — выпалила я. Получилось гораздо громче, чем я намеревалась. Я побледнела при виде хмурого единорога, отразившегося в ее жеребячьих глазах. — Твайлайт, прости. Но… Я-я уже через все это проходила. Я знаю, что ты желаешь только добра…

Ее губы задрожали, а по щеке пробежала слеза.

— Я не только желаю добра. Я желаю перестать терять друзей, — она моргнула единожды, и ее лицо побледнело. Не отпуская мое копыто, она повернулась к знакомой фотографии на столе в дальней части библиотеки. Две юных кобылы стояли в рамке, улыбаясь. А рядом было место для третьей.

И тогда я поняла.

О благая Селестия. Вот в чем дело. Вот что изменилось.

— Ты… — всхлипнула она. Она сдавила мое копыто еще крепче. — Это была ты. Это всегда была ты…

Она повернулась ко мне, не сдерживая более слез.

— Из моей жизни столько всего пропало... В моем детстве не было музыки. Я приехала в Понивилль, чувствуя себя одинокой и нелюбимой. И теперь… М-Мундансер навсегда покинула меня, — она шмыгнула носом. Она подавилась идущими следом словами. — Но теперь мне все п-понятно, Лира. У меня… у меня украли тебя.

Она закусила губу и практически пропищала:

— И тебя тоже ограбили, Лира. И теперь, когда я наконец-то получила возможность узнать, что за часть моей жизни канула в никуда, ты собираешься снова меня покинуть? Но почему?! Почему все должно быть именно так?! Это… это проклятье! Я просто не могу понять его…

— Твайлайт, — мне тяжело было говорить ровно. Я видела ее слезы, но по какой-то причине я не могла их ощутить. Я пыталась улыбнуться. Но это, наверное, выглядело как изломанная гримаса. Я осознала, что даже не пыталась улыбаться весь день до этого момента. И что хуже всего, у меня не обнаружилось способности испытывать по этому поводу вину. — Пожалуйста, успокойся. В самом деле. Все… все хорошо…

— Нет! Не хорошо! — выкрикнула Твайлайт. Она сжала мое копыто еще крепче. Она знала, как никто иной во всей вселенной, что я вскоре улечу прочь, как осенние листья на ветру, все до единого несущие на себе аромат ее слез. — Я нашла нечто д-драгоценное и прекрасное… и ты мне г-говоришь, ч-что через какие-то несколько минут оно исчезнет без остатка! Как это вообще может быть хорошо?

— Я… я… — столько всего надо было сказать; ничего не осталось, о чем можно было сказать. Я более не думала о Реквиеме. Нечто другое было достойно сочинения элегии о себе, но внезапно я ощутила, что во мне нет сил ее написать.

А потому я сделала второе по важности действие: нечто, для чего мне однажды потребовалось целых двенадцать месяцев повторяющихся разговоров с Твайлайт. Целых двенадцать месяцев только на то, чтобы набраться смелости об этом попросить. Только на этот раз на ее невысказанную просьбу ответила я. Я обняла подругу, обернув передние ноги вокруг нее, любуясь тем, какой ужасающе маленькой она ощущалась в моих нежных объятьях.

День за днем я не могу остановить себя от распространения этого проклятья как заразы. Жизнь парии не должна быть чем-то подобным, но кто я такая, чтобы жаловаться? Существует только одно, то единственное, что я могу делать, что я всегда буду способна делать; то единственное, что хранит какое-то значение в существовании призраков, которых я созидаю вокруг себя одним только касанием.

Я извинилась.

— Прости, Твайлайт, — я извинилась… и более ничего. Последние слова — самые бессмысленные слова из всех. Это еще одна из причин, по которым я люблю песни вместо монологов. — Прости… Прости, пожалуйста…

— Я… Я-я не хочу, чтобы т-ты уходила… — рыдала она в моих объятьях. Сотрясалась она в моих объятьях. Ее голос икал, как у маленького жеребенка: — Я н-не хочу, чтобы ты уходила, Лира.

Она терлась носом о мое плечо. Ее слезы пятнали толстовку.

— Сначала Мундансер, теперь ты? Я н-не знаю, что хуже — терять друзей или терять память о том, почему они никогда не вернутся…

Я стиснула зубы. Тому была причина. Стена холода обрушивалась на нас, как приливная волна. Впервые за все время, что я могу вспомнить, я практически была благодарна ей. Я закрыла глаза на пике ледяного потопа, переходя его вброд под плач моей подруги детства. Там, в библиотеке, я нежно обнимала Твайлайт Спаркл, что умирала у меня на копытах.

Я ощутила этот момент, едва ее тело обмякло в объятьях. Вся ее дрожь прекратилась. Все ее всхлипы утихли, и я поняла, что нечто неизмеримо драгоценное утеряно навсегда.

— Оххххх… — проворчал ее голос. Она качнулась в моих передних ногах, проводя копытом по лбу, пока глаза ее рассеянно блуждали, как в танце. — Фух… Что… Ч-что случилось?

— Вы… — мой голос звучал хрипло, с придыханием. Прочистив горло, я держала ее на комфортном для нее расстоянии от себя, глядя прямиком в глаза. — Вы упали. Я… ых… я вас поймала.

— Правда? — моргнула Твайлайт. Она изобразила неловкую застенчивость на лице, затем дотронулась копытом до заметно мокрой щеки. — Что?..

— Вы не помните? — выдавила я из себя искусственную улыбку. — Вам на голову упала энциклопедия с верхней полки. Вам крепко досталось, мэм.

— Ох елки, — усмехнулась она и закатила глаза, вытирая щеку насухо. — Вы уже, наверное, думаете, что я не такая уж и взрослая кобыла. Хех… Рейнбоу мне проходу не даст, если узнает, что я расплакалась от маленького ушиба.

Она закусила губу и посмотрела на меня.

— Это ведь останется только между нами, мисс?..

Я открыла рот. Я помедлила, сглотнула, а затем сказала:

— Я… я-я просто пришла взять книгу. Я здесь ненадолго.

— Ну, мой дракон-ассистент Спайк определенно может вам с этим помочь! — сказала она, затем беззаботно пошла прочь. — Мне еще нужно закончить письмо Принцессе! Я его откладывала в долгий ящик все три дня после Гранд Галопинг Гала. Даже не знаю, что буду делать, если опоздаю.

— Я уверена, вы ее впечатлите как надо.

— Хихи. Ну, я постараюсь не подвести ни вас, мисс, ни Принцессу! — она уже почти вышла за пределы слышимости. — Спасибо еще раз, что поймали такую неловкую меня!

— Пожалуйста… — тихо произнесла я, глядя в тени. — Не стоит благодарности…

— Должен признать, — сказал держащий сияющую лампу Спайк, ведя меня вниз по множеству ступеней спускающейся в подвал понивилльской библиотеки винтовой лестницы. — Вы — первая пони уже за не знаю сколько, кто спускается в это жутковатое место.

Массивные корни дома-дерева со всех сторон вокруг нас тянулись вниз. Там, на самом нижнем уровне цилиндрического подвала, пылились в сиянии заряженных мана-кристаллов ряды книжных полок.

— Едва ли могу назвать вам хоть кого-то, кто бы спрашивал эти старые, старые кучи хлама. Хех… Только не говорите Твайлайт Спаркл, что я их так обозвал. Она почему-то считает этот разлагающийся мусор безумно ценным.

— Чем проще о чем-то забыть, тем проще назвать это бессмысленным, — тихо проговорила я. Ни к чему было говорить ему о том, что я прежде уже спускалась сюда, по меньшей мере пять раз. И в каждый из тех раз у меня не было никаких причин считать, что это место достойно чего-то иного, кроме как просто слепого поиска. До настоящего момента. — Спасибо, что проводил меня, Спайк. Думаю, ты теперь можешь вернуться к своим делам.

— Уверены? — он скривил лицо, вешая лампу на ржавый крюк, торчащий из земляной стены подвала. — Какой же из меня тогда хороший ассистент исследователя, если я просто возьму и брошу вас?

— Что ж, хорошо, — пробормотала я, а затем указала в сторону книжных полок. — Они выставлены по литературным периодам?

— Ага. От пре-классического до средне-тысячелетнего.

— А здесь есть раздел книг, написанных во время Пришествия Теней?

— О, да, безусловно! — Спайк схватил скрипучую табуретку-лесенку. Сдвинув ее к середине третьего шкафа, он запрыгнул на верхнюю ее ступень и счистил несколько паутинок с четвертой полки. — Вот здесь. Согласно пометкам Твайлайт, а сомневаться в пометках единорогов бесполезно, эти шесть книг написаны в этот период. Похоже на кучу каких-то скучных астрономических альманахов, написанных на мертвых языках. Вы уверены, что ищете именно это, мисс?

— Да, Спайк, — сказала я ровно. Подойдя поближе, я забрала у него лесенку. — Спасибо большое. Я дальше сама.

— Ну, если настаиваете, — он пожал плечами и двинулся к ступеням. — Если вдруг понадоблюсь, просто дерните веревку у стены, рядом с лампой. Она ведет к колокольчику на первом этаже библиотеки. Потянете за нее — и я тут же прибегу вам на помощь!

— Постараюсь запомнить.

— Конечно, — он помедлил и указал на меня пальцем, улыбаясь. — И, кстати…

— Да, да, — монотонно ответила я, натягивая на копыта серые рукава. — Я знаю, она весьма «крута».

— Хех. Ладно. Удачи с вашим исследованием, мэм.

Его ковыляющие и цокающие когтями шаги удалились вверх по лестнице. Дверь со скрипом отворилась, помедлила немного и захлопнулась с тихим стуком.

Едва он ушел, я рухнула на пол. Я уронила спину на книжный шкаф, а голову — на верхнюю ступеньку лесенки-подставки. Зарыв лицо в передние ноги, я сделала несколько глубоких вдохов, содрогаясь от волн ледяных серых мыслей.

Я никак не могла вытряхнуть из головы воспоминание о том, как тело Твайлайт обмякло в моих объятьях. В одно мгновенье она плакала навзрыд, а в другое — уже была спокойна, как вода в пруду. Меня тревожило то, сколь драматичной я позволила обернуться нашей встрече. Конечно, это не только ведь из-за ухода Мундансер. Мне нужно было постараться утешить Твайлайт, успокоить ее, ослабить шок и боль от того знания, что я столь горько завещала ей.

Мои тяжелые вздохи эхом блуждали по глубокому подвалу библиотеки. Какой бы одинокой и мрачной эта комната ни казалась, я ощущала странный прилив облегчения от нахождения здесь, от одиночества, от окружения тенями.

Что со мной такое? Во что я превращаюсь? Месяц или два назад я могла улыбаться, и улыбаться искренне. Что изменилось? Почему я не могла ощутить панику и ужас Твайлайт, пока не стало слишком поздно что-то исправить?

Я не могла этого отрицать: я была рада, что она забыла, кто я такая. Я действительно была рада, что вдруг налетело мое проклятье и заглушило ее, укололо ее иглой, от которой она сдулась как воздушный шарик, обращаясь в утратившую память оболочку, восставшую затем из пепла.

Но я не всегда так думала. В конце концов, мне нравилось верить, что за пятнадцать месяцев я превратилась в стойкую пони; заботливую пони; в единорога, который может храбро лицом к лицу встать перед превратностями судьбы и перенести скорбь с достоинством. Если в чем-то я могу быть уверена, так это в том, что я определенно стала сильной; только вот я боюсь, что стала слишком сильной. Неужели сила — это нечто, чем надо гордиться, особенно если она ослепляет к чувствам других пони, пока мне приходится бороться за раскрытие тайн моего проклятья?

Я хочу обвинять в своих бедах столь многое из того, что я перенесла, многое, чем я пожертвовала. Я хотела обвинять элегии, ужас неизвестности, что приходит с их исполнением, извечно тревожащую возможность того, что я следую по мерзлой дороге, у которой нет конца.

Но вне зависимости от того, как старательно я пытаюсь это анализировать, отговорок у меня нет. Кого мне надо убедить, что я становлюсь сильной пони, к лучшему или к худшему? Кто, кроме меня самой может судить преступления или благословения, что я совершила для этой деревни, полной безмятежных душ?

Сидя в подвале библиотеки, я была более одинокой, чем когда-либо прежде. Еще один день пришел и ушел. И вновь я утратила все; и все, что обрела взамен — лишь название мелодии, которая имела смысл только лишь для одной меня. Я содрогнулась, прижимая передние ноги к груди. Я вновь видела глаза моей дорогой подруги, и они полнились куда более горячими и горькими слезами, чем те, что когда-либо, как воды святого посвящения, изливала я в этот мир, потому что ее слезы, по крайней мере, заслуживали той теплоты, что они с собой уносили в забвение. Поистине, «Реквием по Сумраку»…

Я не могла найти в себе силы на плач. Да, я изменилась. Во что я обратилась? Я даже не хотела утруждать себя поисками ответа на этот вопрос. Передо мной лежала куда более древняя тайна, ожидающая раскрытия, и если что-то во мне осталось, чем еще можно гордиться, так это мой опыт ведения правильных исследований.

Так что я встала на ноги, сотворила рогом заклинание тусклого света, подсветив тем самым шесть томов родом из Пришествия Теней, и внезапно осознала, что мои навыки ведения правильного исследования — абсолютная чушь. Спайк, при всей его юношеской тяге к преувеличениям, на этот раз не преувеличивал. Опутанные паутиной книги не несли в себе никакой истинной ценности на первый взгляд. Взглядом вторым мне не удалось извлечь ничего, кроме древних символов, для встречи с которыми все мои годы лингвистических исследований подготовить меня не смогли. На третий взгляд я уловила следы фраз на Мунвайни, синтаксически расставленные столь странно, что они тут же отправили мой мозг в крутую петлю. На четвертом взгляде меня чуть не стошнило от попытки заговорить переставленными задом наперед кусками старого эквинского, что плясали у меня перед глазами.

Через час подобного «исследования» я уже готова была забросить это дело окончательно. Мигрень, что я заработала в процессе, была сокрушительной. Мне почти что даже показалось, что если я сяду исполнять элегии прямо сейчас, то это покажется мне долгожданным отдыхом от того, чем я занималась в подвале библиотеки. Я вздохнула, осознавая никчемное понимание того, зачем я на самом деле здесь нахожусь. Я просто откладывала неизбежное. Твайлайт в своей невинности и желании помочь дала мне последний кусочек мозаики, что был мне необходим, — хотя я определенно в нем не нуждалась. Я освоила в своем сознании восьмую элегию достаточно надежно. Не было никакой особой необходимости давать ей название. Мне нужно было смириться с тем фактом, что визит в библиотеку являлся по своей сути не более чем жестом трусости. Следующий шаг был, на самом деле, шагом предыдущим. Мне нужно было отправиться домой, чтобы встретиться лицом к лицу с ночью и проводить ее песней, равно как и себя саму, за темный горизонт, вечно висящий перед моим взором.

И когда я уже собралась с духом, чтобы уйти отсюда и сделать это, глаза мои прищурились, зацепившись за шесть фолиантов, ибо один из них внезапно показался мне отличающимся от других. Магический свет падал на корешок, любопытно отблескивая. Все это время я искала слова, которые могли бы подсказать мне возможное отношение книг к наследию Принцессы Луны. Но мне раньше не приходило в голову искать символы, пока один из них не оказался прямо перед моими глазами.

У одной из книг, самой тонкой из них, если говорить точнее, один и тот же символ многократно повторялся по всему корешку. И он был ничем иным, как Кобылой на Луне, вычерченной черными линиями по коричневой материи. Осторожно подхватив книгу телекинезом, я подняла ее к глазам. Повернув ее, я обнаружила, что обложка для меня столь же бессмысленна, что и при первом взгляде. Слова были написаны на какой-то напоминающей прото-мунвайни бессмыслице, которая могла бы быть понятной только для пони, жившего тысячу лет назад. Я прокляла себя за то, что у меня не оказалось никаких родственных связей с единорогами старого Вайнпега. Но в то же время большинство домов с историей, тянущейся во времена служения Принцессе Луне, приложили все свои силы для того, чтобы уничтожить любые свидетельства подобных связей. Найтмэр Мун и эквестрийская Гражданская Война — темы, что способны были лишь только запятнать наследие аристократического дома. Если история чего-то доказала, так это то, что самые страшные и глубокие шрамы всегда оказываются старательно сокрыты от глаз будущего.

Но что же это за фолиант, что висел передо мной в телекинетическом поле? Был ли это древний осколок эпохи, что содержал в себе тайну Реквиема, который я намеревалась исполнить? Я раскрыла книгу, листая страницы, и только лишь вздохнула от увиденного. Древние коричневые страницы были покрыты все тем же неподдающимся расшифровке текстом. И плюс ко всему, многие страницы были и вовсе пусты. Я начала понимать, почему эти фолианты покоились в практически непосещаемых глубинах подвала. Только бессмертный аликорн, проживший достаточно для того, чтобы познать смысл бессмысленного, сможет найти применение этим книгам.

И все же я знала свое место. Я вечность бежала по музыкальному следу, оставленному как раз такой богиней, и я не смогу ничего достигнуть, если буду стоять неподвижно. Возможно, было уже слишком поздно наказывать себя за безразличие к горю Твайлайт. У меня еще было время на изгнание труса из моей души. Осторожно положив книгу себе на спину, я сняла со стены лампу и пошла по ступеням на первый этаж библиотеки.

Несколько минут спустя, я шла, не разбирая дороги, по улицам Понивилля. Я не спешила. Закат был великолепен: алый бассейн ярких красок, что подсвечивал собой каждое дерево в спектральном предчувствии осени. По земле тянулись тени домов, и я видела плотный поток красного света, тянущийся подо мной на север, как тропа, прочерченная прямиком к моему дому, навстречу моей темной судьбе.

Потому я медлила. Каждый шаг казался мне попыткой мешать деревянной лопаткой густую патоку. Я вдыхала кристально чистый воздух приближающейся осени. Я оглядывала окружавшие меня пейзажи и живые души, что обитали в них.

Понивилль — крохотная деревушка. Ее население едва ли превышает полторы тысячи пони. За семнадцать месяцев, что я имею удовольствие знать эти души, я заучила имена почти половины из них. Это не такая уж неподъемная задача, когда нет никакого другого хобби, оберегающего от безумия.

Я шла по городу в лучах заката, что вполне мог бы быть последним закатом, который я когда-либо увижу, и часть меня задавалась вопросом: зачем я вообще обеспокоилась столь тщательным наблюдением за ними за прошедшие полтора года? Изменилась бы как-то ситуация, если бы я была проклята в центре Мейнхеттена? Или Филлидельфии? Или Балтимэра? Была ли я окружена сотнями пони или же тысячами, особой разницы это не делало.

Я — одинокая кобыла. Мой мир начинается и заканчивается только мной: моим дыханием, моим голосом, моей песней. Единственные извечные диалоги, которых я могу ожидать — это лишь те горькие возможности, что мне выпадают поговорить с самой собой. Единственная душа, которой когда-либо суждено прочитать этот дневник — та же самая пони, чьи глаза ведут одинокое перо по этим листам.

Закат был пылающ и ярок, но на моем пути домой я могла видеть только лишь умирающие тона. Каждый пони отбрасывал мрачную тень. Каждая душа была сосудом блаженных секретов, в коих я никогда не смогу поучаствовать, ибо ледяная завеса меж нами становилась все плотнее и плотнее с каждым днем, стремительно проносящимся мимо. Стоит мне вытянуть шею, и я услышу их призрачный шепот. Между Скуталу и Милки Вайт пылала какая-то ужасная ссора. Дерпи Хувз отчаянно извинялась перед раздраженным жеребцом, в которого она врезалась. Рарити стонала и плакалась Флаттершай по поводу ужасающей смены стиля в индустрии моды. А потом, вдалеке, я услышала игривый обмен подколками между Амброзией и…

Я сделала глубокий вдох. Уши заполнил шум дрожи моего собственного тела. Пробивая собой очередную волну холода, я пошла прочь от пони, от незнакомцев, от красок Понивилля. Я держала свой путь в леса, навстречу моей хижине, навстречу тьме. Я не могу точно сказать, когда конкретно каждый оттенок, каждая фигура и материя жизни обратились для меня ядом. Что меня интриговало в этом, так это то, что я не чувствовала никакой дурноты по этому поводу. Нечто успокаивающее и естественное ощущалось в тех глубинах, в которые я упала, как будто я надела идеально пошитое седельное платье.

Всякая вина, что я испытывала за бездушное отношение к горю Твайлайт, рассеялась без следа, ибо я была рада, что она не может меня сопровождать. Ощущение того, как тает в моих объятьях ее рыдающее тело, превратилось в блаженное воспоминание. Для меня это облегчение — знать, что Твайлайт не может последовать за мной в эти глубины, что я не могу поделиться с ней тем, что мне пришлось обнаружить касательно мрачной иронии жизни.

Я не хотела, чтобы она знала, как начала осознавать я, что когда многие месяцы назад молодая кобыла, стоявшая на карнизе высокого здания в центре деревни услышала слова храброго жеребца и сделала шаг назад от края, она, скорее всего, совершила ошибку.

Есть, в конце концов, истина, сокрытая за завесами безумия, и это стало моим безблагодарным долгом — писать об этом песни. Я не могу более улыбаться. Я более не могу смеяться. Я подошла прямым ходом к дому и оставила умирающий день по ту сторону тяжелой деревянной двери.

Я сидела на своей койке с древним фолиантом, открытым передо мной. Облака бессмысленных слов роились перед глазами подобно бессчетному множеству потускневших и устаревших созвездий, что были расчерчены среди них на страницах. Я должна была потратить эти последние несколько часов на медитацию. В некотором роде, так и было. Пристальный взгляд в бездну бессмысленного — поистине суть того пути, на который я ступила. Часть меня надеялась, вопреки логике, что нечто на страницах литературы эпохи Пришествия Теней способно подготовить меня к тому, что грядет. Как и всегда, разумом я понимала тщетность этой надежды. Тем не менее, я медлила, вчитываясь в один абзац на мунвайни за другим в молчании, боясь момента, когда мне придется закрыть книгу раз и навсегда и приступить к ночному печальному концерту.

Я отмеряла часы в умирающих полосках солнечного света. Окно надо мной тускнело все больше и больше. В этом вечере уже было нечто, что начало пугать меня. Он ощущался тише обычного. Казалось, окружающий меня лес засыпал, склоняясь в ожидании крещендо, что пробудит его для того, чтобы он обрушил неописуемые кошмары на этого по-глупому храброго единорога. Сначала было три алых полоски солнечного света, текущего сквозь окно, затем две, затем одна. Едва пала тьма, моя кожа примерзла к невидимой стали. Редко когда судьба объявляет о своем приходе чем-то большим, чем едва слышным шепотом. Я захлопнула хрупкую книгу, поднялась с койки и собрала свои вещи. Мою лиру, мои нотные листы, звуковые камни, лампу. Все они присоединились ко мне в изящном танце, в котором я обходила в тишине хижину.

Все это время я не переставала думать о Твайлайт — вне зависимости от того, сколь отчаянно я пыталась отбросить мысли о ней. Я задумалась: что же произойдет, если эта мелодия — последняя из тех, что мне суждено играть, если мои труды принесут, наконец, плоды, и проклятье, наконец, развеется в прах? Отойдя от потока нахлынувших воспоминаний, простит ли Твайлайт мне все те моменты, когда я дергала ее как марионетку над зияющими челюстями забвения только лишь для того, чтобы выжать из нее необходимую мне информацию? Простит ли она меня за то, что я оставляла ее умирать столь кошмарное количество раз подряд, тогда как сама продолжала жить, не чувствуя вины за свои преступления? Захочет ли она по-прежнему быть моей подругой, когда я, наконец, буду благословлена возможностью оставаться в памяти, и, при этом, наконец, буду проклята возможностью преклониться пред сужденьями других?

Вне зависимости от того, сколь сложной может стать моя жизнь, оправдания есть оправдания. Я знаю это сейчас, и я знала это тогда. Я вылетела из хижины стремительно, как пуля. Дверь сарая распахнулась в одно мгновенье. Закрыв за собой проход в помещение, я спустилась вниз. Погреб раскрылся предо мной в янтарном водовороте пляшущих теней. Я повесила лампу над головой, перед тем как пододвинуть табурет к металлической стойке. Я поставила лиру как раз над записанным в нотах «Реквиемом по Сумраку» передо мной. С величайшей осторожностью я расставила все четыре зачарованных заново звуковых камня по углам площадки, на которой стояло сидение.

Затем я приступила к следующему шагу, который я никогда прежде не предпринимала. Дотянувшись до угла погреба, я развернула моток веревки, что положила туда несколько дней назад. На конце этого шнура находился длинный железный шип. Я с силой воткнула его в пол погреба и подергала за веревку, чтобы убедиться, что мой якорь закреплен на своем месте надежно. Затем я привязала ловкими манипуляциями телекинеза свободный конец к задней левой ноге, как раз там, где копыта переходили в укрывающие их основание длинные шерстинки. Я ясно вспомнила последний концерт, когда после исполнения «Плача Ночи» я проснулась некоторое время спустя. Каким-то образом я оказалась посреди леса, обнаженная, промокшая и замерзающая. Веревка со штырем, конечно, казалась весьма хрупкой страховкой, но я надеялась, что мой импровизированный поводок поможет мне оградиться от чего-то… или кого-то, что перетащило меня из погреба в прошлый раз.

Наконец я уселась и уставилась на записанную мной симфонию. Самый леденящий момент этого вечера настал, когда я осознала, как долго я добиралась до этой стадии и при этом как ужасающе быстро я вышла из хижины и швырнула себя на край этой пропасти. Если подумать, это очень пустынный мир: ведь одна и только одна пони назначена исполнять то, что делала я каждый день — пронзать глубины бытия песней, что была преднамеренно забыта временем. Я вновь готовилась легкомысленно играть с мелодией столь опасной и непредсказуемой, что она сумела превратить богиню в демона и швырнуть целый континент, населенный пони, в кровавейшую из войн, которую когда-либо знала Эквестрия. Если бы я знала цену своей свободе с самого начала, то, думаю, я бы не прикоснулась ни разу в жизни к струнам лиры.

И все же я коснулась… и коснулась вновь. Погреб заполнился эхом магии, когда я начала свой путь по струнам в направлении «Прелюдии к Теням». Но это не все, что я делала. Я стала единорогом более сильным, чем раньше; пони умнее, чем прежде. Я плыла в потоках паранойи, пробужденной напевом, призывая ману из безвременной мелодии и используя ее для того, чтобы защитить свою концентрацию. К тому времени, когда я начала «Закатное Болеро», я уже закончила наполовину плетение защитного заклинания над головой. Подпитываясь энергией и возбуждением, которыми одарило меня Болеро, я изливала чистую магию по своим лейлиниям, пока мой рог не воздвиг зеленый купол из щитов непосредственно надо мной. К тому моменту, когда заиграл «Марш Приливов», мои тело и разум были спокойны, расслаблены благодаря онемению, принесенному мне мелодией, и видом того, как темно-изумрудное сияние звуковых камней встретилось с прозрачным свечением щитов охранного барьера.

Затем весь свет разом погас. Я дышала спокойно, непоколебимо идя по своему пути сквозь слепящие аккорды «Сонаты Тьмы». Холод стоял в погребе, но он был выносим. Мое защитное поле, подобно нежному кокону, кульку одеял, несло меня по волнам мертвого моря. Когда зрение вернулось ко мне, и в полную силу заиграл «Звездный Вальс», я ощутила волю к жизни сильнее, чем когда-либо прежде. Сердце грохотало, но оно же при этом и разогревало меня. Я была подобна живому факелу в арктической реке, плавящему лед вокруг себя. Мое тело чувствовало себя неизмеримо сильнее, чем в течение моего последнего жалкого исполнения симфонии. С одной стороны, меня это наполнило гордостью. С другой — я поняла, что если так пойдет дело, я пробьюсь сквозь финальные элегии, сохранив всю свою силу и ясность сознания. Больше не было шанса избежать того, что лежит за последними пределами моего концерта.

Как раз с этой цепочкой мыслей я пропахала насквозь «Лунную Элегию». Мой рог вибрировал, мой щит колебался. Казалось, будто я несусь, сломя голову, в бой. Внезапно я вспомнила, как выглядели глаза Найтмэр Мун. Я стояла в центре Понивилля, дрожа в ее тени. Наши взгляды встретились: взгляды смертного и бессмертного. Мы были не одни. Были ли мы не одни? Благая Селестия, неужели я уже начинаю что-то вспоминать? Что это за облако поднималось вокруг меня?

Я подняла взгляд дергающихся глаз. Я не видела никакого облака. Я не видела больше стен погреба и все равно я была в нем… только в чужой шкуре. Почва была на месте и сквозь грубость ее пробивался слой тающего льда. Я слышала мощный перезвон везде вокруг, будто целый лес ржавых цепей непрерывно лязгал в ямах вечности. Как только мои уши заболели от этого, куда более мощный, куда более темный звук пробудился с ревом к жизни и разорвал все в клочья. Я не осознавала этого, пока над моей головой не оказалась задута лампа, но я играла «Плач Ночи». Что важнее всего, я оставалась жива… столь ужасающе, отчаянно жива. Я заглянула в зияющие раны вчерашнего дня. Мой щит был изумрудным брезентом, мечущимся как на ветру между мной и кошмаром. Лицо Найтмэр Мун растворилось в басовом вопле, ее память вырвана из моей души, как разлагающийся ошметок плоти. На месте шлема демонессы разгорелась пара безжизненных глаз. Ее глаз.

И тогда я узнала на выдохе озарения, который опустошил мне легкие без остатка, что именно это выбило меня из сознания в прошлый раз. Точнее, именно этот кто-то. Один за другим взорвались все четыре звуковых камня вокруг меня. Изумрудный щит раскололся. Стены погреба взорвались ледяной водой и пеплом. Мое тело качалось в такт поющему об одиночестве лязгу цепей. Когда Плач оборвался последним жалким аккордом, и я ощутила, как мои глаза закатываются за лоб, я призвала всю силу, что была сохранена щитом, и совершила последнее осмысленное действие. Я протянула копыта, схватила лиру и прижала сияющий инструмент к груди. Я стала беззащитным младенцем, бездумным и бесстрашным, когда упала спиной назад с табурета.

Мое тело рухнуло с плеском в воду, холодную настолько, что я поняла, что чувствуют мертвые. Я разинула рот в поисках воздуха и жидкость тут же заполнила его. Я захлебывалась. Я откашливалась. Мои челюсти сжались, как тиски, когда я завертелась в этой морозной утробе. Было слишком холодно для того, чтобы открыть глаза; слишком обжигающе морозно, чтобы держать их закрытыми. Жидкость во рту превращалась в будящий тошноту лед. Я рванула голову вперед, в течения, и когда зрение вернулось ко мне, я увидела сияющую зеленую дымку. Болезненно моргнув, я наблюдала с ужасающей ясностью за тем, как моя лира уплывала прочь от меня. По-прежнему охваченный моей телекинетической энергией, инструмент прорывался навстречу пляшущей поверхности бурной реки. Всхлип сорвался с моих губ. Зубы пульсировали с каждым ударом сердца, пока я плыла вслед за лирой, с легкими, готовыми взорваться. Вытянув два онемевших копыта, я схватила лиру, едва она прорвалась на поверхность.

И затем произошло нечто неожиданное. Я упала вверх. Я завопила, выплевывая замерзшую до состояния тонкого порошка желчь, а тело мое заметалось в полете через черную бесконечность. Все кругом тонуло в громоподобном грохоте. Об меня бились льдинки и капли воды, тогда как сама я неслась в никуда с неизвестной высоты. Я вцепилась в лиру, мечась взглядом во все стороны. Я видела, как нечто кружило в черном ничто. В изумрудном сиянии моего инструмента я увидела, что это — железный шип, что болтался по-прежнему привязанный к моей задней ноге длинной веревкой. Прежде чем я успела осознать это, падение прекратилось… в очередном озере.

Мое тело пробилось сквозь тонкий слой льда и я погрузилась целиком в промораживающие до костей глубины. Меня потащило куда-то, понесло по арктическим течениям столь быстрым, что, казалось, волосы моей гривы вот-вот окажутся выдранными с корнем. Я стиснула крепко зубы, боясь вдохнуть еще хоть каплю призрачной жуткой жидкости. Вертясь и пинаясь в течениях, я осознала, как что-то проносится мимо меня… или как я проношусь мимо чего-то. Виднелись темные силуэты, соединенные вместе, колоссальные по своим размерам и черные, как сгнившие трупы. Я видела цепи — цепи гигантской, неизмеримой длины. Звенья древнего металла, что тянулись, плывя и содрогаясь огромными волнами повсюду вокруг меня. К тому времени, когда мое зрение начало угасать, и когда я, наконец, пробилась вновь на поверхность, я насчитала уже как минимум десяток их, уходящих спиралями в бесконечность.

Глотая жадно воздух, я неслась куда-то боком. Острые кристаллики льда усеяли мой разинутый рот и язык в нем. Они на вкус были как давно остывший пепел. Гром вновь оглушал меня. В мое дрожащее поле зрения попало несколько ярких вспышек молний, озаривших бесконечную темную бездну. Между мной и вечностью вырисовался сложный силуэт из тысяч и тысяч пересекающихся черных цепей, мерцающих во тьме, как трещинки в яичной скорлупе. Меня столь поглотили эти кошмарные вспышки, что я даже не успела приготовиться к внезапному удару.

Следующий водоем, в который я рухнула, оказался куда спокойнее. Сразу же после удара о воду, я лягнула задними ногами и всплыла на поверхность. Там, хватая ртом воздух, я поплыла вперед, крепко держась за лиру в своем невозможном подвиге ради выживания. Толстовка промокла до нитки. Сырая ткань весила миллионы фунтов. Грива налипла мне на лицо. Я тряхнула шеей и сбросила волосы с глаз. Вернулся гром. Я сжалась под его грохотом. Казалось, мои уши вот-вот взорвутся. Сверкнуло еще несколько молний, и я задрала голову вверх.

И тогда я увидела это. Ну или, по крайней мере, крохотную искорку кошмарной громады, что поглощала меня. У здешнего мира не было ни земли, ни неба. Не было ни севера, ни юга, ни звезд, ни единого намека на свет или что-то осмысленное, кроме хаотичных вспышек непредсказуемых молний. Реальность обратилась рядами обсидиановых силуэтов, ржавых конструкций из чернейшего металла, связанных воедино паутиной лязгающих цепей неизмеримой длины. Я наблюдала парализованно как твердые завесы текучей воды неслись магически по этим неземным платформам. Гигантские мелкие моря танцующе проносились, омывая собой дырявые равнины как стены дождя, слитые в единые струи по чьей-то жуткой воле. У текущих по воздуху рек не было ни начала, ни конца, они извивались как серебряные нити меж всесокрушающих шквалов белого, как кость, снега.

Справа от меня, по ту сторону водяного потока, возвышался черный силуэт. Я развернулась к нему. Это была платформа размером с половину понивилльской городской площади. Между мной и этой твердой конструкцией клубилось две вьющиеся по воздуху реки. В отчаянии я сжала золотую раму лиры в зубах и оттолкнулась от своей жидкой тюрьмы несколькими мощными взмахами копыт. Я устремилась решительно к поверхности. Неземные течения тащили меня мимо острых, как бритва, цепей, проносящихся спереди и сзади. В любую секунду, в любое мгновенье мое тело может оказаться растерзано в мелкие клочья. Я поймала в свое поле зрения лязгающее ржавое звено как раз в тот момент, когда, наконец, вырвалась из потока.

Я полетела вперед, вращаясь, и упала в следующую реку. Я пробила ее прямиком насквозь, как тяжелый камень. Когда я снова вырвалась в полный несущихся снежинок воздух, все вокруг меня вновь озарила вспышка молнии. Последняя река стремительно текла в противоположном направлении. Охнув от резкого удара о воду, я закрутилась как волчок. Гром и грохот эхом гуляли меж течений. Когда я всплыла на поверхность, я искренне не могла понять, куда меня несет, пока не ощутила удар и острую боль, рикошетом отразившуюся от моего скелета.

— Ааагх! — закричала я, прокатившись по поверхности платформы и вскоре остановилась в луже промораживающей воды, что пропитала мое тело. Я рыдала, но не могла себя слышать. Гром был везде, он забивал мне уши, разрывая их будто когтями, вибрировал в самом центре моего мозга. Я попыталась сесть, но копыта жалко скользнули по ржавому вибрирующему металлу. Мои глаза распахнулись, как яйца, из которых лезут окровавленные птенцы. Нити молний танцевали передо мной, уходя так далеко, сколь способно различить мое зрение. Я боялась встать, ибо казалось, что я тут же полечу вверх, или, получается, вниз, прямиком в промороженное насквозь забвение.

Я съежилась и повернулась набок. Мои слезы замерзали на щеках. Я потянулась копытами к лицу, чтобы убедиться, что моя голова все еще на плечах. Онемение было сокрушающим. Куда бы я ни посмотрела, везде был только снег, лед и пляшущие струи воды.

— Благая Селестия Всемогущая… — хныкал чей-то жеребячий голосок. — Где я?

Отвечал только гром. Черная бесконечность могла бы вполне быть только лишь полой сферой размером с карету. Здешняя акустика бросала басовые волны грома вперед и назад по моему черепу, с такой силой, что я была уверена — он вот-вот взорвется.

— Это… это… — голос начал звучать чуть-чуть внятнее, похоже на что-то знакомое мне. Я сглотнула и тихо произнесла: — Это отсюда идет весь этот холод?

У меня более не было сомнений, один лишь крик. Прежде чем я успела издать следующий, я осознала, что тьма вокруг меня удваивалась, утраивалась. Все это время у меня был всего один источник света, не считая молний. Мои копыта были пусты, и я поняла, насколько это было плохо. Развернувшись резко, я увидела свою мерцающую лиру. Изумрудный инструмент скользил прочь по ковру изо льда… пока не соскользнул прямиком за край черной платформы.

— Ыынхх… Нет!

Я бросилась галопом к краю. Я рванулась и упала. За мной следом тащился привязанный к левой ноге железный штырь. Скрежеща зубами, я прыгнула вновь за край и скользнула вслед за лирой.

Инструмент упал с платформы. Я полетела за ним. Панически размахивая передними ногами, я с трудом поймала лиру. Ситуация едва ли мне помогала. Теперь я свешивалась вверх ногами с крыши ржавой конструкции. Рот мой распахнулся настежь, когда я осознала, что гляжу в бездонный колодец из пересекающихся крест-накрест бескрайних решеток из цепей. Более того, эти ржавые цепи не пустовали. К ним были прикованы… фигуры, расставленные друг от друга на расстояния, скрывающие их формы. Они были источником бесконечного лязга, но это еще не все. Когда гром раздавался над головой и под ногами, какой-то глубокий звук среди этих фигур отвечал ему.

Мне пришло понимание, что этот гром был не просто жутким феноменом. Ибо как бы глубинно и хаотично не звучал этот взрывной грохот, у его раскатистого эха слышался еще и едва различимый высокий тон. Мне казалось, будто я слушаю какую-то безвременную запись, песнь древнее, чем сама смерть, музыку, замедленную до такого тона, что кошмарное звучание всего этого вместе напоминало море могильных плит, скрежещущих друг о друга. И с каждым раскатистым резонансом, сопровождаемым вспышками ярких молний, какой-то тошнотворный хор отвечал со стороны лесов висящих внизу тел.

— О нет… — выдавила я, задыхаясь. Мои дрожащие глаза прищурились. — Это что… это пони?

Мне в спину ударил поток ледяного дождя. Я обернулась. Я ахнула. Вертикальная стена реки неслась как лента прозрачного серого дыма по платформе. Меньше чем через десять секунд она поглотит меня.

Задыхаясь, я взобралась обратно на копыта. Я встала на краю платформы. Стена воды, испещренная кусками льда, ползла ко мне. Мне некуда было бежать. Я застыла дрожа в панике. Я думала о маме и папе. Я думала о Понивилле. Я думала о…

Твайлайт.

«Реквием по Сумраку…»

Я оказалась здесь не просто так. Так же как я была проклята не просто так. У меня не было никаких ответов, никакой надежды, никакого света в конце этого кошмара. Но у меня был напев, который я могла сыграть.

Пока вода неслась прямиком по мне, я обдумала варианты своего спасения, а затем поспешно отбросила всех их ради импульсивной глупости, которую я задумала совершить следом. Наклонив голову вперед, я сосредоточилась и сотворила защитное заклинание как раз к тому моменту, когда потоки ударили по мне.

— Ыынннх!

Я заскрипела зубами, сопротивляясь изо всех сил. Ноги мои подгибались, пока я старалась удержать зеленый купол в целости. Ледяная вода и снег плясали вокруг меня. Случайные капли и осколки льда прорывались сквозь щит, барабаня по шкуре. Я высчитывала секунды агонии, вдыхая последние глотки воздуха, что остались в хрупком пузыре, который я создала вокруг себя. Мои глаза, щурясь от боли, искали выход из вертикальной реки, падающей на меня. Со скоростью, с которой она шла, должно быть осталось всего метра три. Мои легкие содрогались, а сердце рвалось из груди. И едва я только почуяла запах холодного воздуха с другой стороны…

Мимо платформы пронеслись яркие ленты молний. Гром сотряс мой мир с исходящим паром басовым воплем. Щит раскололся сию же секунду. Вода рухнула на меня как обвал. Куски льда избивали мою плоть. Я закричала пузырьками воздуха и, извернувшись назад в обнимку со своей лирой и прорвавшись сквозь подступающий край воды, полетела в лязгающие глубины безумия.

— Ааааа! — выла я. Я развернулась. Я видела паутины острых, как бритва, цепей, обрамляющих мое поле зрения. Я видела ржавчину. Я видела фигуры. Я видела копыта.

Я вновь врезалась со всплеском в размытый мир. Еще один текущий поток спас меня в последнюю секунду. Поток этот был могуч, и он нес меня прямиком к чему-то темному и твердому. Понадеявшись против всякой логики, что это еще одна платформа, я поплыла к ней. Поток чуть не пронес меня мимо конструкции к тому моменту, когда я из него, наконец, вырвалась.

Я завопила, ибо летела прямиком в монолитный черный цилиндр. Долгая вспышка молнии высветила ряды дыр, вырезанных в ржавой поверхности, и я направила свое невесомое тело прямиком к одной из них.

— Ууф!

Я приземлилась неловко, и моя лира приземлилась следом. Я вцепилась в острый край прохода, а мой инструмент забряцал где-то внутри этой толстой колонны. Я упустила свой телекинетический захват на струнах и потому они перестали сиять изумрудным светом. Я висела во тьме, всего в одном возможном неловком движении от падения в бесконечность забвения. Упираясь, лягаясь и царапая металл задними копытами, я наконец-то смогла ухватиться покрепче. Сопротивляясь боли, я втащила себя в пустоту внутри колонны. Еще несколько секунд мне потребовалось на то, чтобы втащить висящий шип вслед за собой. Едва я забралась внутрь, как оказалась поглощена без остатка абсолютной темнотой. Басовый грохот грома, казалось, здесь был еще громче. Шаря в поисках лиры я спешила, боясь опоздать, прежде чем оглохну от этого грохота. Мне нужно было чувствовать. Мне нужно было видеть…

Когда я ухватилась за нее, ощущение металла в моих копытах едва ли принесло мне облегчение, ибо меня вдруг затопило новым чувством. Превозмогая онемелость, я осознала, что в цилиндрическом нутре колонны гуляло эхо не только грома. Уши мои дрогнули, замечая лязг, окружавший меня.

Я сидела там в течение нескольких секунд, часто-часто дыша, прижимая лиру к промокшей насквозь толстовке. Лязг усилился, отвечая на гром в идеальной каденции с ним. Наконец, когда мое сердцебиение стало столь быстрым, что отдельные удары больше нельзя было различить, я сосредоточила ману на лейлиниях своего рога и зачаровала лиру. Нагоняющий клаустрофобию интерьер цилиндра озарился тошнотворным бледно-зеленым светом. Там, где должны были быть стены, я видела только лица.

— Ааах!

Я завопила и свернулась клубком посреди неисчислимых рядов тел. Все они были пони… или когда-то были ими. Их шкуры стали гладкой и бледной гангренозной кожей. Там, где должны были быть их глаза и рты, их головы охватывали пары металлических скоб, темных оков из той же черной ржавчины, что и цепи, что держали их ноги прикованными к стенам цилиндра.

Содрогнувшись от отвращения, я прикрыла свои пол-лица лирой, но глаза мои не могли оторваться от каждой малейшей детали тел, висящих вокруг. Затем вновь прогудел, резонируя в металле, гром, и я поняла, что тела эти едва ли мертвы. Они едва ли были чем-то однозначным. Они сотрясались, метались, лязгали цепями в своих хаотичных попытках создать гармонию. Затем прогремел еще один раскат грома, потом еще один, но они более на него не отвечали. Я была там. Я была теплой, и у меня была светящаяся лира. Они теперь отвечали мне.

Поначалу я думала, что слышу царапанье металла по металлу. Но ржавчина не может издать плач или крик. Их стоны выросли в громкости до настоящей бури какофонии, и я оказалась в самом центре этого некротического циклона. Обледенелые копыта пробуждались к жизни и тянулись ко мне, нащупывали, искали меня. Что-то отталкивало их конечности, вопя в ответ, и звук этот ужасно напоминал мой собственный голос.

— Ыыннхх! Ахх… Аааххх! — я металась, пиналась и лягалась, отпихивая тела прочь. Их стоны только усиливались. Они бросались, прыгали на меня настолько, насколько позволяли их короткие цепи, жаждая обнять меня и мою лиру. Воющие голоса слепых пони вырывались приглушенно из-под ржавых скоб, закрывающих им рты. Я пыталась метнуться к дыре, через которую я пробралась сюда, но ряды тел удвоились, перегораживая мне проход.

К этому моменту ужас оказался вдруг затоплен шипящим звуком. Весь цилиндр содрогнулся. Я поняла — это еще одна пляшущая волна воды нахлынула на трубу. Сквозь дыры тут же ринулись леденящие кровь потоки. Уровень воды начал подниматься, покрывая копыта, лодыжки, колени — тонули не только их шарящие конечности, но и я тоже. В панике, я вскарабкалась выше половины сбившейся в кучу толпы и уставилась наверх. Я увидела, что пустой внутри цилиндр тянулся вверх на целую сотню футов. Но что важнее, у него не было верхушки, ибо я увидела яркий круг света от вспыхнувшей молнии прямо над своей головой.

К этому моменту я уже хватала ртом воздух, ибо ледяная вода подбиралась к моей шее. Я металась, билась, лягалась в воде и одновременно среди скованных цепями пони. Я оттолкнулась вверх, отплевываясь от воды, задыхаясь. Их стоны замолкали по мере того, как один тонул за другим, череп за черепом; напирающие снизу потоки поглощали несчастных.

Я подпрыгнула судорожно. Я завопила и рванулась вверх, но не сдвинулась ни на дюйм. Я бросила взгляд прямо вниз. Сквозь преломляющую поверхность растущего прилива я видела дюжины копытных тел, извивающихся, как тонущие змеи в ведре. Где-то там, в самом сердце этой шевелящейся мерзости застрял железный шип, что был привязан к моей ноге.

— Ыынхх… Нет! Оххх! — закричала я, дергая и вырывая веревку изо всех сил. Шнур, обернутый вокруг задней ноги, впивался в плоть с каждым движением, что я совершала. Когда вода достигла плеч, я храбро нырнула, чтобы попытаться распутать петлю копытом, но безрезультатно — множество тел царапало мои ноги и тянуло меня вниз. — Ынннх! Отпустите! Пошли… Ыых… Пошли прочь! Прочь! Дайте… кхххт!

Я более не могла говорить. Я более не могла дышать. Все мои крики оборачивались льдом и пузырьками. Окованные лица метались вверх и вниз, кружась роем вокруг меня. Задняя нога трепыхалась и лягалась. Цепи кружили как водные змеи, а мой голос журчал в ушах оттого, что вода плескалась в самой глотке. Где-то в этом тонущем гробу ног и стонов призрачными туманными нитями взвился зеленый свет, свет, что сиял ярче моей лиры, ярче самого солнца. Твайлайт перестала рыдать в моих объятьях, и я не была готова к ней присоединиться. Как раз тогда вспыхнул разряд телекинеза. Я нацелила рог точно вниз, под себя. Окутанный пузырьками и туманными нитями разряд раскидал несколько тел в стороны, а заодно преуспел в самой главной задаче: в разрыве шнура пополам.

Я была свободна. Я всплыла наверх. Я взлетела наверх. Подобно пуле. Оседлав течение, я всплыла, вдохнув жадно воздух, чтобы я смогла кричать, плыть и лететь.

Молнии поприветствовали меня, когда я вылетела через дыру наружу. Я приземлилась на плоскую поверхность очередной платформы на вершине трубы. Ледяная вода моей несостоявшейся могилы вылетела вверх подобно гейзеру позади моего вздрагивающего тела, пока я ползла как хнычущий младенец по ржавым просторам, что внезапно оказались в моем распоряжении.

Я свернулась в клубок, подавшись вперед, обняв крепко лиру, вздрагивая от макушки до подошвы копыта. Гром еще раз пронесся надо мной, и идеально выверенным ответом на него пришел хор стонов. И более того: хор окружал меня со всех сторон.

Мои слезы высохли как раз к тому моменту, позволив мне взглянуть наверх и увидеть леса закованных пони, лежащих по всей платформе, свернувшихся точно так же, как и я сама. Посреди этого кладбища ржавчины и трупного окоченения лежала я, заливаясь стонами на морозном воздухе.

— О Селестия… О Селестия… О Селестия…

Я закрыла глаза и открыла их вновь, отчаянно и беспочвенно надеясь, что проснусь в своей хижине в лесу, в гробу, где угодно, кроме этого места, где угодно, где нет льда, грома и лимба.

И все же где-то в самых глубинах тошнотворнейшего отчаяния разумная часть меня еще была жива. Теплился еще тот же дух, что помог мне продержаться больше года общения с забывчивыми призраками, помог мне оставлять следы в мире, в котором отпечаток моего копыта существовал не дольше дождевой капельки на раскаленной солнцем мостовой.

Элегии…

Мелодии Найтмэр Мун…

Это не симфония…

Это преграда…

Это печать…

Они созданы, чтобы ограждать… ограждать от этого…

Но что это?

Где я, во имя Селестии?

Что все эти пони здесь делают?..

Мое сердце остановилось, ибо остановился гром, но остался грохот. Тела, меня окружавшие, по-прежнему стонали, по-прежнему дергались, по-прежнему тянули ржавые лязгающие цепи. Я подняла взгляд и увидела, как молнии срастались в единый луч с некой конечной целью. Туда, где свет обретал твердость, мне внезапно расхотелось смотреть. Страх, что старше, чем сама жизнь, старше, чем само время, впивался мне в душу, заявляя о себе задыхающимся плачем, рвущимся из глубин моей глотки.

Прежде чем я осознала, что делаю, я уже вскочила на копыта. Я развернулась и бросилась галопом по платформе прочь от этого зрелища, сжимая лиру в зубах, перепрыгивая через корчащиеся в цепях тела. Мне казалось, будто я бегу от этого чувства всю свою жизнь, и даже все свои прошлые жизни, даже все прошлые измерения, существовавшие до того, как впервые появилось нечто способное придать им форму и суть.

Я достигла края платформы. Почему я не прыгнула — я до сих пор не в состоянии понять. Я жива, чтобы писать эти строки, как бы то ни было. Быть может, это судьба заставила меня развернуться. В конце концов, благодаря какому-то жестокому божественному дару я могла идти на всех четырех копытах, тогда как все пони вокруг меня лежали, прикованные к горькой черноте, на которой я стояла.

Но я не была храброй. Нет, это не отвага поддерживала меня там. Любой на моем месте, даже душа столь могущественная и легендарная, как Старсвирл Бородатый, мог бы только лишь смотреть, разинув рот, на то, что вставало, что обретало завершенность форм, что пробуждалось к жизни с кошмарной грацией, от которой я жаждала расцарапать себе глаза в кровавую кашу острыми краями лиры. То был новый кошмар, новый цвет, вторая смерть. Я глядела в лицо Найтмэр Мун и я выжила только лишь ради того, чтобы прийти сюда, чтобы поприветствовать кого-то, кто был темнее даже ее. Ее, одержимой этой бездной, что лежит по ту сторону элегий, что когда-то, должно быть, поглотила Луну и теперь переваривала меня.

Когда явилась она, я поняла, что у меня более не осталось никакой защиты, кроме напева. С него начался этот мир и он был тем, что придавал силы ей. Гром рассосался, и молнии, что извещали о его приходе, обрели форму, обращаясь в лицо, затем в длинную тощую шею, в тонкое тело с выпирающими костями, острыми, как кинжалы, что тащилось ко мне на невозможно длинных ногах.

Если бы внутри меня еще осталось что-то живое и разумное, оно бы тут же присоединилось к замерзшему живому мусору на платформе. Но вместо того, в голове моей металась единственная мысль:

«Реквием по Сумраку».

Теперь исчезли и молнии, и над платформой зароились ленты черноты, что слились воедино, формируя сгнившую плоть, ее плоть. Она была восхитительна. Она была кошмарна. Она была началом и концом каждого крика, последним вдохом бодрствования, что утаскивает нас в сон, а потом однажды утаскивает нас в смерть.

«Реквием по Сумраку».

Напев привел меня сюда. Я могу лишь только надеяться, что еще один напев меня вернет назад. Я подняла лиру над головой. Не отрывая глаз от ее фигуры, я сыграла первые десять нот композиции. Реквием едва можно было слышать на фоне внезапно разверзшегося безумного хаоса стонов вокруг меня.

Закованные пони уползали в стороны, расступаясь, как воды, под ее копытами, даруя возвышающейся над ними фигуре свое вечное служение и страх. Когда аликорн оказался всего в четырех прыжках от меня, с порывом холодного ветра распахнулись ее крылья. Конечности эти были плетьми оголенных бледных костей, между которыми, как между спицами колеса, я узрела безграничные провалы черной истины, впивающейся в меня с каждым движением моих век.

Я сыграла уже половину Реквиема. Я чувствовала ручейки влаги, стекающей со лба, капающей с рога. Я не могла определить, был ли это пот или же кровь. Чем ближе она подходила, тем жарче распалял каждый ее шаг пламя в моих внутренностях. Казалось, мир готов был взорваться, прорвавшись через мою шкуру, чтобы породить новую вселенную боли и ясности, и предложить все это в священной жертве ей.

И когда она заговорила, все громы этого мира излились из ее рта, за бледными безжизненными зубами. Глаза девственно чистой магенты засияли ярчайше, когда она склонила свою морду и заговорила со мной голосом миллионов похоронных колоколов:

— Пой ее.

Я прилежно перебирала струны, продвигаясь по Реквиему. Осталось двадцать аккордов. Я почти не могла дышать.

— Пой мою песнь.

Осталось десять аккордов. Она была так близко, что я могла читать руны, горящие под ее бледной плотью. Перед моими глазами сияли тысячи нераспознаваемых имен, и ее жилистые конечности проплывали под ними как вельветовые горы. Дыхание ее раздувающихся ноздрей пахло концом всего сущего.

— Пой мою песнь и становись ничем…

Прежде чем сокрушительный вес ее священной фразы успел обрушиться эхом на мои уши, я уже падала вниз, нырнув спиной с края платформы, несясь сквозь снег, подобно горящей комете…

…пока не упала на мягкую траву посреди Понивилля. Стояла глухая ночь и мир был жесточайше тепл. Вокруг меня вились звезды и сверчки, пока я дрожала и хватала ртом воздух, как выкинутая из воды рыба, у стены бурого здания. Копыта били по земле, а зубы выстукивали ритм. В уши вдруг закрался жалобный, низкий вой, подобный вою сирены, что отражался от стен и крыш со всех сторон. С каждой последующей секундой, с которой я барахталась в луже потустороннего талого льда, я осознавала все яснее, что этот стон принадлежал мне самой.

Моя глотка сражалась с бессчетными агонизирующими неразборчивыми воплями. Я перекатилась набок, уронила лиру и сжала раскаленный болью рог. Сквозь немоту конечностей я по-прежнему ощущала волны холода, режущего ножом мои нервы. Каждый всплеск боли резонировал с чуждым громом, щекочущим мои барабанные перепонки. Как бы тяжело и часто я ни дышала, океан кошмаров не желал уходить из моей гривы и толстовки. Я вопила только ради того, чтобы вопить. Я давилась рыданиями в преднамеренной попытке проверить пределы возможностей своих легких. Медленно рос ритм, подобный реке насекомых, танцующих на моем позвоночнике ножками из битого стекла.

Поначалу я не заметила света, до тех пор, пока не увидела открытую дверь в стене соседнего дома. Четыре шаркающие копыта закрыли собой сияние, бросая тонкую тень на мое тело. Я трепыхалась, дрожала: жалкое и шумное зрелище. Но вместо того, чтобы наброситься и накричать на меня в страхе отвращения, пони ахнула и метнулась ко мне, по пути восклицая:

— Благая Селестия! Что с вами случилось? С вами все хорошо?!

Я дрожала, сжимаясь и прячась от нее, шипя сквозь сжатые зубы. Ритм разжигал пламя в моих внутренностях. Я хотела взорваться. Я хотела блевать. Никто на всем белом свете и с первого мига Творения даже близко не может быть готовым к отчаянному восклицанию, что непременно сорвется с моих губ. Я пыталась спасти эту беспомощную незнакомку. Я вместо этого пыталась плеваться, икать и отрыгивать в темноту.

Но пони не поддалась. Она осторожно протянула копыто и потрясла мне плечо.

— Дорогая, что случилось? От чего ты в таком виде? Кто-то тебя ранил?..

Больше невозможно было сдержаться. Ритм резал плоть, из которой когда-то была сделана моя глотка. Мир был сотворен для того, чтобы разрушаться раз за разом, и мы вдвоем были невезучими смертными, брошенными в самое пекло. Я схватила ее копыто, и практически подтащила себя к ее ноге. Едва оказавшись на расстоянии шепота, я безжалостно заорала ей:

— Существует девятая! Разве мир не жесток без того?! Разве мой проклятый холод не достиг своего конца?!

— Я… Я… — пара голубых глаз широко распахнулись на перекошенном непониманием лице. — Я-я не понимаю! Кто девятая?!..

— Ыыннхх! — я швырнула себя обратно на землю, рыча, шипя, хватая свою разрывающуюся от боли голову копытами, по мере того, как ритм продолжал пробивать трещины в изнанке моего черепа. — Благая Селестия, почему?! Зачем девятая?! Когда это кончится?! Когда это все вообще кончится?!

Мой страдающий голос приглушили листья травы. Несмотря на всю мою дрожь, я чувствовала, как нежное тепло протаивает себе путь по спине, сквозь толстовку. Я осознала, что она не покинула меня, несмотря на вопли этого единорога-баньши. Она гладила мою спину и плечи, шепча едва слышно в мои прядающие уши. Этого оказалось почти что достаточно, чтобы сломать ритм. Хоть моя голова и продолжала пульсировать от боли, я начала успокаиваться: рыдания утихли до умиротворенных всхлипов, отражающихся от фона щекочущей онемелости.

— Шшшш.. Просто успокойтесь. Все будет хорошо. Вы, похоже, ужасно замерзли, мисс. Не знаю, где вы были, но теперь вы в безопасности. Шшш… расслабьтесь…

Я не говорила ничего. Я только лежала на месте, невесомая под касаниями ее целебной ласки. Когда я ощутила, как ее копыта тянут мои плечи, я уже оказались слишком уставшей, чтобы сопротивляться. Она подтянула меня, и я похромала бок о бок с ней, прислонив весь свой вес к ней, пока она осторожно вела меня через черный вход своего дома.

— Не спешите. Всему свое время. Все будет нормально. Мы вас сейчас высушим и разогреем. Никто в Понивилле не должен так страдать.

Я едва удерживала глаза открытыми, смутно улавливая деревянный паркет, белый линолеум, мягкие ковры, проплывающие внизу. Каждое мягкое касание казалось искристой вспышкой статики, проносящейся по иззубренным и обожженным воспоминаниям, что все еще тлели во мне. В голове сверкали яркие вспышки, освещая собой бледные лица закованных пони вокруг. Пляшущие волны воды в моем сознании постепенно приходили и уходили, затапливая собой лязгающие цепи и рокочущий гром.

Все это медленно растаяло, как горящая фотография или кошмарный сон, когда мое дрожащее тело обнял приятный жар. Меня привели на большую кухню, где стояло несколько печей, выстроившихся в ряд. Меня посадили по центру этого жарко натопленного места. Прежде, чем я успела рухнуть без сил, хозяйка бросилась к пуфу, который затем подтащила и расположила подо мной.

— Вот… посидите здесь, — произнесла тихо она. Боковым зрением я видела заботливую улыбку, с которой кобыла меня устраивала. — Я владею местной кондитерской. Ни единой ночи не проходит, когда я не пеку самые разные конфеты на следующий день. К счастью для вас, я включила эти духовки уже несколько часов назад. Они должны как раз уже достаточно разогреться, чтобы вам стало лучше. Забавно жизнь работает, а? Хихихихи.

Она прочистила горло и сделала несколько шагов назад.

— Только никуда не уходите, дорогая. Я скоро вернусь.

Я слышала ее голос, ее смех, ее цокающие копыта. Я даже не попыталась посмотреть на нее. Я неотрывно глядела в пламя с жалким безразличием на лице. Мои конечности отказывались не то что двигаться, но и даже вздрагивать. Я размышляла о том, как, должно быть, замечательно было бы растаять без следа в этих печах, отдать свое тело пламени священного горна. По крайней мере, я смогла бы тем самым избежать шанса встретиться с аликорном, не дать ей найти меня. Зачем еще существует в моей голове девятая элегия, если только не для того, чтобы дать ей возможность заклеймить мою душу? На какую глубину уходит эта яма страданий? Входила ли в это место сама Луна? Я побывала в промерзшем чистилище и вернулась назад. Что еще мне оставалось открыть? Какие еще кошмары может выдержать душа пони?

Я жаждала сгореть. Жаждала распасться в прах и сгинуть в небытие. Я жаждала хоть чего-то, чего угодно, кроме как остаться навсегда в Понивилле, обреченной на жизнь с этими кошмарными воспоминаниями и знанием, что единственный путь покончить с этим — это приобрести себе воспоминания новые, еще более смертельные. Там я видела бессчетное множество тел — множество истерзанных душ, прикованных к зияющей глотке вечности холода и ужаса. Мое место — не там. И все же после всего лишь одного случайного визита, я не могла более себе представить другого места, куда я, в итоге, обречена была бы попасть. Плач не отнесет меня никуда, кроме как туда. Реквием был бессмысленнен, насколько я понимала. Даже если я размечу девятую элегию и пройду до самого печального конца, какая истина откроется мне помимо тех ужасов, которых меня уже заставили переварить?

Никто не заслуживает знать того, что знаю я, видеть то, что видела я. Мне нужно прекратить появляться в городе. Мне нужно прекратить свое существование. Каждый раз, когда я пересекалась дорогами с этими невинными горожанами, я утаскивала их к порогу чего-то, что холоднее самой смерти. Элегии — это великая печать на дверях в хаотическую пустошь, и я была дверным проемом, что поддерживал собой эту преграду. Я была чем-то ужасным, презренной решеткой замерзших перепонок, злополучным проходом меж солнечным светом и криком. Девятая элегия только-только начала расцветать в моем сознании. У меня не было сил ее закончить. У меня не было сил более ни на что, кроме смерти.

Как раз когда меня терзали эти мысли, вернулась хозяйка, взявшая меня в дом, и принесла с собой охапку одеял, сложенных на спине. Земная пони замерла на мгновенье, едва вошла на кухню. Она вдумчиво прищурилась на меня, изучая взглядом промокшие пряди моей гривы. Спустя несколько секунд она прошла остальную часть пути, нас разделявшую.

— Что ж… судя по всему, вы определенно знали лучшие времена и места, — проворковала она. Она зашла ко мне сзади и обернула первое из множества одеял вокруг моих плеч. Его с трудом хватало на то, чтобы согревать меня, но вскоре я обнаружила, что она еще не закончила. Сделав еще несколько шагов, она вернулась с большой расческой на цилиндрическом креплении для копыта. — У вас же наверняка есть имя, да?

Я не ответила ничего. Я глядела в печи, и мое будущее таяло с каждым мгновеньем. Я с трудом замечала нежный звук ее голоса или сладкий аромат ванили, которым благоухала ее грива.

— Мммммм… Ну ладно, это не страшно, дорогая, — прошептала она. Ее тепло завладело моим затылком. Я осознала, что она сидит позади меня, держа меня за плечо одним копытом и расчесывая промокшие пряди моей гривы другим. — Вам не обязательно говорить. Просто лежите и расслабляйтесь. Я знаю, что иногда незнакомцам не стоит задавать слишком много вопросов.

Мои ноздри раздулись. Зажмурив глаза, я склонила устало голову, тогда как она продолжала водить гребнем по моей гриве. Изящество, с которым она распутывала узлы в перепутанных волосах, было положительно ангельским. Я не могла сопротивляться ей: часть меня слабела и увядала под ее касаниями. Я побывала в аду и вернулась назад, и, к моему удивлению, она действительно успокаивала меня.

С ее губ сорвался краткий смешок. Ее голос был столь же тепл и мягок, как и тепло, веющее из печей.

— У вас великолепная грива, я вам скажу. Я всегда мечтала о прямых волосах. Всю свою жизнь мне приходилось бороться с этими упорными кудрями. Но ваши — настоящий шелк. Представляю, как вы сводите жеребцов с ума там, откуда вы сюда приехали.

Она, должно быть, хотела, чтобы я засмеялась. Но я хотела только лишь свернуться где-нибудь клубком и плакать. Мои конечности перестали дрожать уже давно, но часть меня никогда более не сможет сидеть спокойно на месте. Я поерзала внутри толстовки, тогда как она продолжала свое ласкающее меня дело, выравнивая мне гриву, возвращая ей безукоризненный блеск. Ее движениям потребовалось немало минут, чтобы помочь мне осознать, что я окончательно забыла девятую элегию. Забыла еще до того, как она обрела возможность сформироваться в моей голове.

— Ну вот. Ну как, вам уже легче? — она остановилась и положила оба копыта мне на плечи, нежно сдавив сохнущую шкурку. Поначалу я растерялась, пытаясь понять, зачем она это делает, но потом услышала ее голос в паре с ободряющим прикосновением. — А теперь не стесняйтесь. Я не злюсь на вас за то, что вы пробрались ко мне в дом, дорогая. Я считаю, что жизнь не настолько ужасная штука, из-за которой надо держать свои болезненные переживания при себе. Итак, хотите мне рассказать, что вас сюда привело?

Я моргнула. Впервые за все время, что провела здесь, я повернула голову. Я посмотрела в ответ прямиком на нее, разинув рот. С губ моих сорвался всхлип:

— Я… — я сглотнула, затем всхлипнула снова. — Я упала… прямо у входа, снаружи, помните? И… и вы меня сюда принесли. Вы настаивали…

Она невинно улыбнулась мне, разглядывая меня яркими глазами, полными жизни.

— Неужели?

Я резко выдохнула. В горле моем застрял комок. Следом, мой голос пропищал:

— Вы… Вы забыли обо мне… — я содрогнулась, глядя взглядом, полным боли, в ее ангельское лицо. — Вы забыли, как я пришла сюда… и все равно… и в-все равно вы обо мне позаботились?

Кобыла улыбнулась, сверкнув зубами.

— И с чего мне вам отказывать? — ее копыто поглаживало локоны у моего рога. — Вы пони в нужде. Разве не это самое главное?

Мой рот задрожал. Ее образ исчез за туманной дымкой. Я крепко зажмурила глаза и опустила голову. Больше я ничего не могла сделать, чтоб не рухнуть без сознания на пол. Я думала, что я изодрала себе легкие криком и воем от ужаса, что мне довелось испытать, но я была неправа. Самое сладкое и нежное дыхание сохранилось еще для этого единственного золотого момента.

— Я не знаю, кто вы… — выдавила я. — И я не знаю, как вас зовут.

Я шмыгнула носом и простонала:

— Но я вас люблю.

Я склонилась к ней, даже не задумываясь об этом. Она тут же поймала меня. Я зарыдала слепо в ее объятьях.

— Я вас люблю так сильно, что х-хотела бы быть вашим другом. Я х-хотела бы быть другом для всех пони, — я скрипнула зубами, когда рыдания полились из моей глотки столь же свободно, сколь и слезы из глаз. Мне более не было холодно; я пылала. Это тепло не было тем таянием, которого я жаждала и ожидала, но радость все равно победоносно охватила меня. — Но я не могу б-быть другом всем пони. Я не могу себе этого п-позволить. Не могу. Я знаю, в-вы не поймете. Но я и не хочу, чтобы вы понимали…

— Шшшш… — внезапно она начала качать меня, как младенца, вытирая слезы насухо нежным касанием копыта, напевая мне в поникшие уши. — Может, что действительно важно, дорогая, это то, что вы понимаете.

Ее шкурка на ощупь была как чистейший шелк. Я ощущала движение ее мышц и понимала, что она улыбается, даже не смотря на нее.

— И нет ничего плохого в том, чтобы показать, что вы чувствуете.

И тогда я окончательно поддалась. Я показала ей, что я чувствую. Во всей своей залитой слезами рыдающей неказистости я продемонстрировала ей все. Она слушала меня, не разрывая своих бесконечных объятий, впитывая каждое мгновенье моих дрожащих стенаний, гладя мне гриву и качая меня, пока я не затихла, опустошив себя без остатка, избавившись от каждой кошмарной эмоции, что заполонили меня за пятнадцать месяцев ада. Она — все, о чем я только мечтала, теплая душа, что несла меня, что слушала всякий неразборчивый всхлип, который я только издавала, что держала меня и любила, как собственное дитя, когда я рухнула беззастенчиво в тени всех моих куда более крепких, но все равно разрушающихся масок. Я знала, что несу лишь мор ее маленькой невинной жизни. Я знала, что в течение нескольких часов я вновь окажусь странной бродягой, портящей воздух ее кухни своим меланхоличным дыханием. Внезапно все эти ужасные оковы судьбы потеряли всякое значение, ибо я вновь познакомилась с тем, что значит быть безумной пони, что значит падать счастливо под весом всякого зла и все равно называть это победой.

Я вновь познала, что есть любовь. Как и Твайлайт Спаркл в свое время, я умерла в объятьях пони и то, что восстало по ту сторону этого переживания, было уже душой, очищенной от боли, мук и страданий, так что я наконец-то осознала, какой же поистине щедрый дар я приносила Твайлайт каждый раз. С этим открытием следом смыло прочь и вину, и я уплыла в изнеможении по водам моего святого посвящения с улыбкой на губах.

Я проснулась посреди ее кухни на следующее утро. Я лежала на паре пуфов. Целых два одеяла было накинуто поверх моего тела. Жар от ряда печей стал невыносимым. Именно так я поняла, что вновь живу.

Щурясь в тусклом свете восхода, я заметила на дальнем конце кухни хозяйку. Она, похоже, решила устроиться на стуле напротив меня, служа мне верным часовым. И вот, простояв немало на посту, она, должно быть, в итоге, заснула. Она блаженно спала с приоткрытым в очаровательно расслабленном выражении ртом. Ее лицо сияло кремовой шерсткой в золотистом поцелуе новорожденного дня.

Потягивая застоявшиеся мышцы ног, я встала и стряхнула со спины одеяла. Толстовка давно уже высохла. Грива моя стала как никогда шелковисто-гладкой, за что мне надо было сказать спасибо заботе доброй кобылы. Тихо шаркая по кухне, я подошла и встала перед ней. Я почти что уже собралась что-то сказать, но остановилась. Понуро вздохнув, я поняла, что не было никакого смысла будить добрую пони. Прошло уже много часов с тех пор, как она привела меня в дом. Едва ли она была как Морнинг Дью; сон утащил ее прочь далеко из мира живых и бодрствующих. Ее только напугает вид меня, нависающей над ней при пробуждении.

Как и всегда, часть меня желала отблагодарить ее, каким-то образом благословить ее, хоть на самую малость того, как ей удалось утешить меня. Но я понимала, что попытка сделать что-то столь невозможное ничего не даст. И все же впервые за долгое время, столь долгое, что я с трудом уже помнила, я не пожалела о таком положении вещей. Я только лишь посмотрела на нее, протянула копыто вперед и нежно провела им любяще по ее голубой с розовым гриве.

Она пошевелилась во сне, поворачивая голову на бок и бормоча что-то неразборчивое себе в передние ноги. Я оставила ее там, на стуле, и тихо ушла прочь от печей, из кухни, из дома, прямиком в сияющий мир.

Я нашла свою лиру. Она осталась лежать на том же месте, где я выпала прошлой ночью из потустороннего замерзшего мира. Грязь и листочки травы запеклись в корочку на боку ее рамы. Подняв инструмент телекинезом, я медленно отряхнула эти ошметки, один за другим, и, закончив это нелегкое дело вздохом, положила ее в равновесии себе на спину. И едва я это сделала, я почувствовала страннейшее из ощущений. В любопытстве я развернулась и пошла к концу улицы в направлении сердца Понивилля, оставляя дом изготовительницы конфет позади.

Я прищурилась, выйдя на открытую площадь. Утреннее солнце сияло в полную силу. Едва пылающий мир обрел фокус в моих глазах, я увидела источник ритмичной мелодии. В центре городка, под деревом сидела Зекора. Прямо перед ней стояла знакомая пара барабанов, и, когда она выбивала по ним игривый ритм, она не была одинока в своем музицировании.

Дерпи Хувз и ее дочь Динки стояли рядом с Зекорой. Упомянутая маленькая единорожка держала левитацией у лица флейту. По сигналу Зекоры, она вплела в ритм свою отлично отрепетированную мелодию. Зебра улыбнулась, а Дерпи захлопала счастливо копытами, любуясь тем, как в сердце городка две пони играют музыку. В нескольких футах от них стояли, слушая, дюжины молодых пони, улыбаясь раннеутреннему представлению. Среди слушателей были и Карамель с Винд Вистлер. Взяв себе отдых после тяжелой недели обустройства своего дела по доставке грузов, они сидели в спокойствии бок о бок. Прижавшись друг к другу шеями, они время от времени касались с теплыми улыбками друг друга носами, по мере того, как потоки и волны мелодии накатывались на них.

Приглядевшись, я увидела Скуталу, очень даже живую и здоровую, болтающую беззаботно с Милки Вайт. Вместо угрюмых взглядов, они обменивались улыбками, даже смехом. Широкие бездны их споров, в конце концов, отчаянно блекли в сравнении с мостами любви, что через них перекинуты. Совсем рядом я увидела Эпплджек, гордо шагающую по городу, несущую корзинку свежего хлеба. Эпплблум старательно бежала вприпрыжку, чтобы поспевать за старшей сестрой, улыбаясь и рассказывая ей какую-то забавную историю, приглушенную ритмом барабанов и пением флейты. Они наткнулись на Рарити и Флаттершай, и последняя покраснела, заметив взгляды на своем новом платье, которым гордо похвалялась модистка. Где-то в отдалении я увидела Твайлайт Спаркл, сидящую за столиком и любезно болтающую с Доктором Хувзом.

Не успела я внимательно приглядеться к сцене, как две хихикающие фигурки стремительно пересекли мое поле зрения. Повернув голову вслед, я наблюдала за игрой в затянувшиеся догонялки Свити Белль и Рамбла в центре городка. Игра закончилась, как только Рамбл поймал ее и они оба повалились на землю, хихикая и разбрасывая опавшие листья. Совсем недалеко от них на скамейке сидели два взрослых пони и смотрели безмятежно, беседуя между собой. Морнинг Дью и Амброзия были поглощены без остатка взглядами друг друга. Когда я кратко вплыла в их вселенную и выплыла обратно, они на самом деле перевели на меня взгляд… и слегка кивнули.

Я вдруг осознала, что киваю им в ответ. Но это еще не все. Я едва узнавала кобылу, что меньше чем какую-то дюжину часов тому назад провалилась в замороженную бездну. Ее место заняла безумная пони, у которой хватало нахальства улыбаться в ответ… причем искренне.

Как долго я не видела ничего, кроме теней этого места? Как долго я вдыхала все теплое и хорошее, а выдыхала лишь пыль и обломки своих страданий? Я лучше этого. Я знаю. Я жила этим. Во многом, я делилась этим с другими. И ради чего?

В моем присутствии здесь есть некая цель. Цель была до проклятья, и она по-прежнему существует, даже в морозных глубинах моего бедственного положения. Я не абсолютно невидима. Я не до конца призрак. Отпечатки копыт, что я оставляю после себя, не только одни лишь отметки в пыли, что сдувают прочь свежие ветры лунного света. Я касалась жизней других пони. Я меняла их жизни так, как только я могла это заметить, тогда как все прочие души были слепы. И мне не следует считать эту восхитительную возможность чем-то самим собой разумеющимся.

Как много веков утекло в прошлое; веков, когда самоотверженные пони совершали самоотверженные подвиги без какой-либо награды вообще? И вот я здесь, посреди ничем не выдающегося городка в сердце Эквестрии, и я знаю источник великого множества хорошего, что произошло здесь, ибо источник этот — я сама. Я знаю, почему нелетающая маленькая кобылка живет и дышит. Я знаю, почему жеребец-фермер получил второй шанс в жизни и любви. Я знаю, почему пони, что в противном случае были бы одиноки и отстранены от других, вместо этого наслаждаются новообретенной теплотой в компании друг друга. Какая еще душа в великой истории жизни может стоять в полутени на границе столь сверкающего светового шоу и заявлять о своем авторстве, без единой капли сомнения, без стыда, без ничего, кроме радости и триумфа?

Да, я проклята, но какая пони нет? Мы все бросаемся в водоворот жизни, не ведая, как мы выберемся из него по ту сторону. Я не знаю, буду ли я когда-либо свободна от ржавых оков, что держат меня. Но я могу найти для себя утешение в знании, что я освободила так много душ, что и не знали никогда о собственной подобной неволе, и что я и не обязана была этого делать. Я благословлена, да, благословлена возможностью быть забытой, пока я знаю, как это служит мне, служит моим целям и служит другим.

Я была права, называя себя дверным проемом, ведущим куда-то. И хоть я, быть может, являюсь баррикадой на пути страданий, почему это должно быть столь удивительно? Приливы экстаза бьются о волноломы моей души с не меньшей свирепостью, чем валы агонии. Но знание о том, как удерживать эту дамбу и знание направления, куда разводить потоки добра и кошмара, превращает мое одиночество в орудие победы.

Я бывала в аду, но я также бывала и на небесах. Я высвобождала свои ужасы и свои слезы в равных пропорциях. Вернувшись из потустороннего хаоса, я принесла с собой благородную истину. Тепло жизни действительно может быть окружено чем-то великим, ледяным и кошмарным. Но если бы в этой зловонной бездне действительно было бы нечто сокрушительно могучее, то, я уверена, жизнь была бы уже уничтожена миллионы лет назад.

Меня зовут Лира Хартстрингс. Я жива. Однажды я положу конец этому проклятью. И даже если мне это не удастся, я буду знать, что я жила, и жила в тепле, там, где извечные гнетущие волны старались долго и упорно утопить меня, раз за разом в этом совершенно не преуспевая.

— В самом деле? — Твайлайт Спаркл наморщила нос от неожиданности и моргнула, глядя на меня с любопытством. — Вы правда так считаете?

— Однозначно, — кивнула я, стоя перед ней в библиотеке. — Ваша лекция о современном кантерлотском хранении записей звучит невероятно любопытно! Я очень бы хотела, чтобы вы порепетировали речь передо мной!

— Это… Это замечательно! В смысле… эм… — она зарумянилась слегка, окрасив тем самым щеки в чуть более розовый тон лавандового, и пробежалась копытом по гриве. — Даже мои лучшие друзья не слишком торопятся с тем, чтобы разрешить мне репетицию кантерлотских лекций в их присутствии. Вы просто невероятно щедры, мисс…

— Хартстрингс.

— Но я не совсем понимаю, зачем это вам, — сказала Твайлайт. — Мне говорили, что это местами абсолютная скука смертная.

Она кратко хихикнула, а затем вздохнула.

— Уверена, у вас есть дела и поважнее, на которые имеет смысл тратить свое время.

— Мисс Спаркл… — я посмотрела ей в глаза. — Вы оставили у меня впечатление потрясающе интеллигентной и одаренной пони. Мое время в Понивилле целиком в вашем распоряжении.

Я улыбнулась, продолжая:

— Принимайте дар единорога, когда он его вам преподносит.

— Что ж, так и быть! — она попыталась подавить прыгучую волну энергии, бегущую по ней. Ей это не удалось. — Хихи… оой! Эм… вот беда. Я, похоже, только что показала себя с жутко ненормальной стороны, да? Хех… И как мы вообще к этой теме перешли? Разве вы не пришли сюда только чтоб вернуть книгу?

— Хмммм? О… Да, думаю, так и есть, — я подняла из сумки древний том из эпохи Пришествия Теней. Вздохнув облегченно, я подвесила книгу левитацией между нами. — Я просто проезжала через Понивилль, так что мне больше нет повода ее задерживать.

Я сглотнула. Девятая элегия все еще была новорожденным явлением в моей голове, но я оттолкнула ее на задний фон и сосредоточилась на куда более мягких мелодиях наших голосов.

— Пожалуйста, скажите своему ассистенту-дракону, что я благодарна ему за помощь в получении этой книги для моих исследований.

— И заодно я его еще хорошенько вздую за то, что он не держит записи как положено, — кратко нахмурилась Твайлайт. — В списке выписанных книг этот том не упоминается. Как будто я не прозудела уже ему на эту тему все уши…

— Пожалуйста, не наседайте слишком на мелкого сорванца, — сказала я с широкой улыбкой. Я бросила еще один взгляд на фолиант в телекинетическом захвате. — К тому же сомневаюсь, что он запомнит эту книгу, которая важна… не больше… меня…

Мой голос затих. Мой взгляд сузился на книге.

— Мисс Хартстрингс? — прозвучал тихий голос Твайлайт. В нем отчетливо были слышны растерянность и беспокойство. — Что-то не так?

Хотела бы я ей сказать. Мои глаза впились неотрывно в книгу. Там, где раньше не было ничего, кроме бессмысленных, истертых каракуль древнего мунвайни, появилось нечто иное, нечто поразительное. Я видела слова, прекрасно разборчивые и четко выведенные слова, и все они практически сияли неземными голубыми штрихами.

Перед моими глазами на коричневой обложке фолианта ясно как день было начертано: «Ноктюрн Небесных Твердей — Записи Доктора Алебастра Кометхуфа». Моя челюсть отвисла. Не чувствуя ничего вокруг, я открыла книгу и перелистнула несколько страниц. Каждый разворот сиял по всей своей поверхности холодно-голубыми абзацами бессчетных рядов плотно записанных строк, диаграммами и нотными грамотами. Я остановилась на случайном месте и прочитала первый же кусок, что попался мне на глаза: «…и коснувшись забытых, ее дыхание дарует свободу меж Небесных Твердей. Древняя песнь несет рождение нерождаемым, ее верным слугам в вечности и безвременье…»

— Ого… — пробормотала я вслух. — Это что-то новенькое.

— Что такое? — склонилась над моим плечом Твайлайт Спаркл, разглядывая фолиант. — Книга ведь не повреждена, так?

Я подняла на нее взгляд, моргая.

— Вы… вы хотите сказать, что вы не видите слов?

— Конечно, вижу, — кивнула она с улыбкой. — Это древний мунвайни. Очень мало пони его знает. Я сама не слишком в нем подкована, но уже почти-почти. Хихи…

Я уставилась на нее. Затем перевела взгляд обратно на книгу. Я задумалась — что же изменилось? Почему я вдруг смогла увидеть столь ясно читаемые слова, тогда как Твайлайт видела только лишь все тот же старый фолиант, заполненный записями на древнем мертвом языке?

И тогда мне пришло понимание, согревающее откровение, подобное мягким объятиям незнакомки посреди ее кухни.

— Реквием…

— Что-что, мисс Хартстрингс?

— Ничего, — я захлопнула книгу, скрывая таинственные голубые слова и все прочее. Я улыбнулась безмятежно подруге детства. — Только… интересно, могу ли я вас побеспокоить просьбой подзадержать эту книгу еще ненадолго…

Ничто не бессмысленно.

Не сдавайтесь в своих жизненных поисках. Все дороги ведут куда-то, до тех пор, пока они остаются дорогами.

X — Зеленый — это новый розовый

Дорогой дневник,

Действительно ли все в этом мире требует исправления? Если подумать, неужели все пони столь несовершенны, что нуждаются в «ангелах-хранителях», подобных мне, что чуть что тут же прилетят им на помощь? Я знаю, что я, проклятая или нет, здесь, в этом городе, нахожусь с некой целью. Но разве за выбор каждого аспекта этой цели отвечаю я сама? Пешка я или игрок в этой странной судьбе, которой заставили меня следовать некие силы?

Предположение, что моя судьба предопределена некой целью или судьбой указывает на идеальность мира. Тогда что же исправлять в мире, что и так идеален? Все больное и неправильное выйдет на свет и попросит о том, чтобы о нем позаботились?

В попытке найти структуру и порядок в моей жизни, я изо всех сил пытаюсь наметить черты рациональности всего, что я наблюдаю. Есть нечто благородное в подобном поиске. Но… божественен ли также этот поиск по своей сути?

Нет ничего хорошего в том, чтобы пытаться заставлять пони или чего бы то ни было двигаться в строго определенном направлении. Я не всегда это осознавала. Подобные уроки чуть не обожгли меня в итоге. К счастью, я преодолела эти испытания, сохранив все конечности и даже все волосы в гриве. Хотела бы я сказать то же самое о своем разуме.

Иногда самые прекрасные, самые умиротворенные и идеальные вещи в жизни танцуют свой танец как пьяные. Для постороннего взгляда это выглядит забавно, но потом ты вдруг осознаешь, что это весь мир подобен мечущемуся по неведомым бурным морям кораблю. Твердо стоять на копытах можно только болтаясь по всей палубе. Хаос и непредсказуемость — самые сложные танцевальные движения, какие только есть. Но едва я опробовала эти очаровательно уникальные па, вальсировать другим способом мне уже гораздо сложнее.

И зачем мне даже пытаться? Это как звук хлопка одним копытом, или то, как выглядело ваше лицо, прежде чем родились ваши родители, или как… как…

Знаете что? Давайте просто перейдем к моменту, когда что-нибудь происходит.

Через пять дней после того, как началось мое проклятье, я была вонючей потной образиной. Ну или по крайней мере так я себя представляла. Я не хотела находиться рядом с другими пони достаточно долго для того, чтобы видеть их омерзение или иначе я рисковала узнать, насколько низко я в действительности пала. К тому же каждый раз, когда я наблюдала, как лица горожан теряли осмысленное выражение, и чувствовала обрушивающийся на меня холод проклятья, я ощущала, как какая-то частичка внутри меня умирает. Это была та самая частичка, которую я пыталась выудить из глубин своей души с того самого дня, когда добрый жеребец убедил меня слезть с карниза ратуши Понивилля.

С величайшей храбростью, я двинулась исследовать свою новую жизнь в заключении. Все, что было у меня за душой, — это золотая лира и изношенная седельная сумка, полная бессмысленных вещей. При мне, конечно, было несколько битов, но практически все они растворились в первых беспомощных попытках заказать еды в ресторанах или снять комнаты в отелях, только лишь для того, чтобы пораженные амнезией официанты и коридорные вышвыривали меня вон из своих заведений в гневе и растерянности.

А потому мне оставалось только ходить по улицам Понивилля в одиночестве, блуждая бесцельно, страдая от нехватки сна, пищи и ясности разума. Я пыталась медитировать над словами жеребца. Я пыталась выстроить для себя маяк надежды в сознании, к которому я могла бы стремиться. Я шагала за вьющимся в воздухе запахом сумасшедшей пони, за сном безумца и, само собой, этого едва ли было достаточно для наполнения моего желудка. Так я вдруг обнаружила, что пала до копания в помойке посреди парка к северо-востоку от Понивилля. Закусив губу, я занималась этим постыдным делом, размышляя о том, как же я вообще смогла дойти до такой отвратительной степени отчаяния. Несмотря ни на что, я должна была продолжать, я должна была найти что-то, что сможет поддержать во мне силы. Мне необходимо было продолжать жить в ожидании следующего дня в этом морозном и забывчивом мире.

И после этого… что тогда? К чему я стремилась? Какова была моя цель в этой кошмарной пустоте, которой казался этот город, в которой я не могла позволить себе ни еды, ни дома, ни друга, ни будущего? Я не могла думать. Я не могла спать. Я не могла улыбаться. Я не могла…

— Не-а! — сказала она, копаясь розовыми копытами со своей стороны мусорного бака. — Я тоже его не вижу!

— Мммфф… — пробормотала я при этих мыслях. Потом я осознала, что этот голос не принадлежит моему сознанию, ибо он был слишком уж… звонким. Моргнув, я подняла взгляд, тут же увидев пару ярких голубых глаз, обволакивающих собой мои изнуренные отражения.

— Зачем ты вообще, для начала, его швырнула в мусор, глупая?

Мои глаза дернулись. Я ощутила, как корежит мое лицо конвульсия, когда я провела копытом по растрепанной гриве.

— Я… о… эм… — я сглотнула. Я посмотрела в мусорный бак, потом на копыта, потом обратно на странную розовую незнакомку, которая вдруг явилась из ниоткуда и склонилась над баком. — Охххх…

— Хихихихи! — фыркнув, захихикала она. — Ты похожа на пони, которой надо помочь найти голос!

— Мой… голос?..

— Как ты вообще умудрилась потерять свой голос в мусорном баке? — она сделала глубокий вдох и всунула свою кудрявую голову целиком в бак. Ее голос прогудел эхом: — Я обычно храню свой у себя в горле, если я не пою, конечно. В таком случае мне куда больше нравится, когда он у других пони в ушах. Эй, ты случаем не потеряла ухо, а? Я слышала, некоторым пони нравится таскать с собой свои уши. Печеньки кукурузные, в смысле[46]. Ну так что?!

Она высунула обратно голову наружу. Ее макушку венчала корона из банановой кожуры и грязного подгузника.

— Именно потому ты не говоришь? Потому что ты все время орешь на ворон, чтоб отпугнуть их от своих кукурузных полей на ферме?

— Кто… вам сказал, что я не могу говорить?

— Ну, а теперь я запуталась, — нос ее сморщился, когда она склонила голову на бок в задумчивости. Она почесала подбородок, и мусор, скопившийся у нее на голове, лениво соскользнул на парковую дорожку. — Какая же пони в здравом уме захочет, чтоб вороны съели всю ее кукурузу? О!

Она широко улыбнулась.

— Ты ищешь пугало для ворон! Конечно! Но… — она прищурилась, опустив взгляд на мусорный бак. — Разве пугало сюда влезет?

— Я…

— Может, ты его порезала на маленькие кусочки? Превратила их в пугала для мух?

— Кажется, мне пора идти… — съежилась я и начала задним ходом отдаляться от бака.

— Эй! — она вытянула копыто и удержала меня на месте. — Хихихи! Нечего стыдиться! Ты не единственная пони, которой нравится прятать везде всякие штуки на случай необходимости!

Она метнулась к ближайшему дереву и сунула копыто в плотно переплетенные ветки.

— Вот как я, например! — она метнулась назад, ко мне. — На, держи мячик.

Я ахнула, обнаружив, что держу в дрожащих от голода копытах резиновую сферу.

— Что… что это…

— Пони думают, что я странная, потому что я везде в городе оставляю мячики. Когда я впервые встретилась с Рейнбоу Дэш, я ей сказала, что пока я не додумалась насчет этого, я их носила всегда во рту. А потом она вдруг почему-то засмеялась.

— Эм…

— Учитывая, сколько раз эта спортивная пони отскакивала от земли собственным лицом, я думаю, Дэши меня понимает…

— Эй… я тебя знаю.

— Правда?

Я содрогнулась. В голове моей сверкнули воспоминания об организации сюрпризной вечеринки для Твайлайт. Еще более ледяные воспоминания о том, что я — единственная пони, что может помнить о той договоренности, чуть меня не убили. Я уже видела раньше эти голубые глаза. Радость на лице этой пони была подобна холодному айсбергу, утаскивающему меня в кошмарные глубины минувших дней.

— Неважно. Мне правда пора идти. Можете оставить этот бак себе…

— Я и мусорный бак? Фффу! — скривилась Пинки Пай. — Что же может быть веселого в такой вечеринке?

Я не поверила своим ушам. Это все виноваты, определенно, холод, голод и безумие. Внезапно мне стало любопытно.

— Вечеринка? Вы… вы помните?

— Конечно же я помню, что делать на вечеринках! В тот день, когда я получила Метку, я себе сказала: «Пинки, с этого момента ты будешь делать две вещи каждое утро. Ходить, как положено, в туалет, а потом устраивать веселье, а не наоборот» Ну, думаю, даже не надо говорить, что мне с моей семьей пришлось отмывать ковер шампунем еще несколько лет. Так что угадай, какой путь для карьеры я себе выбрала!

— Нет, я имею в виду, вы помните меня? — спросила я. — Мы виделись совсем недавно. Прямо перед Праздником Летнего Солнца.

Пинки Пай захихикала и закатила глаза.

— Оооооо, девочка, не говори глупостей! Это же праздник! Я разговаривала со всяяяяяяческими пони и до него и после! Потому что я ведь много чего организовывала, понимаешь? Так что, пожалуйста, извини, если я забыла твое имя.

— Но…

— Нет, нет, погоди! Дай угадаю! — Пинки наморщила нос, погрузившись в показные размышления. — Ыыыннххх…ынннххх… Минти? Нет. Может, Садси[47]? Ну, знаешь, потому что у тебя так блестит грива! Нет? Хммм… Гато? Не, не похоже, чтобы ты когда-нибудь бывала в Мэрдриде.

— Кхм, — я прочистила горло и пробормотала: — Хартстрингс.

— Лира? — добавила она.

У меня перехватило дыхание. Я подняла на нее дрожащий взгляд.

— Да, так и есть, — я чувствовала, как слезы скапливаются у меня в уголках глаз. — Именно так. Откуда?..

— Ну, если бы тебя звали Кусочек Сыра, то тогда почему же ты выглядишь так, будто не ела ничего уже давно? — Она заключила меня в сестринские объятья. — Поскакали, Лира! Займемся печением!

— Печением?

— Мммхммм! — она потащила меня за собой в центр города. — Как раз способ тебя накормить, как думаешь?

— Вы… вы работаете в пекарне?

— О, разве ты не знала?

Пинки Пай завыла куда-то в пространство:

— Твоему крупу лучше бы позвааааааать на поооооомощь! Хихи. Кхм. Нет, правда, нам туда! Вкусные кусочки ждут тебя, моя добрая мятная кобыла!

— Знала я одну кобылку, с которой я выросла. Она была меня моложе, — говорила Пинки. — Типа она меня почитала, ну, понимаешь. Мы вместе пошли первый раз на дело, выбрались с каменных полей. Все здорово шло. Выжимали все, что можно. Во время Теплого Очага мы возили пряники в Торонтрот… заработали состояние. Как практически всякая пони, я ее любила и ей доверяла. Позже у нее возникла идея превратить перевалочный пункт для стражи на пути в Кантерлот в целый город. Девчонку звали Мэр Грин, и город, который она придумала, — это Лас Пегас. Она была великая пони, пони с мечтой и внутренним стержнем. И в честь нее не оставили ни плашки, ни знака, ни статуи в этом городе! Кто-то вставил ей в глаз кексик. Никто не знает, кто отдал этот приказ. Когда я услышала, я не разозлилась. Я знала Мэр. Я знала, что она упорная, говорит громко и городит глупости. Так что когда она явилась вся измазанная в глазури, я ее простила. И я сказала себе: «Такое пекарное дело мы себе сами выбрали» Я не спрашивала, кто отдал приказ, потому что он никак не был связан с пекарским делом!

— Эм… — я, одетая в передник и с передними ногами, измазанными по колени в смеси хлебного и кексового теста, поерзала, не зная, что сказать. Я стояла в центре кухни Сахарного Уголка, радуясь обилию столь теплых печей вокруг, но раздраженная неловкостью своего положения под обстрелом монолога Пинки. — Зачем вы мне все это рассказываете?

— Если подумать, то я без понятия. Но мне внезапно захотелось бананового дайкири.

— Чего бананового?

Одна из ближайших печей издала мелодичный «звяк!»

— Оооо! Первая партия готова! — Пинки Пай сжала зубами кухонную варежку для земных пони и вытащила наружу поднос горячих кексов. — Ммммм… чуешь? Обожаю запах ангельского тортового теста по утрам.

— Но сейчас же вечер.

— Ну вот, опять ты придираешься! — подавила смешок Пинки Пай. — Пекарное дело стоит на веселье и на том, чтоб делиться счастьем! Самое замечательное в создании угощений в том, для кого ты их делаешь! Вот, например, я всегда думаю о своих друзьях, когда пеку глазурованные удовольствия. Именно от этого они становятся гораздо лучше! В некотором роде, можно сказать, я запекаю по кусочку друзей в эти кексики.

Она протянула золотисто-коричневый кусочек мне на копыте.

— Вот. Попробуй. Всегда лучше проверять на вкус. Так узнаешь, выдавать ли клиентам шлем для их пути без возврата в земли взрывающихся вкусовых сосочков!

— Я… я… — я уставилась на этот вкусный, исходящий паром хлеб. Рот заполнился слюной, а глаза подернулись дымкой от его вида.

— Только… п-попробовать? — простонала я, и вдруг мой рот заполнился горячим восхитительным вкусом. — Мммммммф!

— Хихи. Глупая кобылка! — улыбнулась Пинки Пай, запихнув мне в рот еду. — Это ведь твои кексы!

— Ммммф! — я проглотила теплый кусочек, нежно держа в дрожащих копытах оставшийся. — М-мои кексы?

— Мы их все спекли для тебя! Для тебя и меня! — она широко улыбнулась. — Потому что ты тоже мой друг!

Что-то внутри меня выключилось… или включилось. Я и теперь не уверена до конца, что понимаю. Мои чувства мгновенно расплавились от сладкого удовольствия, когда я наполнила свой пустой желудок в мгновенье ока. Пинки повезло, что я не откусила ей копыто.

— Оооогоооо! Долбаный дым с трубой сверху вниз! Хихи! Наслаждаешься своей собственной работой, а, мятнощекая? Хихи!

— Я… — я задыхалась, восстанавливая дыхание после сметания еды без остатка. — Ммм… Да…

Я счастливо пошатывалась от ощущения чего-то съедобного у себя в животе.

— Однозначно хорошо поработала…

— Ну, впрягайся, кобылка, тебя ждет еще! Потому что там, откуда я это взяла, есть еще целая куча! — она подтянула несколько конусов для глазуровки и прочие кондитерские инструменты. — Займись глазурью, а я их сделаю Тройными О!

Я недоуменно на нее покосилась.

— Простите?

Она, фыркнув, захихикала в ответ и погремела банкой окрашенных в радужные цвета конфеток.

— Экстра, Экстра, Экстра обсыпанными!

— О… — я глухо усмехнулась и принялась усердно работать над тем, что должно было стать моим чудовищно потворствующим прихотям обедом. — Ну конечно.

— Эй, ты же должна улыбаться, зеленокопытая! Хихи. В конце концов, только это действительно имеет значение.

— Охххх… — я села, сгорбившись, на скамейку у дальней стены Сахарного Уголка.

— Живот разболелся? — спросила Пинки Пай.

Я пьяно улыбнулась вращающимся углам помещения.

— По-хорошему, — я почувствовала, как по горлу поднимается отрыжка со вкусом глазури и успела в последний момент прикрыть рот копытом. Расслабленно, полуоткрыми глазами я глядела через стол на Пинки. — Никогда не думала, что могу заглотить сразу шесть кексов.

— Хихи. Ты такая хрупкая.

— Как… — мой лоб нахмурился от серьезности вопроса. — Как, во имя всей зеленой земли нашей Селестии вы смогли заглотить четырнадцать?

— Моя бабушка всегда мне говорила, что у меня живот как у гидры, потому что его хватает на еду для четырех ртов.

— Неужели? — слегка улыбнулась я. — Ваша бабушка, похоже, остроумная кобыла.

— Ага. К сожалению, дорогая наша Бабуля Пай сыграла в ящик.

— Оооо… — я сочувственно поглядела на нее. — Мне очень жаль, Пинки Пай. Это от старости?

— Неа. Он на нее упал.

— О, — я моргнула, поерзала и обвела взглядом комнату. — Эм… это…

— Эй! — Пинки Пай выпрыгнула со своего конца стола и широко мне улыбнулась. — Хочешь увидеть, как жеребец обмякает?

Я моргнула, глядя на нее.

— Простите, что?

— И тогда я его ударил голыми крыльями! — гордо сказал Тандерлейн.

Клаудчейзер и Флиттер, стоящие рядом, захихикали, поддержав его одобрительными восклицаниями. Закат омывал их ярко алым по мере того, как вечер приближался к своему сверкающему концу.

— Ух ты, невероятно! — проворковала Флиттер.

— Он все-таки сам напросился, — добавила Клаудчейзер, сладострастно подмигнув.

— Ага, ну, — Тандерлейн почесал копытом свою мускулистую грудь и ухмыльнулся. — Ему не стоило совать свой клюв в дела нашей летной команды. Ну, знаете, некоторые пони говорят, что грифоны — редкий вид. А правда в том, что они не размножаются достаточно для поддержания нормального генофонда. Ну правда, как им быть? Единственное, что у них еще меньше, чем их мозги, это их…

— Быстро! — я метнулась к нему с широко распахнутыми глазами. Я дрожала, частично от холода, частично от знания того, что я собиралась сделать. — Нам нужен ваш героизм, Тандерлейн!

— А вы кто?.. — бросила мне уничижительный взгляд Флиттер.

— Шшш! — Тандерлейн вышел между мной и кобылками. — Вы же ее слышали! Похоже кому-то нужно опять пнуть по крупу!

Он прочистил горло и встал так, чтобы во всей красе показать двум девушкам мышцы на своих крыльях.

— В чем, говорите, проблема, мисс?

— Кто-то заметил отряд перевертышей, летящий к нам с запада!

— Перевертышей?! — лицо Тандерлейна исказилось, тогда как Клаудчейзер и Флиттер зашептались в удивлении. — Что ж, они почти настолько же плохи, как и грифоны!

Он моргнул.

— Почти…

— Идемте быстрее! — я махнула копытом и пошла к тротуару. — Нам необходим ваш опытный пегасий глаз, острый, как у орла!

— Безусловно! Мы не можем позволить перевертышам захватить Понивилль и… и… — он сощурился, обернувшись через плечо. — Что там вообще эти перевертыши делают, напомните?

Клаудчейзер и Флиттер пожали плечами.

— Скорее! У нас нет времени!

— Ладно! — Тандерлейн двинулся за мной. Я повела его на подозрительно пустой участок в центре площади перед ратушей. — Где они? Я не вижу ничего...

— Осмотрите горизонт, скорее! — указала я. — Нам надо определить, с каким количеством мы имеем дело!

— Но… — Тандерлейн поморщился и прищурил глаза. — Там же садится солнце! Трудно что-то разглядеть…

— Просто стойте здесь, — я указала на темное пятно на мостовой. — Но не отрывайте глаза от неба!

— Оххх… — Клаудчейзер сглотнула, уставившись на место, куда я его направляла. — Тандерлейн?

Ее сестра подавила смешок.

— Тихо, девочки! — проворчал он. — Я должен сосредоточиться, если хочу их там заметить!

Глядя вверх, он слепо вошел в мокрый круг жидкого клея. Его копыта остановились с чавкающим звуком.

— Хммм… — он храбро разглядывал пылающий западный горизонт. — Я вижу только стаю птиц. Мэм, вы уверены, что это?..

Закусив губу, я махнула копытом в воздухе. Пинки Пай выскочила из ближайших кустов и завопила прямиком в уши Тандерлейна:

— Бегите! Лунная Инквизиция!

— Ааааа! — Тандерлейн широко распахнул глаза. Его крылья забились, как у перепуганного цыпленка. Едва он поднялся в воздух, клей, держащий его копыта, потянул его резиновыми лентами вниз и сурово сдернул на землю.

— Уууфф! — крякнул он, растянувшись боком на площади. — Ууухх…

Клаудчейзер и Флиттер рухнули друг на друга, смеясь и неразборчиво вскрикивая. Пинки Пай поглотил истерический хохот и она, хрюкнув, упала на спину, пиная воздух ногами. Что же до меня, то я сидела среди них, сгорбившись, на задних ногах, прижав копыто к распахнутому рту. Уже вскоре ужасы нескольких прошедших дней растворились, и я с восторгом нырнула в головокружительное от частого дыхания море смеха.

Тандерлейну, естественно, было не смешно.

— Ыыынннх! Пинки Пай! — он метался и бился, стараясь содрать с себя наслоения прозрачного клея. — Ты только погоди, мои копыта до тебя доберутся!

— Ой, выше нос, ирокез! — Пинки Пай вытерла слезы со своего улыбающегося лица. — Хихи! Как будто я во что-то вмешалась между вами троими! Так или иначе ты к ночи все равно оказался бы весь липкий!

— Ну все! Иди сюда! — он бросился к ней, рыча сквозь зубы. С его крыльев опадали перья, пока он добирался на расстояние укуса до нас.

— Ааа! — я упала назад… в передние копыта Пинки Пай.

— Пора свинчивать, как задница алмазного пса, мятносулька! — Пинки Пай рванула меня за собой и мы одновременно бросились галопом к окраине городка, осиянные проклятиями Тандерлейна и хихиканьем двух разрумянившихся кобылок.

— Хахахаха! — рассмеялась я, чуть не споткнувшись о случайный древесный корень, что торчал из обросшей по краям кустами и деревьями дорожки.

— И это еще что! — Пинки Пай счастливо прыгала, бок о бок следуя за мной под опускающимися тенями вечерних сумерек. — Он потом попытался поставить ее в неудобное положение, сказав: «Готов поспорить, что ты никогда не ухаживала за своей гривой, потому что ни один жеребец не захочет к тебе приближаться, чтоб ее понюхать». И тогда Рейнбоу Дэш сказала: «Тебя на самом деле зовут Тандерлейном из-за того, что случается, когда ты переешь чимичанги!»

— Хихихихи!

— «Потому что эт не погодный отряд устраивает весь этот шум по средам после обеда! К настоящему грому должны ведь еще молнии прилагаться!» Хихи. Он, конечно, потом разозлился, но что он мог ответить? Дэши, может, сочинила не лучшую шутку, но подавать ее она умеет на отлично. Я ее знаю куда дольше остальных кобыл, и я очень радуюсь каждый раз, когда мне удается ее рассмешить. Потому что это ведь непростая игра, понимаешь? Например, почему фабрика радуг была полна крови?

— Хехех… Кхм. Сдаюсь. Почему фабрика радуг была полна крови?

— Потому что очень была рада видеть фабрику снежинок!

— Кхккк-Хихихихихи!

— Хехехехе… Ага, пегасий юмор. Привитый вкус. Но мне нравится острый соус практически во всем. Слышала, кстати, про мертвого морского змея, приехавшего в Клаудсдейл?

— Хихихихи… Мммм. Нет. А что с ним?

— Он умер!

— Кх-хах хах хах! — меня чуть не сшибло с копыт. Я держалась за счет сахара, эндорфина и недосыпа. Каким-то образом Пинки Пай оказалась клеем, что удерживал все это вместе. Как бы я ни замерзала, больше нигде в Эквестрии не было места, где бы я хотела быть, потому что там нет ее. — Ух ты, Пинки Пай. У тебя когда-нибудь кончается горючка?

— Уверена, у Тандерлейна, при всем его выхлопе, не кончается никогда!

— Хихихи…

— Только подумай. Если пегасу в жизни ничего не надо, кроме окончания «лагеря пердунов», неудивительно, что Тандерлейна выпустили с отличием! Дошло? «Выпустили»?

— Хехехех…

— И если подумать, Флаттершай тоже не суждено было закончить этот лагерь, — Пинки Пай почесала задумчиво подбородок. — Заставляет задуматься, что есть где-то параллельный мир. Измерение не только света и звука, но и метана!

— Фух… эм… — я подняла взгляд, чувствуя боль уставших от не покидающей меня улыбки щек. — Смотри, уже совсем тьма, не так ли?

— Фу! Ненавижу тьму! Тьма никогда не пишет письма Мамочке! — она улыбнулась озорной улыбкой и ухватила меня за седельную сумку. — Пошли, кое-что сделаем с тьмой, как думаешь?

— Что, например?.. Вааа! — ахнула я, когда что-то рвануло меня в сторону парка, в котором мы встретились много часов назад.

Высоко в небо взлетел еще один фейерверк, процарапав звездное небо, а затем взорвался над головой сверкающими и искрящимися яркими красками.

Я ахнула в восторге, сидя по центру поля. Пинки Пай тем временем прыгала от радости, вскидывая в воздух переднее копыто.

— Буу-йее! Получай, тьма, получай, необъятный простор философского томления духа и ненависти! — она широко улыбнулась мне, как дикая лошадь, сверкая зубами в мерцающих вспышках красного, желтого и синего. — Мне плевать, что говорит Твайлайт про Нейцше. Старый жеребец был набит этим делом до отказа. Насколько я себе представляю, чем больше ты смотришь в бездну, тем веселее бездна хихикает в тебя!

Я улыбнулась и протянула ей следующий фейерверк.

— Я так представляю, ты куда глубже и умнее, чем то, как пони тебя воспринимают, Пинки.

— Ммммм! Я люблю пироги в глубоких формочках! Особенно тыквенные! Скорее бы уже осень, чтоб я смогла добавлять сладкую кукурузу в качестве обсыпки! Как думаешь?

— Я думаю, тебя окончательно унесло.

— Знаешь, что еще унесло? — ухмыльнулась мне Пинки Пай улыбкой пироманьяка, поджигая фитиль фейерверка. — Ракету!

Салют унесся по спирали ввысь, слегка отклонившись к северу, и разорвался там в цветочном всплеске ярких золотых и желтых тонов.

— Хихихихи… — расслабившись, я откинулась спиной на траву, купаясь в мечущихся потоках света и пламени надо мной.

Мир вдруг вновь стал теплым и приятным. Это все оттого, что все мои страхи растаяли без остатка. Обняв себя и устроившись в траве, я наслаждалась чувством на моей шкурке и текстурой всего, что меня окружало. Почему я позволила отчаянию так стремительно поглотить меня в последнюю пару дней? Мне стоило бы быть умнее. Только если бы я сохраняла терпение, душевное равновесие и покой, то эта ситуация прошла бы куда глаже. Конечно же, это проклятье — вещь преходящая. Чем еще ей быть? Единственная постоянная вещь в этом мире — это смерть, и Пинки наглядно показала мне, что я какая угодно, но не мертвая.

— Забавно, — сказала я.

Пинки Пай хихикнула.

— Тебе лучше говорить чуточку поточнее, мятная кобыла.

— Хехе… — я перекатилась на бок и улыбнулась ей в сиянии очередного разорвавшегося фейерверка. — Я была уверена, что никто меня не вспомнит. Все, что случилось после того, как я встретила Найтмэр Мун, было бледным и пугающим. Это немного страшновато думать о том, с какой легкостью я поддалась безысходности. Но сегодня, Пинки Пай… Сегодня один из самых лучших дней, которые у меня были. Я задолжала тебе за то, что ты мне показала, что для меня потеряно не все…

— Правда? — широко улыбнулась мне Пинки Пай, поджигая еще один фейерверк. — Ты мне задолжала за это все?

— Мммм… Да. Спасибо тебе огромнейшее за то, что вернула меня к разуму, — я еще крепче обняла себя и закрыла глаза, умиротворенно улыбаясь. — Я уже могу видеть теперь маму и папу. Они, должно быть, с ума сходят от беспокойства по мне. Мне надо купить билет на первый же поезд до Кантерлота этим же утром…

— Ну, я рада, что у тебя сегодня был реально отличный день! — сказал голос Пинки Пай поверх шипения горящего фитиля. — Я бы очень хотела его с тобой провести!

— Хихихихи, — хихикнула я. — Но ты ведь провела! И я не могу себя представить счастливее. Клянусь, я как будто не могу избавиться от улыбки.

— Ну, круто! Мне нравится дарить пони улыбки! Особенно тем, с которыми я только что встретилась!

Я почувствовала, как мое сердце уходит в копыта. Что-то было не так. Веки мои, трепеща, распахнулись, а лоб нахмурился от кошмарного подозрения. Я медленно села, окончательно потеряв интерес к вспышкам цвета у нас над головами. — Погоди секунду… Что… Что ты в действительности имеешь в виду под «только что встретилась»?

— Ты, на мой вкус, крутая пони, с которой можно позависать, мятнопятнашка!

Мои губы беззвучно приоткрылись. Я моргнула несколько раз и пролепетала:

— Хартстрингс, — я сглотнула и повторила: — Меня зовут Хартстрингс.

— Лира?

Я медленно кивнула.

— Ага…

— Ну, если бы тебя звали Кусочек Сыра, то тогда почему же ты выглядишь так, будто не ела ничего уже давно?

— Но… но я… мы… — я сглотнула, сотрясаясь от удвоившейся, утроившейся дрожи, что становилась только хуже с каждой озаряемой вспышками над нами секундой. — Мы ведь пекли вместе кексики, разве ты забыла?

— Мммм… Кексики, — Пинки Пай чуть ли не истекала слюной. — Я бы вот прям сейчас совсеееееем бы не отказалась от них, с экстра, экстра, экстра обсыпкой.

Ее голубые глаза загорелись, едва в ее мозги, как пуля, ворвалась еще одна мимолетная мысль:

— Эй, ты когда-нибудь слышала историю о Мэр Грин?

— Погоди… ты… — я помотала головой и встала на ноги. Мое дыхание обратилось в горячечные краткие глотки воздуха. — Ты… ты хочешь сказать, что не помнишь?

— Кого не помню? Мэр Грин? Эй, что произошло в Лас-Пегасе, остается в Лас-Пегасе, но я никогда не забуду старого друга! Откуда же я еще взяла «сунуть кексик себе в глаз»?

— Нет! Я имею в виду нас! Тебя и меня! Разве ты не помнишь кексики? Или шутку над Тандерлейном?! Или прогулку по лесу?! Или… или как мы пришли сюда?

— Эй! Фейерверкам надо всегда радоваться в компании! — сияюще улыбнулась Пинки, запуская еще одну ракету. — Сахаром клянусь, я очень рада, что ты ко мне заглянула, потому что иначе я бы почувствовала себя жуть как глупо, взрывая небо в одиночку!

Едва небеса расцвели выплеснувшейся на них радугой, она проворковала:

— Ооооооо… так… цветочно!

— Я… ты… это… — прошипела со злостью я и пробежалась копытом по голове, чуть не выдернув в итоге себе гриву с корнем. Мое тело дрожало так, будто готово было развалиться на части. Наконец я пропищала: — Мне пора…

— А? — Пинки Пай бросила мне удивленный взгляд. — Нууууу… Ты ведь только что пришла!

— Нет…

— Разве ты не хочешь погулять со мной и посмотреть на красивые фейерверки?..

— Нет! — крикнула я, прошипела я, борясь с накатывающей в горле волной рыданий. — Извини. Но мне пора!

— Не будь такой веселье-портючкой, Мяточка!

— Меня зовут Хартстрингс! — огрызнулась я, почти что плача.

— Лира? — заметила она, а потом я поняла, что она всего лишь посмотрела на мою Метку. Она улыбнулась, столь же вневременно, как и всегда: — Ну, если бы тебя звали Кусочек Сыра, то тогда почему же ты выглядишь так, будто не ела ничего уже давно… Эй! Ты куда?

Я убежала прочь. Галопом. Я бросилась прямиком в лес, ослепленная, лишенная всяких чувств в своем теле. Мир казался лабиринтом теней и невидимых льдин, меня окружавших. Едва глаза мои закрывались, я видела темный взгляд Найтмэр Мун. Я видела светлые лица пони, смотрящие сквозь меня. Я видела, как тают вдали лица мамы и папы и мой рыдающий голос метался в отчаянной попытке вернуть их назад.

Я не могла поверить, насколько глупой я была. Из всех пони в Понивилле, с которыми я могла сдружиться в этот день, я выбрала узколобого деревенского шута. Я хотела кричать от отчаяния. Я хотела что-нибудь сломать. Я хотела повалиться в грязь и умереть.

Так получилось, что я не сделала ничего из этого. Мой панический бег через лес измотал меня. Я нашла место, что показалось мне не привлекающим глаз и рухнула там без сил, согретая теплом моих слез. Когда пришло утро, я обнаружила, что оказалась внутри заброшенного амбара. Одиночество поглотило бы меня без остатка, если бы не кобылка с местной фермы, что проходила мимо и услышала звук моего голоса… и изменила мою жизнь бесповоротно.

Прошло уже множество недель после моей первой встречи с Пинки Пай, и теперь у меня за душой была не только седельная сумка. Отчаянные вечера игры на лире в центре городка оказались плодотворными. Несмотря на проклятье, у меня нашлась возможность заработать немало битов. Немало битов означали обильную пищу, хорошую гигиену, достойное укрытие, пусть и весьма хрупкое и временное. Но я все равно была рада палатке, что установила у стены заброшенного амбара на северной окраине городка. У меня были планы на кое-что более постоянное, конечно, но я не должна была спешить.

Я буквально совсем недавно обнаружила смысл в музыке, что застревала у меня в голове каждое утро. Оказалось, что Принцесса Луна, та же самая душа, к которой была привязана Найтмэр Мун, сочиняла древнюю музыку и, каким-то образом, мой разум наткнулся на практически забытую композицию под названием «Прелюдия к Теням». Когда я, наконец, записала ноты и исполнила мелодию до конца, на меня она оказала неожиданный психологический эффект. Свет вокруг многократно усилился, а на дух мой обрушились чувства величайшего страха и паранойи. Я почти что даже желала найти способ записать эти ощущения, что я чувствовала, но никак не могла отвлечься от чего-то не менее пугающего. Похоже, едва я исполнила «Прелюдию к Теням», ее место в моей голове заняла другая мелодия. Я была в равной степени и напугана, и заинтригована, и, внезапно, мое заключение в этом городке обрело новый смысл.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как я оказалась заперта в Понивилле, и я начала привыкать к этой ситуации. У меня не было времени позволять себе поддаваться страху. Мне нужно было удерживать хладнокровие. У меня еще не угасли надежды увидеть однажды свою семью. И, насколько я понимала, эти таинственные композиции могли быть ключом, открывающим нечто.

— Всему свое время, — проговорила я. Это была относительно обыденная фраза, но все равно полезная для меня. Поправив воротник толстовки, я вылезла из спального мешка, накинула седельную сумку, развернулась и расстегнула клапан палатки.

Прямо мне в лицо прилетел малыш-аллигатор.

— Ммммфф! — я рухнула на землю снаружи, яростно борясь с маленькой хрупкой рептилией. Прокатившись несколько раз по земле, я услышала быстрый цокот копыт галопирующей ко мне пони.

— Нет! Нет! Плохой Гамми! Слезь с кобылы! Слезь с кобылы! Ынннх! — я почувствовала, как пара передних копыт тянет чешуйчатую шкуру аллигатора. С громким чмокающим звуком существо, наконец, оторвалось от моей головы.

— Тьфу! — плюнула я, сидя на земле. Вздохнув, я убрала волосы с глаз и сердито уставилась на яркую фигуру передо мной. — В самом деле, Пинки! Когда вы уже эту штуку посадите на поводок?!

— Эй, это не его вина! Я думала, я могу его научить полетам на дельтаплане! Но едва я его бросила на ветер, я вспомнила, что забыла планер… и дельту тоже!

— А в учебнике физики вы ее поискали?

— А? В учебнике физики?

Я вздохнула.

— Забудьте. Но я по-прежнему считаю, что ему не помешает поводок.

— Глупая кобылка! Разве рептилия может планировать на поводке? — она улыбнулась и любяще прижала косоглазого аллигатора к своим ярким щекам. — Хихи! Доброго утра, кстати! Извини за это все «аллигатором-по-лицу»!

Я вздохнула и медленно встала, отряхиваясь. Я не знала, отчего я злилась больше всего: оттого, что то же самое повторилось уже десятый раз, или оттого, что я по-прежнему не была к этому готова. Во многом, проклятье заставило меня принять неизбежность повторных встреч с такими маниакальными пони, как Пинки, как само собой разумеющееся.

— Да ничего страшного. Просто постарайтесь быть впредь осторожнее, Пинки, — проворчала я. — В этом городе куда больше пони, чем вам кажется, и бросание аллигатора в случайных направлениях ни к чему хорошему для него не приведет.

— Ага, ну, я решила, что едва он отрастит себе зубы, я тогда, раз уж на то пошло, буду бросать пони на него, — она остановилась, моргнула, потом посмотрела на меня. — Эй! А почему это ты вдруг знаешь мое имя? Я тебя никогда раньше не видела.

Я вздохнула и попыталась объяснить.

— Это потому что…

Пинки Пай тогда сразу же мне напомнила, что нет никакой нужды что-нибудь ей объяснять.

— Эт потому что ты, похоже, такая пони, которая стоит того, чтобы ее знать! Я как на тебя посмотрю — тут же хочу мятный шербет!

— Да. Да, это здорово…

— Ммммммммм. Шербет.

— Мне пора, Пинки, — простонала я, застегнув снаружи палатку и затянув на себе лямки седельной сумки. — Я сочиняю новую композицию, и мне нужно в городскую библиотеку, чтобы там мне помогли с…

— А почему вдруг ты живешь в палатке?

— Потому что если бы палатка жила внутри меня, у меня на рту была бы застежка, разве нет?

Я знала, что это заставит ее захихикать. Я надеялась, что этого хватит, чтобы занять ее на достаточно долгое время, и дать мне успеть быстро сбежать. На это утро, тем не менее, она остановилась на середине катания по земле от смеха.

— Эй! Библиотека! Это мне напомнило! Я пеку маффины для Твайлайт! Мне бы не помешало копыто помощи!

Я содрогнулась. Каждый белый день я пыталась вычеркнуть из памяти тот первый раз, когда я согласилась на ее предложение печь что бы то ни было. Прошло уже несколько недель с того нашего «дня вместе» и сейчас я уже пыталась стать более сильной, лучшей пони. Присутствие Пинки только напоминало мне, сколь великий путь мне еще предстоит преодолеть.

— Извините. Но я немного занята…

— Слишком занята для черничных маффинов? Потому что мы на такое не согласны, мисс…

— Хартстрингс, — пробормотала я. И тут же пожалела об этом.

— Дайте угадаю: Лира? Потому что если бы твое имя было…

— И я ненавижу сыр! — перебила я, нахмурившись. — Настолько же, насколько я ненавижу…

Я моргнула, а затем прищурилась.

— А теперь что вы делаете?

Она балансировала на одном копыте вниз головой.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что если посмотреть на твою Метку вверх ногами, то она похожа мультяшное приведение из аркадной игры?

— Не похожа! — рявкнула я. Я моргнула. Я взглянула с любопытством на свое бедро.

— Корочее говоряя… — Пинки Пай вдруг уже вовсю прыгала вокруг меня с маленькой зеленой рептилией, вцепившейся деснами в ее мечущийся вверх-вниз хвост. — Если не хочешь печь, то я тебя заставлять не буду! Печение маффинов против воли — самая худшая разновидность печения маффинов! Я-то знаю! Миссис Кейк постоянно заставляет меня слушать Тори Хэймос!

— Эммм… — я отходила, моргая, от ее бьющей через край непредсказуемости, что эхом гуляла в обоих моих ушах.

— В следующий раз, когда я буду бросаться Гамми, мне надо будет сначала убедиться, что он отрастил крылья! Ну или хотя бы перепонки между пальцами!

— Пинки, подождите, — я потянулась к ней копытом. Я внутренне сжалось от мысли о том, что собиралась сделать. День, что меня ожидал, растворялся у меня на глазах с каждым мигом раздумий, угрожая мне утерей того продвижения в сочинении музыки, которое я так долго планировала. Дело все в том, что Пинки вдруг ни с того ни с сего пробудила во мне невероятное любопытство. Я не поняла до конца, что на это повлияло. Может, восхитительная ширина, с которой растягивались в улыбке ее щеки. Может, искорка в глазах, что никогда не угасала вне зависимости от того, сколь бы мрачными ни казались эти дни, выстроившиеся столь длинным рядом. В чем бы там ни было дело, музыка в моей голове вдруг показалась куда менее реальной. А Пинки Пай — наоборот. Она была совершенно материальной, пахнущей воздушными шариками и тортовым тестом; она стояла на расстоянии вытянутого копыта, широко улыбаясь мне. Моя жизнь превратилась в странную тюрьму, запертую происшествиями, огороженную случайными событиями. Там, передо мной, подпрыгивала на месте моя единственная возможность объять каждый горький дюйм моей беды и подвести всему этому итог улыбкой. Даже если эту улыбку мне придется украсть.

— Я передумала, — наконец смогли выжать из себя мои голосовые связки. — Я бы… ыннхх… с удовольствием попекла с вами.

— Правда?! — каким-то образом за какие-то две секунды она одним размытым пятном подбежала ко мне и прижалась своим улыбающимся лицом к моему. — Ты серьезно?

— Ага… — я сглотнула. — Почему бы и нет? Давайте пойдем, пока я опять не передумала.

— Куда торопиться?! Я еще даже не начала утренний обход городка!

— Утренний… обход?..

— Ну же! — она хихикнула и поманила меня за собой по тропинке. — Кому не нравится гулять под солнцем? Давай, не отставай, Спира!

— Лира.

— Какая разница. Двигай крупом, тоска зеленая!

— Потом, после оскорблений моего способа печь лимонные пирожные, он у меня спросил, не хочу ли я пройтись по Поцелуйной Дорожке на вершине холма над Понивиллем! — скривилась Пинки Пай, ведя меня по заполненному пони сердцу Понивилля. — В самом деле! Можешь представить себе такого наврального жеребца?!

— Мне кажется, вы хотели сказать «нахального», — сказала я. — Ну и что из того, что ему не понравилось то, что вы испекли? Может, вам стоило дать ему второй шанс, Пинки. Хотите верьте, хотите нет, но еда — не всегда кратчайший путь к желудку жеребца.

— Какая разница, — улыбнулась Пинки на ходу. — Это последний раз, когда я разрешила Рарити попытаться заняться для меня сводничеством. «Оо, дорогая, вы с Поки Пирси были бы просто восхитительнейшей парой!» Пфф! Ну да, конечно! Клянусь, если кто-то решит посадить нас на корабль, то лучше бы, чтобы в нас врезался айсберг!

Я тут же улыбнулась.

— Ну, я рада, что вы себя достаточно уважаете, чтобы хотя бы это признать. В отличие от того, что поп-культура хочет нам навязать, мы, кобылы, не все обречены быть безнадежными романтиками.

Я чуть было не врезалась прямо в тюльпан, протягиваемый мне.

— Доброго утра тебе, ангел, — сказал чарующий голос, единый с чарующим лицом, украшенным мягко-голубыми глазами, сапфировой гривой и красивой улыбкой.

— Оххх… — я моргнула. Я подобрала тюльпан с его копыта и переступила с ноги на ногу на месте. — Оххх… Эм…

Незнакомец улыбнулся, поклонился и ушел прочь, в направлении садовой тележки.

— Чего это с ним? — спросила Пинки недоуменно.

— Я… Я… — я глянула на него, на тюльпан, затем прочистила горло. Ощущая, как пылают мои щеки, я выбросила тюльпан прочь, пока никто на меня не смотрел.

— Я совершенно без понятия, — мы вдвоем пошли вперед. Пройдя немного, я наконец-то отыскала в себе силы говорить ровно: — Скажите, Пинки…

— Хммм?

— Вас не беспокоит то, что я незнакомка?

— Нет, меня больше бы беспокоило, если бы ты была мантикорой!

— Разве это… не опасная жизненная философия?

— Кто вообще живет философиями, ну в самом деле? — она счастливо напевала под нос, ведя меня вприпрыжку в сердце Понивилля. — По крайней мере, когда печешь, знаешь, что можешь кого-нибудь накормить!

Она обернулась и помахала бородатому жеребцу:

— Привет, Эйс! Как там твой теннисный локоть?

Я продолжила:

— Потому что вы же не можете знать, желает ли вам незнакомец зла, или…

— Главное — помни, у тебя еще три локтя есть в запасе! — крикнула, хихикая, Пинки жеребцу. — Так что не отказывайся от мечты!

Его голос усмехнулся в ответ вдалеке.

— Пинки? — нахмурилась я. — Вы хоть одно слово слышали, из того, что я?..

— Привет, Чирили! Ну как, ученики расцветают? Как лук?

— Хихи! — улыбнулась нам проходящая мимо кобыла. — Столь же восхитительно, как и всегда, мисс Пай!

— Хорошо! Дай мне знать, когда опять откроешь набор в детский сад! Мне совершенно не помешает прям сейчас пара часов дневного сна! — Пинки Пай улыбнулась мне. — Чирили — лучшая пони. Разве ты не согласна?

— Вы когда-нибудь вообще ведете меньше трех разговоров одновременно? — спросила ее я.

— Ооой! — она нервно улыбнулась. — Извини, Гайра.[48]

— Лира. И о чем вы извиняетесь?

— Я вижу неулыбающуюся пони и тут же приступаю к делу, понимаешь? — она вновь помахала кому-то в толпе. — Эй, Сетистовес![49] Та шоу-кобыла из Вайнипега тебе так и не ответила на письмо?

Проходивший мимо желтый жеребец оглянулся на нее и покраснел.

— Кто? Что? — он с грохотом врезался в яблочную тележку. — Ой! Чтоб тебя!

— Хихи, — Пинки подмигнула и прошептала: — Этого очень легко отвлечь.

— Он такой не один, — я твердо уставилась ей в глаза. — Разве вы не считаете, что жизнь слишком хрупка и ценна, чтобы все топить в легкомыслии? Что, если что-то плохое произойдет, и меньше всего вам захочется, чтобы все пони вокруг улыбались? Что вы тогда будете делать? Вы к этому готовы, Пинки?

— Фу. Это что, лекция? — прыснула Пинки Пай. — Мистер Кейк мне их постоянно читает. Или, по крайней мере, считает, что читает. Трудно сказать, когда он всерьез, а когда нет. Ты когда-нибудь видела эту его шею? Говорю тебе, он, наверное, на треть жираф.

— Я просто думаю, что в вашем возрасте и с той ролью, что вы играете в социальной структуре Понивилля, вам бы не помешало быть чуть более…

— Потому что раньше жирафы жили по всей Эквестрии, до паломничества Советника Пуддингхеда в Центральную Долину. Болезнь — печальная штука, да? Короче, неважно, раз их сейчас устраивают их казино…

— Пинки, вас что, убьет, если вы хоть немного обратите на меня внимание?

— И вполовину меньше, чем… ух… родит тебя, чтоб ты перестала быть такой серьезной! — фыркнула она, а потом широко улыбнулась. — Серьезно, Лила, ты уже начинаешь говорить, как бабочка-робот.

Она протянула мне золотой тюльпан.

— Вот, ты уронила.

— Я… — я встряхнулась, оказавшись неловко представлена вновь джентельпонскому жесту. — Эм…

Я почувствовала, как мои щеки вновь запылали, когда я застыла на месте, растеряв все мысли.

— Как… откуда?..

— Не слишком отставай! — крикнула Пинки Пай ускакав вперед, ко входу в Сахарный Уголок. — Я знаю, это не забег Лиры[50], но нам надо добраться до маффинов! Поторопись!

Она врезалась в крылатую фигуру.

— Оой! Хихи! Извините! Маффины зовут!

— Хммфф… — проворчала медная пегаска, шагая мимо нас. — Проклятые земные пони, клянусь Энтропой…

Заложив тюльпан за ухо, я вошла в пекарню. Внезапно я затормозила. С екнувшим сердцем я резко развернулась и глянула позади себя. Пегаска сделала то же самое, прищурив янтарные глаза в тени иссиня-черной гривы. На несколько секунд мы застыли, поглощены взглядами друг друга. Затем, обе пожав плечами, разошлись.

— Тьфу… — я поправила толстовку и вошла в Сахарный Уголок, преследуемая волнами холода. — Более неловко уже быть не может.[51]

— И вот так я узнала, что «тарелка пупу»[52] на самом деле значит! — сказала Пинки Пай, хихикая над мисками с тестом для маффинов посреди кухни Сахарного Уголка. — Фух! Я тебе так скажу: после того банкета Принцесса Селестия чуть ли не решила перенести Праздник Летнего Солнца в Мейнхеттен! По-прежнему не знаю, как ее Величество умудряется с тех пор так хорошо чистить зубы.

Я вздохнула тяжело и протяжно, пытаясь удержать в себе свой обед, пока я подготавливала чернику для маффинов.

— Ну что, узнаешь что-то новое каждый день, — я сглотнула, борясь с тошнотой. — Большинство пони, по крайней мере.

— Эй, не все ведь черно-белое.

— И что это должно значить, мисс Пай?

— Не знаю. Что-то там про Петрота Молиней, готова поспорить.

— Каждый раз, когда мне кажется, что вы начинаете говорить что-то разумное и понятное, я теряюсь только больше и больше.

— А потому, ты — идеально строгая кобыла!

— Идеально строгая… что?

— Ну, знаешь, как Жеребец и Олли? Льюис и Мэртин? Эббот и Кольтстелло? — она подмигнула мне, продолжая размешивать тесто в миске. — Одна из нас придурочная, а другая строгая и суровая! От этого куча пони будет смеяться до упаду, когда мы будем раздавать эти маффины! Мы станем новым великим хитом! Не успеешь оглянуться, как нас прозовут Арфабедрая и Конфетка!

— Почему-то мне кажется, эти прозвища уже заняты… — пробормотала я.

— Хихи! Веселее! Как бы я ни хотела рассмешить других пони, я только надеюсь, что смогу найти способ заставить и тебя тоже улыбнуться, мисс… мисс… — впервые ее речь затихла, а лицо застыло на шатком краю бездны недоумения.

Я подняла на нее взгляд. Я встала прямо.

— Что? Что такое?

— Эм… Эхех… — она закусила губу, краснея. — Мне говорили, что я часто туплю, но я не привыкла ощущать это сама, когда на меня находит…

— Вы не знаете, как меня зовут, так? — спросила я, нетерпеливо наклоняясь вперед. — Вы… забыли меня? Только что?

— Ну… ехехех… Я пришла сюда… печь маффины… а ты… ты…

— Стойте! — крикнула я. Несколько дюжин черничин упало на плитку пола, когда я наклонилась вперед, пересекая холод, и схватила ее за плечи. — Остановитесь немедленно! Хорошо подумайте, мисс Пай.

— Я… я пытаюсь вспомнить твою…

— Нет! Не пытайтесь! — воскликнула я. Я сглотнула и спросила нежным голосом: — Мне только нужно, чтобы вы это описали.

— Что описала?

Я закусила губу и проговорила:

— Что вы сейчас чувствуете? Что это проклятье с вами делает?

— Проклятье?..

— Разве вам не кажется странным, что вы вдруг оказались здесь в присутствии пони, которую видите впервые в жизни? — спросила я ее, ища глазами значение чего-то, что беспокоило меня многие бессонные ночи подряд. — Вы чувствуете, что несмотря на то, что мое лицо и мой голос абсолютно новые для вас, они все равно кажутся будто бы знакомыми? Что я каким-то образом уже говорила с вами прежде? Или это все совершенно смазано и нельзя ничего разобрать?

— Мне кажется… мне кажется…

— Прошу вас… — прошептала я болезненно дрожащим голосом. Я вглядывалась в ее глаза еще отчаяннее. — Это очень важно для меня. Мне надо знать, что с вами происходит. Мне надо знать, почему все так, как оно есть…

— Я… — глаза Пинки Пай сузились до предела, пока она, почти не дыша, оглядывала потолок, как обращенный в себя пони может оглядывать необъятные просторы своей тревожной души. — Мне кажется, что…

— Да? — выдохнула я.

Пинки Пай моргнула, а потом широко улыбнулась.

— Мне кажется, что надо добавить фисташек!

Мои уши мгновенно прижались к голове.

— Фисташек? — безэмоционально протянула я.

— Отожечки! — она прыгнула мимо меня и схватила банку с орехами с верхней полки. — Черника! Ха! Только скучные кондитеры используют в рецептах фрукты и ничего кроме фруктов! Понивилль — суровый фермерский городок! Надо бросить в тесто чего-нибудь хрустящего! К тому же, разве может так совпасть, что хоть у кого-то ну в самом деле может быть аллергия на…

— Мисс Пай! — чуть ли не зарычала я на нее. Я преградила ей путь к кухонной стойке. — Кто я?

— Настоящая красавица! — подмигнула она. — Мне нравится твоя грива, мятняшка!

Она скользнула мимо меня, открывая по ходу дела банку зубами.

— Мммф… А феферь ферефай мне ффернифу, пофафуйфта!

— Я тут пытаюсь быть серьезной! — я вырвала банку из ее челюстей. — Только что произошло что-то невероятное… фууу.

Я поморщилась, отряхивая с копыта ее скопившуюся слюну. Положив мокрую банку орехов, я вновь уставилась сурово на Пинки.

— Я здесь провела целых полтора часа и внезапно — меня тут будто и не было вовсе. Что вы ответите, если я вам скажу, что могу описать все, происходившее с тех пор, как мы встретились у моей палатки у северной окраины города?

— Мы встретились у палатки?

— Да! Вы швырнули мне в лицо Гамми!

— А, ну, я наверное пыталась его научить летать на дельтаплане, — она криво улыбнулась мне. — Скажи, ты случаем не знаешь, где я тут могу найти планер или… дельты?

— Пинки! — я схватила ее за плечи, практически крича. — Речь не о вас, мне или Гамми!

— Пфф! Ну да! Двое — это компания, три — толпа!

— Разве вас не беспокоит, что вы даже не знаете моего имени?!

— И что? Что в имени?

— Все! Я — Лира Хартстрингс!

— Да что ты говоришь? — широко улыбнулась Пинки. — Потому что если бы твое имя было…

— Клянусь, если даже хоть еще раз упомянешь сыр, я тебя…

— Ты, похоже, пони, которой не помешает кое-что узнать о печении маффинов! — хихикнула Пинки. — Разве этого недостаточно?

— Нет! — рявкнула я. — Недостаточно! Нас определяет то, кто мы есть, не меньше, чем то, что мы делаем!

— И как ты это называешь — Большая Теория Лиры?

— Хватит играть с моими словами, как на дешевом комедийном шоу! — я следовала за ней не отставая, пока она бесцельно кружила по кухне, хватая все больше и больше ингредиентов. — Как тебе понравится, если все пони вокруг тебя внезапно забудут твое имя?!

— Мне было бы тогда сложно попасть в танцевальные клубы.

— На самом деле! — я сложила передние ноги и нахмурилась на нее сурово. — Разве тебя это не побеспокоит? Разве не заставит считать, что будто бы огромный кусок тебя куда-то пропал? Разве не заставит тебя задуматься, что случилось, какая сила с тебя так много сорвала?

— Глупая Лира. Здесь же не Кантерлотский Двор! Не все пони здесь носят одежду.

— Тьфу… — я закрыла копытом лицо. — Пинки…

— Неплохая толстовка, кстати, — она вернулась к стойке и продолжила замешивать тесто. — Кто бы мог подумать, что ты была такой нахлебницей?

— Ты ничего не могла подумать! — сказала я. — Ты обо мне не знаешь ничего!

— Ты умная, начитанная, любишь музыку, а еще обожаешь читать длинные лекции.

Я застыла, моргая.

— Эм…

Пинки Пай хихикнула.

— О, прошу тебя. Мать Природа не дает нам Метки просто так! Это ведь как играть в кости со Вселенной! Разве Эйншталлион не говорил что-то там об этом?

— Ты думаешь, больше ничего не нужно, чтобы узнать пони? — спросила я монотонным голосом. Я указала на свое бедро. — Ты видишь Метку и думаешь, что я музыкант и каким-то образом этого достаточно?

— Ну, — она потыкала копытом в сторону моего бедра. — Золотая арфа определенно не значит, что ты изучаешь антропологию, как думаешь?

— Ох… Пинки…

— Думаю, пока ты обновляешься регулярно, никто не заметит разницы, а?[53]

— По крайней мере, просвети меня насчет этого, — сказала я, махнув копытом, чтоб подчеркнуть свои слова. — Произнеси свое имя ясно и четко и скажи мне, разве оно никак не действует на твой дух одним только своим звучанием?!

— Что, мое полное имя?

— Определенно.

— Хмм… — Пинки Пай подняла взгляд в потолок, катая во рту язык. — Пинкамина Диана Пай.

Она помолчала, медленно суживая глаза. Затем помотала головой.

— Неа. Скучно, как и всегда.

Я моргнула, скривив лицо.

— Эм…

— Да? Что-то не так?

— Н-нет. Просто оно… — заметила я, помедлила, а потом вздохнула. — Забудь.

Я бессильно сгорбилась, прислонившись к стойке.

— Не знаю, зачем я вообще с этим маюсь.

— Веселее, девочка! Я не понимаю, из-за чего все это беспокойство! Ну и что такого в имени? Мои родители чуть не назвали меня «Сюрприз». Это, наверное, было бы круто. Потому что когда я каждый раз затеваю вечеринку-сюрприз, я, получается, устраиваю праздник, пусть самую чуточку, но в честь себя! Но потом я поняла… хихихи… что у меня и так все всегда! Так что какая разница, как зовут пони, в конечном итоге?

— По крайней мере, у этой «тарелки пупу» значимое имя, так ведь?

— Ну, не столь значимое, как запах. Эй, давай с этим закончим уже! К чему сидеть без дела, когда можно печь, а?!

— Фисташки? — улыбнулась Флаттершай, глядя через стойку на нас. — О, Пинки, это невероятно вкусно! Ты меня искушаешь принести несколько домой, чтобы мои маленькие белочки тоже попробовали. Ты же не разозлишься ужасно, если я так поступлю?

— Эй! Эти маффины я отпускаю свободно не за то, что они последовали за Вайни Уоллесом через Хейстингский Мост! — воскликнула Пинки Пай. — Бери сколько хочешь, девочка! Вперед же, распространяй добрую весть о чернике и фисташках в каждом лесу! И если белка откажет тебе — отряхни свои подковы и иди к следующей роще!

— М-да… — пробормотала я себе в копыто, сидя облокотившись о нашу сторону торговой стойки. — Ты когда-нибудь сама себя слышишь?

— Фу. В последний раз, когда я приложила рот к микрофону, ничего хорошего кроме слюны из меня не вышло, — она помахала Флаттершай, когда та отошла прочь, присоединившись к красочному облаку жующих пони в сердце Сахарного Уголка. — Пение красиво только когда оно естественно. Так что никогда не планировала этим заниматься.

— Ты никогда не планировала много чем заниматься, как мне кажется.

— А Флаттершай — совсем другое дело. Ну, та пегаска, которая только что здесь была, — она указала на желтое размытое пятно в моем боковом зрении. — Клянусь, она реально может быть главным голосом в хоре. Что забавно, потому что многие мои друзья говорят, что у нас с ней одинаковый голос. А я себя сама не слышу. А ты слышишь? Кхм. До, Ре, Ми, Фа…

Я прижала копыто к ее рту, заглушая ее, и с суровым взглядом села прямо.

— Я уже достаточно наслушалась, Пинки Пай. Ты милая, смешная, восхитительная кобыла. Но я никак не могу прогнать мысль, что ты совершенно безнадежна.

— Мммффдеффна? — переспросила она. Я убрала копыто. Она помотала головой, порастягивала губы и произнесла: — Не знаю, как ты, но я себя чувствую очень даже счастливой.

— Чувствовать себя счастливой и быть счастливой — это очень разные вещи.

— Фуу, — она посмотрела на меня с отвращением. — С каких это пор?

— С тех пор, как Вселенский Матриарх одарила своим священным дыханием четыре угла этого мира и взошла во вселенную… какая разница? — я взмахнула копытами и встала. — Душа пони никогда не знает покоя… я имею в виду, по-настоящему, покоя… пока он или она осознает ясно свое положение во вселенском порядке вещей!

— А сейчас ты должна у меня спросить, читала ли я Дианейтику, да?

— Пинки Пай, разве ты совсем не ценишь прошлое или будущее?! — я посмотрела на нее с болью и беспокойством в глазах. — Сколько же ты можешь прожить только в настоящем? Как ты вообще можешь извлекать понимание смысла жизни из своего опыта, если эта жизнь размечена только тем, что есть здесь и сейчас? Разве ничто не хранит постоянство и значение?

— Хммм… Ну, думаю, я могла бы поразмышлять о прошлом, если только бы поняла, как слово «извлекать» к этому относится, — тихо произнесла она. Она потерла подбородок в задумчивости, не обращая внимания на еще двух пони, что подошли и взяли несколько маффинов со стойки. — Видишь ли, у меня, когда я была маленькой кобылкой, не так уж много было поводов для смеха. Наша семья построила себе дом в маленьком мрачном городишке, выстроенном на бороздах, оставленных костями безжизненных крыльев павшего бога. Смех там считался грехом, и единственное, чем измерялась ценность чьей-то жизни — так это трудами в смертельно опасных шахтах от восхода до заката.

— Пинки… — воскликнула я и, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание, положила копыто ей на плечо. — Я… я-я и не знала. Ты в самом деле?..

— Кхкхехкх! — фыркнула и расхохоталась она, стуча копытом по стойке. — Ха! Я ж шучу! Я выросла на каменной ферме.

— Пинки Пай!

— Хах ха ха ха ха ха!

— Ну все, хватит, — я схватила седельную сумку и водрузила ее себе на бедра. — Я ухожу.

— Нуууууу… Не будь такой, как в воду опущенной! Я же просто пытаюсь заставить тебя улыбаться!

— Если так дело пойдет дальше, то ты меня в могилу загонишь.

— О! Куда подевались мои манеры! — Пинки Пай встала рядом со мной. — Конечно! Ты же, наверное, хочешь, чтобы я тебе заплатила за помощь с маффинами! Но я боюсь, что только миссис и мистер Кейк здесь могут заведовать битами, так что, может, ты удовлетворишься прощальным подарком?

Она потянулась за стойку и вытащила фиолетового гиппопотама.

— Хочешь плюшевую игрушку?

— Мисс Пай, я совершенно определенно не желаю никаких плюшевых игрушек. Ни сейчас, ни когда-либо вообще.

— Точно. Плюшевые игрушки — прошлый сезон. Оооо! — она порылась за стойкой. — Ты, похоже, умная пони! Вот, держи книжку!

Она бросила мне в копыта фолиант в толстой обложке.

Я какое-то время пожонглировала им в копытах, пытаясь его удержать, а потом открыла. Перелистнув несколько страниц, я уныло подняла на нее взгляд.

— Все страницы пустые.

— И что? Заведи дневник! Ты же можешь писать, да?

— Зачем мне вести?!.. — я остановилась на полуслове. Я посмотрела вниз и перелистнула еще несколько мертвых страниц. — Хмммм…

— Мне самой дневники интересны никогда не были. На их написание нужна целая вечность. К тому же, что туда вообще писать? — Пинки Пай прочистила горло и напыщенно произнесла: — Дорогой Дневник. Ты любишь риторические вопросы? А как насчет риторических заявлений? Я раньше писала много риторических заявлений, а потом что-то случилось, что мне напомнило о чем-то другом, что случилось, а потому я решила писать повествовательно!

— Эм, Пинки Пай? — спросила Флаттершай. Я оглянулась и увидела, что она вернулась к стойке.

— Я тут подумала, — тихо проговорила она. — Не могла бы я… эм… возможно тебя побеспокоить насчет еще парочки маффинов? Эйнджел в последнее время вел себя очень хорошо, и мне кажется, я определенно должна как-то его поощрить…

Флаттершай замолчала, наклонившись вперед, и уставилась прямо на меня.

— О, здравствуйте. Вы подруга Пинки?

— Вы разве не помните меня? Я тут была и в прошлый раз, пять минут назад.

— Эм. Нет. Извините. А-а я должна была?

Я захлопнула книгу и ткнула копытом в сторону Пинки Пай.

— Ха! Вот! Видишь?

— Кого? Флаттершай?

— Она меня забыла!

— Хихи! Она бы забыла собственные крылья, если бы они не были приделаны к ее бокам! Эм… Без обид, Флаттершай.

— Без обид.

— Кстати, отличные тапочки ты сшила на прошлой неделе для Гамми. Он теперь уже начинает разучивать танцевальные движения.

— О, правда? — Флаттершай затрепетала перьями и широко улыбнулась. — Я бы с радостью поглядела на его балетные репетиции.

— Ага! В мире, в котором аллигатор находит точку соприкосновения с женской стороной своей души, определенно хочется жить!

— Пинки!

— Вы! — Пинки посмотрела на меня. — Привет вам! О, классная книжка!

— О благая Селестия… — прошипела я, стуча зубами от внезапно накатившей волны льда. — Ты тоже меня опять забыла?

— Охххх… — Пинки Пай моргнула, а потом улыбнулась. — Лира? Потому что если бы тебя звали Кусочек Сыра…

— Ага, пока.

— Я бы не отказалась от сыра, — сказала Флаттершай.

— Тебя никто не спрашивал!.. — я споткнулась о стойку, спеша прочь. — Айй!

— Похоже, не только Гамми нужны балетные уроки.

Два голоса позади меня принялись хихикать. И что еще больше разъярило меня, так это то, что я внезапно перестала их друг от друга отличать.

К тому времени, когда я прибежала стремительно назад к своей палатке, солнце уже начало заходить. Ругаясь себе под нос, я принялась копаться с застежкой. Открыв, наконец, клапан, я бросила свое тело внутрь как мешок с картошкой, завернутый в серую толстовку. Я лежала поперек спального мешка, вздыхая, греясь жаром умирающего летнего дня. Я не осознавала, что прижимаю что-то себе к груди, пока не почувствовала острое желание на это что-то посмотреть.

Это был пустой дневник.

— Тьфу. Убила целый день, клянусь Селестией, — я швырнула пустую книжку в дальний угол палатки и перевернулась. Льняной локон гривы упал мне на глаза, что смотрели бездумно в пространство. Мне надо было потратить этот день на выяснение того, что это за новая мелодия засела у меня в голове. Мне надо было работать над высвобождением из проклятья, над поиском идей, как организовать себе более крепкий дом, в котором я могла бы нормально жить, над тем, как заработать себе больше битов. Делать что угодно, кроме того, на что я угрохала целый день. — Она одна из твоих учениц, да, Мундансер?

Мир был холоден и безмолвен. Конечно же, как иначе.

Я задрожала слегка, натягивая капюшон на рог и прижимая передние ноги к груди. Смотря на то, как мое дыхание вырывается еле заметными струйками пара, я вызывала в памяти картинки сегодняшних событий. Если бы я была в другой ситуации, если бы я была любой другой пони, то, быть может, даже малейшей части того, что говорила мне Пинки, хватило бы на то, чего она все это время пыталась достигнуть. Должна признать, меня тянуло улыбнуться пару раз, но по какой-то причине новая ледяная часть моей души мешала этому. Из-за этого обе мы оказались в патовой ситуации. Мне действительно необходимо винить в этом проклятье?

Во что я превращаюсь? Или лучше так, во что мне суждено превратиться? Я не всегда была так холодна, так безрадостна, настолько лишена даже малейшей частички чувства юмора или веселости. Было ли проклятье таким проклятьем только лишь потому, что я позволяла ему быть столь ужасным?

Нет. Нет, все это не может быть настолько просто. Мне только лишь нужно разобраться в происходящем получше. Найти ответы. Если я смогу понять Пинки Пай, то тогда, быть может, только лишь быть может, я смогу понять и все остальное. Нет ничего сложнее для разгадки, чем непредсказуемость. В конце концов, мне до смерти хотелось узнать, как же пони может все время жить только в настоящем, ибо, как я поняла, это, быть может, единственный для меня способ приспособиться к моему нынешнему существованию.

Потому я со стоном перевернулась и сделала нечто, чего я никак не могла от себя ожидать. Я подняла пустой дневник копытами. Открыла первую страницу. Затем с помощью телекинеза я взяла ручку, которую до этого использовала только для того, чтобы записывать на листы ноты, и начала писать заметки. Затем эти заметки превратились в очерки. А они, в свою очередь, превратились в истории. И, наконец, эти истории перестроились в дневниковые записи. Не успела я оглянуться, как перед моими глазами развернулась подробная карта моей тюремной жизни в Понивилле.

Двенадцать месяцев спустя, сидя посреди уютной бревенчатой хижины у потрескивающего в камине огня, я по-прежнему наносила штрихи на эту «карту». Я спокойно проговаривала вслух, ведя пером в последний раз по нижней строчке страницы.

«У вас когда-нибудь застревала в голове прекрасная мелодия, но вы не могли понять, откуда она возникла?

Эта мелодия — это я.»

Я остановилась. Я уронила перо в чернильницу и оглядела законченную запись.

— Хммм. Как хорошо, что больше никто, кроме меня, этого читать не будет. Эта чушь ни за что не сумеет завоевать себе популярность.

Я сделала глубокий вдох и улыбнулась. Жизнь по-прежнему была нелегка, но терпима. С первого своего месяца полного страха, я открыла уже немало элегий. Я построила себе дом. Я разбила себе сад, чтобы растить в нем собственную еду. Я даже разработала способ, которым мне удавалось уговоривать Твайлайт помогать мне узнавать новые подробности тайны моего бедствия.

На самом деле, как раз за день до того она помогла мне раскрыть имя Элегии №7. Я глянула налево, довольная толстой стопкой нотных листов, которую я теперь могу со спокойной душой пометить как «Плач Ночи». Спустя почти год неловких проб и ошибок, я наконец-то начала улавливать принципы, по которым работает моя новая жизнь. Это чувство освежало, будто со мной на самом деле все хорошо.

Быть может, именно подобное ощущение воспламенило во мне ностальгию, что внезапно расцвела жарким огнем в моей душе. Как бы то ни было, мне захотелось перелистать первые записи моего дневника. Напевая про себя, я перевернула страницы к самому началу книги. И тут же застыла, бездвижно уставившись прищуренными глазами на первую же страницу.

Там торопливыми касаниями пера было записано несколько заметок годичной давности. Разглядывая свой ужасающе корявый почерк, я могла не задумываясь сказать, сколь сильно заставлял дрожать меня холод двенадцать месяцев тому назад. В причудливо изогнувшейся колонке списка дел мне бросились в глаза такие перлы как «заработать больше битов», «снести амбар», «получить доступ к старым книгам библиотеки» и «раздобыть музыкальные инструменты». Но ничто из этого не могло столь крепко задержать мой взгляд на одном месте. Посреди всего этого, перечеркнутые в гневе не единожды, не дважды, а аж трижды, были написаны такие смелые слова: «научиться думать по-розовому».

Я моргнула, разглядывая эту повелительную фразу. Я скривилась.

— Фу, правда что ли? — дыхание мое вырвалось дрожащим клубом пара. Я поглядела на пламя в камине. — А почему бы не узнать, как путешествовать во времени или создавать искусственную радугу?

Существуют моменты, что служат мне напоминанием того, сколь поистине я одинока. Я никогда не смогу предсказать, когда подобные озарения посетят меня, но они почти всегда преследуемы незыблимой тишиной, которую даже мое подернутое инеем дыхание не способно нарушить. Камин заметно утонул в тенях хижины. Инструменты на стенах теряли видимость, по мере того, как ночные звезды за окнами исчезали одна за другой.

Мне начало казаться, что пытаясь или не пытаясь узнать тайны Плача, я проделала немалый путь, чтобы достичь этого места, где царит покой и целостность моего разума. Это была непростая дорога; за прошедший год я преодолела немало злоключений и испытаний духа. И все же, с психологической точки зрения, мне много чем было гордиться.

И все же, несмотря на то, сколь умиротворенной я стала, я понимала, что это ничто по сравнению с радостью, которую излучает Пинки Пай совершенно естественным образом. Какие прозрения тогда может испытывать столь энергичная земная пони? Когда она чувствует себя ужасающе одиноко, кто ее утешает? И, если о том говорить, кто вообще способен определить, где у нее пролегает эта великая стена, отделяющая радость от отчаяния?

Внезапно, «думание по-розовому» отныне начало казаться мне не миссией постижения себя, но поиском понимания того, как еще одной душе удается беззаботно скакать по проклятой дороге. Что же на меня такое нашло, что я зачеркнула эту запись, да еще и несколько раз?

— Я виню во всем аллигатора, — промямлила я.

Я знала, что я, в итоге, возможно, об этом пожалею, но в моем разуме уже расцветали планы того, что можно с этим сделать. В конце концов, я только что совершила еще один большой шаг на пути раскрытия элегий. Что может остановить меня от помощи моим страдающим амнезией друзьям в раскрытии их истинного потенциала, когда я столь счастливо наткнулась на свой?

Я перелистнула страницы вперед и коснулась листа, что шел следом за последней записью. Взяв перо, я вывела несколько новых строк на странице. Я улыбнулась про себя. На это уйдет, наверное, несколько недель, но я уже могла ясно сказать, что все пройдет с легкостью. В конце концов, я создала себе связи во всем городке, пусть даже эти связи и не помнят о моем существовании решительно ничего. Все, что мне было нужно, — только лишь задать определенным пони определенные вопросы, и я наконец-то смогу разложить все касательно Пинки Пай по полочкам.

И потом, вполне возможно, я смогу ей помочь понять себя…

Почти что месяц спустя, у входа в Сахарный Уголок Пинки Пай победно поднимала передние копыта Скуталу. Сделав несколько танцевальных движений, она широко улыбнулась.

— Уухуу! Посмотрите, кто выздоровел! — она подмигнула маленькой кобылке. — Чтоб из тебя вытянуть душу нужно чего покруче дальнобойного магического пегасометателя, а, Скутзилла?

Скуталу покраснела. Она сделала шаг назад от Пинки Пай и застенчиво копнула копытом землю.

— В самом деле, Пинки, я в порядке. И меня уже тошнит до смерти от того, что все пони постоянно поздравляют, хлопают мне по спине, будто я какой-то национальный герой. Ну да, я не в то время перешла дорогу штуковине Доктора Хувза. Тоже мне. И в ближайшее время уж чем-чем, а этим я заниматься больше не буду точно. Милки Вайт определенно об этом позаботится.

— Милки Вайт говорит так, будто ей бы не помешала большая холодная бутылка сарсаспариллы, залитая прямо в глотку!

— Ей определенно внутрь чего-нибудь не помешает, ага.

— А?

— О. Эм… Ты слышишь? — Скуталу помахала копытом у своего уха. — Похоже, Свити Белль поет. Мне надо идти и все такое. Искательское все такое. Вон там. Не здесь, с тобой.

— Оки доки локи! — Пинки Пай невинно помахала вслед убегающей галопом кобылке. — Иди же и срази таланты во священное имя Метки!

Она повернулась и посмотрела на меня с улыбкой.

— Я однажды упомянула «Меткоискателей» перед толпой зебр, идущих в паломничество на восток.[54] Плохааааая идея, — она принялась хихикать, но тут же остановилась, неотрывно глядя на меня и моргая. — О. Эм. Приветики! Меня зовут Пинки Пай! А кто ты, и почему мне почему-то кажется, что я должна избегать упоминания сыра?

— Ну, думаю, есть еще надежда, — сказала я с улыбкой.

— А?

— Пинки Пай… — я заиграла на лире, стоя в тени дерева в нескольких футах от нее. Несколько близких разговоров с ее друзьями подготовили мня к этому, равно как и множество ночей, проведенных за поэтическим слиянием прочувствованных слов и знаний о ее семье и месте рождения, что я накопила. — У вас когда-нибудь застревала в голове прекрасная мелодия, но вы не могли понять, откуда она возникла, или что она должна значить, тогда как все, что вы о ней знаете, — это только то, что у вас сама по себе возникает жажда напевать ее, несмотря ни на что?

— Фу. Это худший слоган из всех, что мне доводилось слышать.

— Уххх угу… — не утратив присутствия духа, я облизала уголок рта, глубоко обдумывая способ начать сначала. — Кхм. Так, еще раз.

Я посмотрела на нее с еще одной широкой улыбкой.

— Что определяет пони? Ее ли мечты? Ее мысли, или ее амбиции?..

— Ээй! — Пинки Пай наклонилась ко мне и старательно оглянулась по сторонам с глупой улыбкой. — Я что, на Скачущей Камере? Это все подстава, да?

Я вздохнула глубоко и протяжно. Я заиграла на лире громче и заговорила чуть более решительным голосом:

— Что это значит — быть одинокой? Я имею в виду, по-настоящему одинокой? Дошли ли мы до черты понимания этого чувства?

— Ооооо! Обожаю эту игру! «Угадай мелодию», да? Дай мне подумать, что дальше, — Пинки Пай сделала драматичный вдох, глубокий настолько, что у нее, наверное, чудом только не лопнули от давления глаза. Когда она закончила втягивать воздух, она громко проскрежетала: — Ты потеряла то чууууууствооо любвиииии! Ооооооо тооооооо чувство любви!

Я скривилась. Прошел почти год с тех пор, как я в последний раз попыталась провести какой-то цельный диалог с этой светлой душой. И теперь я поняла, почему я более не пыталась. Я оглянулась в поисках пони, которые бы бросали на нас взгляды в желании узнать источник этого кошачьего концерта. На глаза мне попалась Мэр, прижимающая копыта к ушам, и Берри Панч, которая в это время проталкивала голову глубоко в плотные кусты, стараясь заглушить этот страшный шум.

—…чуувство! И оно ушло! Ушло! Ушло! И нет продолжения! Нет-оооох-уааааах-Да ду! Да ду! Да ду…

Я провела копытом по голове.

— Так, ладно… Давай попробуем перевести это в другую колею…

Прошло много, много часов. Под сиянием паркового фонаря, жужжащего множеством мотыльков, я устало цеплялась за лиру, выдавливая в ночь ряд уродливых аккордов. Потребовалась вся оставшаяся у меня энергия, чтобы пробормотать:

— Что в действительности означает быть проклятой? — выплюнула я монотонным голосом, устало глядя перед собой покрасневшими, скучающими глазами. — Значит ли это, что нас ограбили?

— Ооо! Ооо! Я это знаю! — прыгала передо мной Пинки Пай, широко улыбаясь. — Ты когда-нибудь покупала билеты на концерт Стиви Нэй? Настоящий грабеж на большой дороге! Я тебе говорю, ей лучше было бы придерживаться Филливуд Мак!

— Нет! Я не имела в виду… — прошипела я, затем успокоила себя, коснулась струн лиры и произнесла: — Существуют ли герои только лишь потому, что история решила сохранить о них записи? Величайшие пони из тех, что когда-либо жили, являются таковыми потому, что заработали этот статус, или потому что…

— О! Брони Старк! — вновь подпрыгнула Пинки Пай. — Брони Старк мой герой!

— Да чтоб тебя, я не говорю о… ыыхххкк… Каком-то там Старке! — рявкнула я.

— Ооооооооо… — ехидно ухмыльнулась Пинки Пай. — Кто-то злится из-за того, что продали Мэрвел!

— Дай мне уже закончить!

— Что закончить?

— Мое вступление!

Пинки Пай моргнула, затем глянула на звездное небо, а потом прищурилась на меня.

— Это все было вступление?

— У меня было кое-что очень важное, о чем я хотела тебе рассказать, и я хотела это сделать красноречиво…

— Мы могли бы обойтись и копытопожатием, девушка! — она протянула копыто. — Меня зовут Пинки! Пай, если ты себя вела плохо, — добавила она, подмигнув. — Диана, если ты… ты… ну, если тебе реально скучно, наверное.

— Ладно. Все, хватит, — я встала со скамейки и подняла телекинезом инструмент. — Время для лиры.

— Какое время?

— Просто слушай, — прорычала я кратко, прежде чем затопить воздух вокруг нас тихой и спокойной мелодией. В этой мелодии, что у меня выходила, было нечто гипнотическое, пожалуй. Даже сверчки утонули в сладкой колыбельной, что захватила собой всякое течение ночного ветерка. Вскоре и Пинки Пай тоже перестала дергаться. Она смотрела на меня, не отрывая своих голубых глаз от моей лиры, пока я мягко играла один нежный аккорд за другим. С каждым новым тактом челюсть земной пони отвисала все ниже и ниже, таким образом, что ее зубы засияли в ночном свете с не меньшей яркостью, чем луна у нас над головой.

Наконец, я закончила и посмотрела в наступившей тишине на нее молча, терпеливо.

— Это… — прошептала она на одном неземном выдохе. — Это…

— Это простая народная песенка, — сказала я спокойно. — Ее традиционно поют детям перед сном. Впрочем, немногие жеребята в Понивилле ее когда-либо слышали. Это все потому, что эта песня происходит не из этого уголка Эквестрии. Видите ли, я изучала этот вопрос. По-видимому, эта песня происходит из района к северо-востоку отсюда, где в свое время образовалось немало колоний вокруг каменоломен и каменных ферм. Вы, случаем, не знаете каких-нибудь пони здесь, кто был бы знаком с этой мелодией?

— Она… — голос Пинки дрожал. Не поднимая своих прикованных к тропинке под нами глаз, она сглотнула и произнесла, заикаясь: — Моя мама. Она… она ее мне пела когда-то.

Она провела трясущимся копытом по своей пышной гриве.

— Она мне очень много чего пела.

— Но она перестала, ведь так? — я поглядела на нее осторожно и подошла ближе. — Это потому, что вы выросли, так, мисс Пай?

Медленно и печально Пинки помотала головой.

Я села рядом с ней.

— Это оттого… — я нежно глядела в ее лицо. — Это оттого, что вы решили покинуть свою семью и двинуться на поиски вещей получше?

Она печально закусила губу. И снова помотала головой.

— Пинки… — я положила копыто ей на плечо. — У вас был выбор, когда вы приехали в Понивилль?

— Я… я…

— Шшш… — умиротворяюще улыбнулась я ей. — Все нормально. Вам не нужно больше прятаться за бесконечными улыбками.

— Я не прячусь! — кратко прошипела она. — Я…

— Пинки Пай, всему на свете есть свое время. Не позволяйте кому-либо заставлять себя считать, что улыбка — это единственный способ чувствовать… освобождение… — я держала свои глаза на одном уровне с ее, поглощая все ее внимание, дотягиваясь до глубин ее души каждой ниточкой своей собственной. — Послушайте. Вы замечательная пони. Прекрасная пони. У вас столько разных талантов в таком количестве разных дел! Разве нужно давить все это рамками жизни, что потрачена целиком и полностью на капризную посредственность настоящего момента? Вашей силы и харизмы хватит, чтобы сдвигать горы, мисс Пай. Вместо того, чтобы весело надувать шарики и разбрасывать серпантин, вы могли бы построить для себя дом и жить собственной жизнью. Вам ни к чему ютиться на чердаке семьи Кейков. Разве вам не кажется, что вы заслуживаете начать… начать собственную жизнь ради себя, а не ради других?

— Но… Но я нужна другим пони…

— А что насчет ваших нужд, мисс Пай? — спросила я. — Что насчет того, что делает вас чем-то цельным, что гарантирует ваше будущее?

Я усмехнулась.

— Вы бы даже с легкостью нашли себе особого пони, если бы просто попытались.

— Я… Я бы не хотела… — ее лицо исказилось, будто бы она оказалась на краю чего-то столь болезненного, что у ее лица не хватало возможностей изобразить подлинную на это реакцию. — Я бы не хотела повторить…

— Повторить что? То, что ваша семья сделала с вами? — я нежно погладила ее по щеке, увидев, как ее глаза заблестели от влаги. — Пинки. Послушайте мня. Это не ваша вина.

Она скрипнула зубами. Она начала шмыгать носом.

— Это не ваша вина, Пинки. То, что они сделали с вами… вышвырнули вас вон… — я покачала головой, поддерживая ангельскую улыбку. — Это было неправильно. Но в ваших силах перерасти это и без их помощи. Вы можете заложить собственную семью, семью, которой сможете гордиться, которой смогут гордиться и ваши друзья. Скажите мне… Что же вы поистине желаете в жизни?

— Я… — она резко вдохнула, раздув себе грудь. Влага в ее глазах удвоилась и утроилась. — Я… Я…

Я склонилась к ней.

— Да?

— Апчхи! — чихнула она прямо мне в лицо.

— Аааа! — я упала на круп. — Добрая Луна на велосипеде!

— Фух! — она почесала нос и улыбнулась ярко, как солнце. — Я хочу, чтоб закончилась аллергия! А что насчет тебя?

— Ухх! Фуу! Тьфу! — я вытерла лицо насухо и сощурилась на нее. — Аллергия?..

— Раздражает, что аж деваться некуда, да? Хихихихи! О! И насчет семьи и всего такого, — она принялась прыгать вокруг меня. — Они меня выкинули из дома, потому что Гамми испачкал ковер в десятый раз подряд!

—……………………. Гамми.

— Ух ты, я тут вдруг представила, что ты бы могла заполнить этот свой длинный выдох большим количеством кружочков.

— Ваша семья прогнала вас из-за нагадившего на ковер малыша-аллигатора?

— По крайней мере, я думаю, они это именно так назвали. В последний раз, когда Твайлайт попыталась научить меня грамматике, ее словарь загорелся. И я по-прежнему не очень понимаю, отчего так. Думаю, это Спайк увидел проходящую за окном Рарити и… ну… по крайней мере, с математикой у меня все хорошо. Хихихихи.

— Вы хотите сказать, все это… все, из-за чего вы здесь… все из… из… — я заскрипела зубами и подпрыгнула в воздух. — Нет! Это не объясняет совершенно ничего!

— Не объясняет? — неловко заморгала она.

— Нет! Не объясняет! — зарычала я ей прямо в лицо. — Это не объясняет, почему вы всегда, всегда счастливы! Это не объясняет, почему вы никогда не думаете ни о прошлом, ни о будущем! Это не объясняет, почему вас совершенно не беспокоит то, что вы забываете, кто я такая и все равно обращаетесь со мной так, будто я не проклята! Это не объясняет…

— Эй-эй, погоди! — нахмурилась Пинки Пай и быстро замахала передними копытами передо мной. — Эй, эй, эй, эй! Придержи коней!

Я уставилась на нее, дрожа в гневе.

Она посмотрела опять на меня, кинула взгляд уголком глаз и мило улыбнулась.

— Так о чем мы там говорили, еще раз?

— Гррррр…

— Потому что почему бы нам не поговорить вместо этого о шоколадной помадке? Я всегда хотела поговорить о шоколадной помадке, стоя под одиноким фонарем посреди ночи. В этом всегда было что-то очаровательно пикантное… Эй! Ты куда идешь?

— Домой! Потому что хотя бы у меня нашлось достаточно достоинства себе этот дом построить! — рыкнула я через плечо, уходя, спотыкаясь, прочь. — Некоторым пони нравится вырастать из своих рамок, знаешь ли!

— Ооой да ладнааа! Мы все равно еще можем приятно друг другу представиться! — сказала она заунывным голосом. — Не то чтоб тут меня совершенная незнакомка пыталась подтолкнуть к огромному шагу навстречу философским изменениям в моем характере, только лишь сыграв мне простенькую мелодию! Верниииииись!

Она шмякнулась на круп.

— Пфф. Некоторые пони. Жизни с ними нет. И без них нет… Оооо! Смотри-ка! Мотыльки!

— Всем пассажирам! Заканчивается посадка в поезд на Филлидельфию! Поезд на Филлидельфию! Заканчивается посадка!

Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Недели спустя я сидела на земле, прислонившись к скамейке на понивилльском вокзале, наблюдая за мрачным силуэтом пышущего паром поезда, укатывающегося к горизонту. Боль в моей глотке была нестерпимой. Каждая моя мысль была направлена на последние несколько слов Мундансер, сказанных мне, ценнее которых не было более ничего в моей жизни. Даже сейчас, каждая частичка меня болит от освежения той памяти, ибо вскоре я осознала, что память — единственное, что осталось от нее для моей любви.

Зажмурив крепко глаза, я провела передними копытами по лицу. Я по-прежнему видела ее выражение лица, ее фиолетовые глаза, ее бесшабашную улыбку. Мои уши дрогнули, ибо услышали ее неутихающей голос… только он был не ее. Он был…

— Фух! И почему поездам обязательно надо быть такими паропанками?

Я сжалась. Сглотнув, я открыла затуманенные глаза и повернула голову на голос.

— А?..

— Дошло? — улыбнулась мне Пинки Пай. На ее спине балансировал пустой поднос. — Потому что они большие злые панки, и у них из труб валит очень много пара.

Она хрюкнула, подавив смешок, и указала на горизонт.

— Поездовый юмор. Думаю, только местные его понимают.

Я не знаю почему, но я засмеялась. Смех этот был одновременно и болезненным, и приятным. Мне нужен был повод дать выход накопившейся боли как-то иначе, чем через плач.

— Не страшно. До меня дошло. По крайней мере, мне кажется, что дошло, — с еще одним дрожащим вдохом я грустно посмотрела на горизонт.

Я услышала шорох копыт. Пинки Пай не покинула меня. По-видимому, мое предыдущее потрескавшееся подобие улыбки не показалось ей достаточно убедительным.

— Я только что вернулась от самого начальника вокзала, которому я доставила целую гору лучших коричных слоеных пирожных мистера Кейка и, ох, сестрица, как же мои крылья устали!

— Но… — я сглотнула и пробормотала тихо в ее сторону: — Но у вас же нет крыльев, Пинки Пай.

— Я знаю! Они улетели и зарегистрировались в гостинице «Медовый Горшочек»! Это единственный отель в городке, в которым нет перьев в подушках! Хехехе! Дошло?

Дошло. Эта шутка была абсолютно кошмарна, но она дошла. В глазах моих появились слезы, когда я заулыбалась исключительно ради улыбки как таковой. Я только что стала свидетельницей того, как растворилось мое прошлое, как развалилось в прах будущее Твайлайт Спаркл, и внезапно все, кроме по-жалкому счастливого сейчас потеряло всякое значение. Я казалась себе жалкой. Я казалась себе слабой. И даже казалась себе глупой. Но каким-то образом все это казалось правильным.

— Ты — нечто особенное, Пинки, — услышала я всхлип своего голоса, в последний раз поднимая долгий и печальный взгляд на горизонт. Я не видела более поезда Мундансер, и это ранило меня сильнее всего. С резким и звучным выдохом, что сорвался с моих губ, я крепко обняла свое дрожащее тело. Я знала, что готова вот-вот рухнуть без сознания. Если бы я пошевелила хоть одной мышцей, все мое существо раскололось бы на мелкие части. Я не хотела ни с кем видеться, и, одновременно, я не знала, чем еще заняться.

К счастью, Пинки думала за нас двоих… ну или не думала, но чувствовала. Я услышала лязг брошенного подноса, когда она взгромоздилась позади меня на скамейку.

— Если б я это не знала наверняка… — сказала она очень спокойным голосом, — я бы предположила, что кое-кому не помешает компания.

— Ммм… — сглотнула тяжело я, чувствуя слезу, бегущую по щеке. Я улыбнулась, повернув голову куда-то на полпути к ней и произнесла пищащим от неловкой благодарности голосом: — Д-да, Пинки. Д-думаю, ей не помешает…

Я снова шмыгнула носом, но Пинки не обратила на это внимания.

Она была чересчур занята беззаботной болтовней:

— Ты когда-нибудь слышала про коня, вбежавшего в дверь?

— Нет, — я шмыгнула носом и пробежалась копытом по гриве. — А что с ним?

— Он сказал «ой!»

— Кххх… хихихии! — выдавила я. Мое дыхание вырывалось в виде острых кратких биений сквозь жесткие рамки болезненной, но очень теплой улыбки. — Ну, это очень тупо было с его стороны.

— Угу. А слышала о философе, пытавшейся перейти через дорогу?

— Эм, нет. А зачем ей пытаться перейти дорогу?

— Чтобы понять, зачем она пыталась перейти дорогу!

— Хихихи… Ужасно.

— Не так ли, а?

— Мммхммм… — я откинулась назад, наслаждаясь ее теплом и присутствием рядом. — Е-есть еще?

— Конечно! Что взлетает белым, но падает желтым и белым?

— Сдаюсь. Что?

— Без понятия! Но жонглировать ты не умеешь!

— Хихихи!

— Хех хех хех. У меня их целый миллион. Ооо! Знаю! Вот это скопытосшибательно. Короче, однажды в лагере камней…

— И вот тогда я убедила Октавию и остальных музыкантов помочь мне с песней и танцем! — гордо воскликнула Пинки Пай. Еще один месяц, еще один вечер и еще один смех в моем дыхании принес меня сюда, в центр Понивилля. — Говорю тебе, я встряхнула там пол на всем Гала своим танцем! Ухх! Ухх! Даа! Хихи! Жалко только, что Флаттершай решила направить стадо садовых животных в бальный зал и поставить всю вечеринку на уши. Кстати, это мне напомнило — прививка от бешенства — болезненная штука? Твайлайт мне не перестает читать лекции об этом с тех пор, как мы вернулись оттуда несколько недель тому назад…

— Быть может, дорогая Пинки, лучше время не терять… — Зекора поежилась и сделала шаг назад боком от нее. — И Сестре Редхарт о проблеме своей немедля рассказать.

— Зачем? Ей тоже нужно шарахнуться? Надо ей рассказать про Берри Панч, потому что эта кобыла постоянно повторяет, что хочет шарахнуться. Кстати, это мне напомнило, Зекора! Раз зебры родом из пустынных земель, почему они всегда говорят в рифму? Разве от этого не захочется больше пить?

Я постучала ее по розовому плечу.

Пинки моргнула.

— Мое плечо хочет мне что-то сказать, — она развернулась и посмотрела на меня широко распахнувшимися глазами. — О! Эм, привет!

Ее нос очаровательно наморщился в задумчивости.

— Эммм…. Что-то что-то что-то про сыр — это плохо, да?

— Ты как раз та кобыла, которая мне нужна, — сказала я с улыбкой.

Она вскинула бровь.

— Я?

— Она? — удивилась Зекора. Оказавшись на линии огня моего долгого и немигающего взгляда, шаманка поерзала и нервно выпалила: — Ну дела!

Махнув копытом, она стремительно удалилась.

— Кхм, — я повернулась обратно к Пинки Пай. — Мне отчаянно нужна твоя помощь в очень важной миссии, миссии, чреватой великой неопределенностью и глазурью.

— О! Ну… эм… — лицо Пинки изобразило недоумение, когда она сама поняла, что не привыкла изображать недоумение. — Я без сомнений согласна на одно из этого!

— Я готова была поспорить, что ты согласишься и на то, и на другое, — я потянула ее за собой в сторону Сахарного Уголка. — Нам надо спешить!

— Ну ладно… ай! Но но но но но… — она неловко болталась позади меня. — В чем дело? Что мы делаем? И кто ты такая?

— Я тебя рада видеть! Разве этого мало?

— Уххх… Оки доки локи! — она натянула лучшую из своих улыбок и, спотыкаясь, постаралась не отставать от моих резво скачущих копыт. — Эй! Подожди меня!

— Есть что-то в запахе, текстуре и вкусе глазури мраморного торта, что высвобождает маленькую певчую птичку из клетки где-то внутри меня. А что насчет тебя?

— Уххх… Хех, конечно! Хотя… эм… — Пинки Пай старательно пыталась удержать, жонглируя, целую кучу ингредиентов, что я кидала в ее сторону через всю кухню. — Ух ты! Но… Но…

— Что, ты никогда не читала Кобылеи Ангелоу?

— О! Ее! Пфф! Типа, кто же вообще ее не… — она остановилась в неустойчивой наклонной позе и прищурилась. — Погоди. Ты ее только что придумала?

— Если да, то ты меня постучишь по спине?

— Боюсь, что у меня для этого копыта слишком заняты тестом и четырьмя мешками муки.

— Ну и ладно! — я грохнула широкую сковородку на стойку. — Потому что пришла пора нам выпечь с особой жестокостью торт!

Я ухмыльнулась в ее сторону маниакальной улыбкой. Мир жил, и я была ступицей этого безумного крутящегося велосипедного колеса.

— Что скажешь? Довольно притворств! Загуляем, как твой зять на Вечер Теплого Очага! Шандарахнем обсыпки и зажуем мармелада и не будем планировать похорон, пока весь этот грустный мир каким-то образом не забудет радость вкуса и того и другого!

— Ну, эй, да, звучит весело! Эм… думаю.

— Не думай. Просто пеки. Фух! Селестия! Здорово быть живой, как думаешь?

— Но я же не должна думать! — она подняла на меня взгляд, тяжело дыша от веса ингредиентов, которые она балансировала в копытах. — Мы же просто печем, забыла?

— Мисс Пай, печение суть жизнь, что суть плач, что суть смех, что суть танец и что суть печение. Ну, давай, рискни найти в этом предложении-уроде хоть одно существительное, достойное удаления.

— О. Точно! Не, я не рискну.

— Совсем другое дело! А теперь давай мне уже эту проклятую соду!

— Конечно! Но… если можно спросить… — она покосилась на меня. — Почему ты в таком хорошем настроении?

— Ха! — гоготнула я, начиная инфернальный процесс изготовления величайшего торта в истории Эквестрии. — Ты, из всех кобылок, задала этот вопрос!

Я подмигнула ей, не оборачиваясь.

— Прилив и отлив, мисс Пай. Прилив и отлив.

— Я немного ржавею, когда они доходят до моих рек.

— Не каждый из нас может себе позволить веселое настроение круглые сутки и каждый день, — объяснила я. — Ибо некоторым из нас оно приходит краткими вспышками благодаря особым случаям. Только тогда мы понимаем, что это значит — быть воплощением духа или быть твердой основой счастливой мечты. Все это время я пыталась понять тебя. Я осознала, что никогда не смогу прикинуться тобой. Я могу быть только собой, счастливой как никогда, потому что именно такой и надо быть, когда выпадает шанс. И сегодня он определенно мне выпал. Скажите мне, мисс Пай. Вы когда-нибудь слышали о мистере Алебастре Кометхуфе?

— О ком?

— Я опускаю вопрос, — я грохнула белый мешок. — И муку туда же! Хихихи. Кхм. Я сегодня невероятно счастлива, мисс Пай, потому что недавно я немало прочитала и, тем самым, узнала много нового.

— О, правда? Типа?..

— Я узнала, что их всего десять.

— Чего десять?

— Десять элегий, — сказала я тепло, роясь в инструментах для печения, которые она выкладывала передо мной. — Кажется, будто всего ничего… но это дорога домой и это прекрасная дорога.

— Я не понимаю. Если вам нужна дорога, чтоб добраться домой, почему бы вам ее просто не прокопать?

— Некоторые вещи возможны только тогда, когда они сделаны с изяществом, — я глянула на нее, повернув лицо со сверкающей зубами улыбкой. — Не хотите со мной потанцевать?

— Ого! Ого! Да чтоб тебя… Осторожно! — пропищала, сжавшись, Пинки Пай, прыгая то слева, то справа от меня, несущей через центр Понивилля в левитационном захвате огромный колышущийся торт. — Аккуратнее! Ой, блин! Ой, блин, я просто знаю, ты его вот-вот уронишь!

— И это после четырех часов кряду, которые мы провели в выковывании и проталкивании в мир живых этого ванильно-мятного шедевра?.. — широко улыбнулась я на ходу. Сияющий левитирующий торт накренился в воздухе между нами. — Мисс Пай, я поражена, что вы меня запомнили на такой долгий срок!

— Я тебя запомню навсегда, если из-за тебя он окажется уничтожен! — простонала жалобно она, мечась из стороны в сторону, готовая поймать торт в любую секунду. — Разрешение на его печение стоило тебе тридцати битов! Я не хочу, чтоб эти деньги ушли в никуда!

— В никуда? Мы же весело проводим время, разве нет? — я махнула в сторону горизонта. — Хватай!

— Аааайюшки! — она драматично нырнула вперед, но поймала пустоту.

— Хихихихи! — я по-прежнему левитировала торт рядом с собой. — Тебя слишком легко напугать.

— Это потому, что ты слишком легко с ума сходишь! — нахмурилась Пинки Пай. — Да что с тобой такое?! Торт — это серьезная штука! Ты думаешь, я вру?

— Нет, совсем нет. Но игре ни к чему затягиваться. Мы уже дошли до места назначения!

— А? — Пинки Пай бросила взгляд на дверь в апартаменты, на которую мы только что наткнулись. — Мы доставляем торт сюда?

— Ага. Какие-то проблемы?

— Ну, нет. Просто я думаю, у этой пони и так достаточно сладостей. Если честно, у Сахарного Уголка с ней всегда была мааааааааленькая такая дружественная конкурентная борьба…

— Ну, можешь считать этот торт новым шагом в дипломатических отношениях. Вот, — я поставила тяжеленный торт на ее спину.

— Уууф! — ее ноги задрожали, а сама она изо всех сил принялась пытаться удержать торт в равновесии. Она бросила мне скептический взгляд: — Я? Ты хочешь, чтобы я его ей подарила?

— Однозначно! — сказала я с милой улыбкой. — Главная суть этого подарка в том, что он останется подарком только если я сохраню анонимность.

— Анонимность? — Пинки Пай потела и дрожала от напряжения. — Типа как говорят о Вильяме Фланкспире?

— Хехехехе… Не совсем, Пинки. Давай я позвоню в дверь, — сделав это, я ахнула. — А! Чтоб тебя! Я чуть не забыла!

— Что? Что? — запаниковала она, содрогаясь под чудовищным весом торта.

Я вытащила крохотный вельветовый мешочек из кармана толстовки и повесила его на золотой ниточке на краю подноса.

— Вот, теперь все на месте.

— Я знала, что тут типа должна быть еще вишенка на верхушку.

— Ой, тихо, — сказала я. За дверью появилась тень и я ахнула вновь. — Ооооо! Вот она! Постарайся изобразить, какая ты счастливая и очаровательная!

— Эй! Это… ыыхх… я могу!

— Несомненно, — я бросилась в сторону, чтобы спрятаться за толстым рядом кустов. Я наблюдала сквозь сияние вечернего солнца за тем, как открылась дверь и наружу вышла кремового цвета земная пони.

— Пинки Пай?

— О… Привет, Бон-Бон! — просипела Пинки. — Я бы спела песенку «Веселого-тебе-торта-в-счастливый-вечер», но… ыыыхх… ну…

— Оо, бедняжка! — Бон-Бон наклонилась вперед и подставила плечо, чтобы взять на себя часть веса. — Вот, давай его поставим, чтоб ты смогла говорить!

— Внутри…

— А?

— Внутри твоего дома.

— Ты… Ты хочешь сказать, эта здоровая штуковина для меня? — растерянно хихикнула Бон-Бон. — Однако же… мне его придется поставить в самый дальний угол дома, чтоб не дать ему растаять от моих печей!

— Не благодари меня! Это не я твоя благодетельница!

— О? И кто же ответственен за это… угощение?

— Эм… — Пинки помогла поставить торт в прихожей дома. — Фух. Аноним.

Бон-Бон вскинула бровь.

— Аноним?

— Ага. Жутковато, а? Как по мне, толпа подозрительных личностей.

— А этот… аноним, случаем, не объяснил тебе причину, по которой я награждена такой сладкой прелестью?

— Я не знаю. Но он или она оставил мешочек.

— Мешочек? Бон-Бон повернулась и глянула на противень, на котором стоял десерт. — О! Надо же… вот это, пожалуй, уже действительно интересно!

— Эта сумочка тебе знакома?

— Должна сказать, пожалуй, да. Это Сталлионоградская традиция. Большинство пони с моей родины дарят друг другу подарки в маленьких вельветовых мешочках наподобие этого.

— Ух ты, Бон-Бон. Я и не знала, что ты из Сталлионограда.

— Ну, ничего удивительного, — произнесла она, поднимая маленький вельветовый мешочек в копытах и растягивая золотую тесемку. — Это не из тех тем, которыми я делюсь со многими пони. На самом деле, мне потребовалось несколько лет, чтобы избавиться от акцента, после того как я переехала… в Понивилль…

Ее голос затих, когда дыхание покинуло ее на мгновенье.

Пинки Пай прищурилась.

— Я не поняла. Что-то не так?

— Нет. Едва ли. Эти… — она прикрыла рот копытом, а потом сунула другое в сумочку и достала из нее несколько блестящих, сверкающих шариков. — Это детская игра в шарики. Каждая маленькая кобылка там, где я родилась, играет с ними в раннем возрасте. Они… сделаны из того же камня, что и скалы, образующие стены нашего города. И… и…

Ее ноздри раздулись и следом прозвучал тонкоголосый всхлип из ее горла.

— Благая Селестия! Они даже пахнут так же…

— Как?

Лицо Бон-Бон напряглось в приступе по-светлому грустного плача.

— Как д-дом, — она шмыгнула носом и закусила губу, озарив свое лицо хрупкой улыбкой. — О, Пинки Пай… Как много времени прошло с тех пор, как я слышала милые гимны этого чудесного города; с тех пор, как я слышала, как подпевает моя семья...

— Ой-ей. Я всю жизнь слышала всякие плохие истории про Сталлионоград и думала, что это не слишком-то счастливое место.

— В этом-то и особенность счастья… — содрогнулась Бон-Бон, когда слеза прокатилась по ее щеке. — Оно зарождается из ничего. Оно протискивается к свету в трещинах бесплодной земли, находит дорогу в самых неожиданных местах. И в этом таится так много тепла… Даже в моем возрасте… после всех тех лет, что остались позади…

Только усмехнувшись, она удержала себя от того, чтобы разрыдаться. Подняв взгляд на Пинки Пай, она улыбнулась со сверкающими, мокрыми глазами.

— Пожалуйста. Я просто обязана знать, кто этот пони… Кто смог пробить столько стен, чтобы столь благословить меня…

— Охххх… — поерзала на месте Пинки Пай. — Хотела бы я… Но…

— Нет. Все нормально, — Бон-Бон подавилась всхлипом и вновь улыбнулась. — Я понимаю. И это очень милый подарок. Очень, очень милый подарок. Как будто кто-то знал. Каким-то образом, кто-то знал в точности, что мне нужно…

Она задрожала, долго и сильно, а потом чуть ли не сбила Пинки Пай с ног теплыми объятьями.

— Но мне все-равно надо кого-нибудь обнять!

— Ааай! — ахнула Пинки Пай, оказавшись в объятьях. Она, наконец, хихикнула и обняла Бон-Бон в ответ. — Хихи! Ну, я рада, потому что ты так рада, потому что кто-то был рад принести тебе радость, а не гадость!

— Мы — драгоценные существа в драгоценном мире, Пинки, — сказала Бон-Бон дрожащим голосом. Ее язык слегка заплетался, потому слова выходили теперь вдруг с какими-то следами иностранного звучания. Она сокрыла эти следы, прочистив горло и мягко улыбнувшись, когда откинулась назад от своей пышногривой подруги. — Надеюсь, ты этого никогда не забудешь, потому что я знаю, что не забуду сама.

Она хихикнула и вытерла насухо щеку.

— Я совершенно точно уверена, что я буду этим тортом наслаждаться. Так что не думай, что ты не приложила свое копыто к моей радости. Благодарю тебя, Пинки. Благодарю тебя от всего своего сердца.

— Эй… Эм… — Пинки Пай помахала, обернувшись на выходе из дома. — Без проблем! Удачи с… эмм… игрой конфетами и печением шариков… э… то есть…

— Хихи… Я поняла, что ты имела в виду, Пинки, — улыбнулась Бон-Бон. Она коснулась носом вельветового мешочка и вернулась в дом с неугасимой улыбкой. — Куда чаще, чем тебе кажется, пони тебя понимают и благодарны за то, что ты есть.

Дверь тихо закрылась, оставив Пинки Пай снаружи во дворе с растерянным выражением лица.

— Ух… — она развернулась и пошла медленно на тротуар. — Только если бы я сама себя могла понимать…

— Вопрос столетия, без сомнений.

Она услышала несколько нот со струн моей лиры и обернулась ко мне.

— О, ты все еще здесь?

— Разве это и вполовину столь удивительно, как тот факт, что ты до сих пор меня помнишь? — ответила я, подмигнув.

— Я не понимаю! — она подошла ко мне и ткнула копытом в направлении дома Бон-Бон. — Зачем надо было быть таким аниманьяком?

— Анонимом.

— Будь здорова. Ну серьезно же?

— Ты, Пинки? Серьезна?

— Эй! Хочешь верь, хочешь нет, но я достаточно умна, чтобы понять, когда меня выставляют на смех!

— Хехех… — я вывела на струнах еще несколько аккордов и тепло ей улыбнулась. — Не преуменьшай своих достоинств, Пинки. У тебя разум ученого, речи философа и сердце ангела.

— Я это все подарю тебе, только чтоб получить голос как у мегафона.

— Что ж, ладно, — я остановила игру, чтобы указать копытом в сторону дома. — Вот, смотри, там живет пони, которая из чистейшей доброты своего сердца однажды сделала кое-что важное для незнакомца, когда не было никакой гарантии награды за ее доброту. Она и не догадывалась, что то, что она сделала, было как раз тем, в чем нуждался этот незнакомец в тот конкретный момент времени. И мне показалось невероятным то, что такая кобыла оказалась способна сделать что-то столь доброе для души, которую она даже и не знала. Но потом меня озарило, что это едва ли единичный случай.

— О?

— Скажи мне. Кто в Понивилле является абсолютным эталоном доброты? Сияющим маяком радости и щедрости? И при всем при этом, душой, наделенной заразительной веселостью, не нуждающейся в объяснениях всех этих поразительных черт?

— Эм… — Пинки Пай пошевелилась, не сходя с места, после чего одарила меня робкой улыбкой. — Можно я лучше пройду у этого теста только спортивную часть?

— Хехехех. Это ты, Пинки Пай, — сказала я. — Ты — живое воплощение счастья. Ты существуешь и тем самым существует сама радость. Если это возможно для духа восторга — иметь живую душу, то ты была бы его носителем, благодаря всей своей прыгучести, восхитительной абсурдности, твоему вниманию к деталям и отсутствию его, одновременно… хихихихи… твоей абсолютной тобойности, которая делает тебя… ну… тобой.

— Охххх… Эм. Ты мне делаешь комплимент, да?

— Надеюсь, что так.

— О! Круто. Эм… Я могу уже покраснеть?

Я подмигнула.

— Почему бы и нет.

Шкурка ее окрасилась более ярким тоном розового, когда она подняла взгляд к небу с очаровательным смешком.

— Хихихихи… Кхм. Впрочем, в самом деле. Мне нравится, когда другие пони улыбаются, как Бон-Бон, например. Ты думаешь, то, что только что случилось, озарило ей день? Ну уж нет, это озарило ей всю неделю! Хотела бы я только, чтоб у меня такое лучше получалось.

— Ты даже не представляешь, как счастлива я это слышать.

— Что слышать?

— Что ты знаешь, что готова стать лучше, — сказала я. — Что ты осознаешь свои дары и что ты собираешься их преумножить еще больше. Потому что именно это делает нас с тобой похожими. Мы обе пытаемся стать пони лучше, чем мы есть, даже если кажется, что у одной из нас все и так идеально. И я должна признать, Пинки, я завидую тебе уже очень давно.

— Завидуешь?

Я медленно кивнула. Тихо перебирая струны, я заговорила не спеша:

— Тому, как ты способна жить в настоящем, без видимого беспокойства о бедах и страхах окружающего мира. Тому, как ты способна улыбаться и радоваться, когда все остальные вокруг тебя не желают ничего, кроме плача. Тому, как ты иногда можешь быть раздражающей и не подозревать об этом, так, что когда другие пони вспоминают момент первой встречи с тобой… они оказываются неспособны не делать то, что ты от них хотела с самого начала. Не могут не улыбаться. Потому что это то, чем ты стала, Пинки Пай. Ты — улыбка, что не угасает. Нечто, что куда выше преходящего выражения лица. Нечто бессмертное, нечто, что не ограничено рамками ни прошлого, ни настоящего; нечто, что с превеликой радостью желала бы освоить я сама… ибо однажды я сама могу оказаться не более чем только идеей. И если я хочу найти способ с этим жить, я хочу жить счастливо, с улыбкой, а не с плачем.

Пинки Пай разглядывала меня долго и тщательно. Уголки ее губ приподнялись слегка.

— Я на тебя смотрю, и что-то мне не кажется, что я понимаю хоть слово, что идет тут из твоего рта. И все равно я хочу улыбаться и больше ничего. Помогает как-то делу?

Я медленно кивнула.

— Помогает. И после долгих пятнадцати месяцев попыток разгадать одну из самых больших загадок жизни, мне кажется, здоровенный кусок моего разума (и сердца тоже) может наконец-то расслабиться и посмеяться.

— Хихихихи. Музыканты вроде тебя всегда знают, как с блеском провернуть дело, а? — она проскакала, подпрыгивая, мимо меня, весело произнося: — Не прерывайте своей лирической игры разума, мадам Мята. Однажды вам под ноги будут бросать цветы.

Я улыбнулась ей вслед, когда она упрыгала прочь в направлении центра городка подобно ярко-розовому мячику. Я вздохнула дольше и сочнее, чем когда-либо вообще в своей жизни.

— Я не понимаю.

— Ыыннх!

— Хннннххх!

— Хккк… Ха! — Эпплджек рванула копыто через пень.

— Аааа! — Рейнбоу Дэш отбросило на газон в понивилльском парке. Сложив ноги, как перевернутый на спину голубой таракан, она простонала кристально чистому вечернему небу. — Чтоб тебя! Только не снова!

— Думаю, пора б нам уже оторваться от перетягивания копыт, а, сахарок? — откинулась назад со вздохом Эпплджек. — У меня локоть начал малость чесаться.

— Не-а! — Рейнбоу Дэш разогнулась, поднимаясь с земли, и свирепо уставилась поверх пня на Эпплджек. — Я так просто не сдаюсь!

— Ну в самом деле, ЭрДи! — простонала Эпплджек. — Эт долбаное Гала закончилось уже давно и все тут! Нет больш билетов, нечего и драться! Мож, оставим позади уже эту темную главу наших жизней?!

— Закуси язык! Мы с этим разберемся до конца! — ухмыляясь, Рейнбоу в который раз грохнула на пень переднее копыто. — На тысяче триста тридцать седьмой попытке я тебя, наконец, уделаю!

— Ухх… — Эпплджек зажала ее копыто в своем. — Ладно.

Прежде чем пара смогла начать, внезапно вприпрыжку объявилась Пинки Пай.

— Эй! Что творите, ребята? Упражняетесь в счете?

Рейнбоу Дэш прорычала:

— Я только было приготовилась вытереть все окрестности этой самодовольной ухмылкой на веснушчатой морде одной фермерской кобылки…

— Ничего особенного, — улыбнулась Эпплджек Пинки. — А шо у тебя на уме, сахарок?

— Я вот подумала, Эйджей. Я вот только что наметила неплохой клочок земли к югу от Бутика Карусель. Как думаешь, можешь меня научить, как построить себе дом?

— Ну, это здорово, Пинки. Но прям щас я занята преподанием урока Эрди, который она не… — зеленые глаза Эпплджек выкатились в шоке. Она поправила поля шляпы и сощурилась на Пинки Пай. — Не мож повторить, шо сказала, а?

— Ты хочешь построить дом? — спросила Рейнбоу Дэш с не менее диким выражением лица.

— Отожечки!

— И для чего, радость наша?

— Ну… — Пинки Пай набрала много, много воздуха в грудь. Речь, что она произнесла следом, звучала со скоростью шестиствольного пулемета: — Мне тут внезапно подумалось когда я мыла Гамми в ванной губкой что единственная причина по которой я в Понивилле в том что мои родители выкинули меня со своей фермы в приступе гнева и с тех пор я только и делала что беззаботно пожинала плоды своего существования заставляя всех пони вокруг улыбаться и если я не подберу слюни и не начну жить как настоящая взрослая то уже скоро будет слишком поздно и я пойму что значит быть грустноглазой одинокой фоновой пони которой больше нечем заняться кроме как сидеть на крупе и философствовать!

Погнутый стебелек пшеницы выпал из разинутого рта Эпплджек. Рейнбоу Дэш также несла на своем лице печать полного непонимания. И только пока легкий ветерок не тронул их гривы, все три пони не осознали, что что-то не так.

— А… Что?.. — покрутила головой из стороны в сторону Эпплджек.

— Кажется, только что прекратилась музыка, — сказала Рейнбоу Дэш.

Три кобылы посмотрели в мою сторону.

Я, сидя под деревом, старательно пыталась подцепить копытами лиру, которую я мгновенье назад выронила.

— Кхм. Эм… Виновата. Ехехех… Пожалуйста, продолжайте, — я возобновила свою роль случайного менестреля, вновь заполняя воздух нежными струнными аккордами.

Эпплджек пожала плечами, по-прежнему держа в своем копыте переднюю ногу Рейнбоу Дэш.

— Ну, уххх… — она нервно улыбнулась Пинки Пай. — Кажись, эт весьма большой шаг ты себе наметила, Пинки. Даж не рискну прикинуться, шо могу тебя судить по части принятия решений. Но все равно более чем с удовольствием помогу те с постройкой бревенчатой хижины. Если ты, конеш, именно этого хочешь.

— На самом деле, вот чего я действительно сейчас хочу, так это фисташек с черникой, — сказала, облизнув губы, Пинки Пай и бросила долгий взгляд в сторону заката. — Хмммм.

После паузы, она моргнула и прочистила горло:

— И бревенчатую хижину. Ее тоже. Я думаю, пришла пора мне жить самостоятельно.

— Ну, шо, круто! Когда хошь начать планирование?

— В любое время, когда захочешь мне помочь, Эйджей!

— Меня устраивает! Только погоди секунду! — лицо Эпплджек напряглось и она грохнула копытом по пню.

— Ааааа! — Рейнбоу Дэш в очередной раз полетела на траву.

— Вот теперь я готова! — крякнув, Эпплджек поднялась на ноги. — Иииха! Пора сгонять за режущим инструментом!

— Оки доки локи! — Пинки Пай с радостью повела ее за собой, скача по-девчачьи вприпрыжку. Улыбающаяся Эпплджек не отставала от нее ни на шаг.

— Эй! Нечестно! — проворчала Рейнбоу Дэш и кинулась за ними следом. — Ты слишком легко отделалась, Эйджей! На тысяче триста тридцать восьмой попытке я тебя, наконец, уделаю!

— Ооооо, и почему бы и тебе уже не сунуть это все куда подальше?!

— Сама себе сунь! Мы с этим разберемся раз и навсегда!

Я проводила их долгим взглядом, играя на лире несколько тянущихся нот. Мои глаза зацепились за прыгучую фигуру Пинки Пай и я покачала головой в удивлении.

— Столь типично, что она атипична, — я сделала глубокий вдох. Положив лиру, я протянула копыто в седельную сумку и достала оттуда древний коричневый фолиант. Прислонившись комфортно к стволу дерева, я открыла книгу, являя своему взору светящиеся буквы, сияющие ярким голубым светом в восхитительно темной и прохладной тени дерева. — Итак, мистер Кометхуф. Давай посмотрим, есть ли у тебя что-нибудь менее абсурдное, что ты можешь мне поведать…

XI — Неспетый

Пятое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Эти дни зовутся Эпохой Теней, временами великой тьмы и дурных предчувствий. Сарозийцы, ночные стражи и все прочие пони ночной крови: все они смотрят на великую белую обитель Луны и скорбят в ее божественном отсутствии. Они ждут, когда она выйдет из своего укрытия и явится ночным пони, дабы поведать им, над чем же в действительности она медитировала прошедшее десятилетие. Мои братья и сестры знают значение благочестивости, но при этом я боюсь: они позабыли значение радости.

В нынешние ночи веет холодный ветер. Тогда как многие в моем семействе склонны звать сие явление меланхолическим, я же нахожу это чувство в целом только возбуждающим. Быть может, моя смешанная кровь тому виной, но я ошеломлен величайшим предвкушением. Мне чудится, что мы будто бы стоим на краю величайших открытий и озарений. Я чувствую это своими костями; я чувствую это своим рогом. В этом мире с конца Дискордианской Эры не было ничего, кроме науки и обыденности. Даже достижения Старсвирла Бородатого, несмотря на всю их практическую пользу, только лишь наполнили эквестрийскую жизнь простотой, заместо волшебства.

Мы в этой жизни заслуживаем большего. Под этим небом существует нечто большее, чем только лишь грязь и кровь. Есть истина, что стоит выше простейших элементов нашего поверхностного существования. Есть нечто, что не может просто так оказаться под лучами божественного сияния Селестии, что должно быть для того извлечено из затененных ниш Творения. И я подозреваю, что Наше Высочество Луна, вечно бдящая Богиня Теней, стоит у начала тропы подобного подвига.

Для чего же еще она призвала меня, ведущего ученого Вайнпегского Университета в области древнего мистицизма, чтобы я явился к ней на беспрецедентную встречу, секретную в своей важности? В этом приглашении кроется нечто большее: едва ли царственный аликорн желает организовать мне один единственный прием. В конце концов, мне было предложено поселиться в Полуночном Квартале Верхнего Кантерлота. Чего может Ее Высочество желать от меня? Как мой дар интеллекта может послужить Принцессе в ее дни одиночества и затворничества?

Я могу только лишь гадать о серьезности ситуации. Чего же такого она обнаружила, что потребовало моего внезапного и, возможно, долгосрочного переселения? Я более чем рад подчиниться, безусловно, особенно с тех пор как мне дозволено было переехать в Кантерлот в любящей компании, вместо аскетичного одиночества.

Я никак не могу избавиться от ощущения, что этот мир готов вот-вот измениться. Воистину, я с радостью приму эту новую главу моей жизни, когда на горизонте разгорается рассвет новой эпохи.

Эти дни зовутся Эпохой Теней, и если это так, то тень эта прекрасна, и несет она очищение душам. Я не могу представить себе иной эпохи, которой единорог мог бы быть достаточно благословлен стать свидетелем. Сейчас, более чем когда-либо прежде, я радуюсь тому, что живу.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Семнадцатое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Я искренне приношу извинения за поэтическую неясность моей первой записи в этом дневнике. Я обладаю научными степенями в более чем пяти областях магических наук; я более чем способен вести лаконичную и строгую хронику своих переживаний. Тем не менее, меня призвала сама Принцесса Луна. Подобное нельзя назвать чем-то, что случается с каждым пони, вне зависимости от титула или звания. Полагаю, что даже в мои годы я могу позволить воодушевлению ошеломить меня. А посему, полагаю, не помешает некоторое объяснение.

Я получил в свое владение этот дневник от моего двоюродного брата Кресцент Шайна, и с ним он передал мне сообщение. Когда вам доставляет письмо Капитан Королевской Ночной Стражи, имеющий ли с вами родство по крови или нет, следует обратить на оное письмо серьезное внимание. Как оказалось, Принцесса Луна прервала свое молчание впервые за почти десять лет, и ее первым публичным деянием был запрос моих услуг в роли ученого и исследователя.

Новость эта лишила меня дара речи, по меньшей мере. Кресцент Шайн только лишь посмеялся над моей безмолвной реакцией на доставленный им пакет. Сколько мы уже знаем друг друга, он всегда считал своим долгом дразнить меня добродушно за путь интеллектуала, что я избрал в своей жизни. В глубине души я знаю, что он гордится мной так же, как горжусь им я, особенно сейчас, когда пришло мое время послужить Богине Ночи, как служил он все эти многие годы. Я могу только лишь надеяться, что не подведу наследие, заложенное им в рядах Ночной Стражи во имя принесения Луне славы и уважения, которых она поистине заслуживает.

Кресцент, судя по всему, оказался первым за целое десятилетие не-аликорном, что поговорил с Луной лицом к лицу. Естественно, я спросил его насчет деталей душевного состояния Лунной Богини, о которых он мог бы мне поведать. Была ли она, как все пони подозревали, душой, ожесточенной одиночеством и меланхолией? Или была она полна энергии и возбуждения, воодушевлена озарением, которого достойна только бессмертная пони? Что могло заставить ее просить помощи ученого-единорога, одаренного в области древнего мистицизма и теории музыки?

Естественно, Кресцент воздержался от предоставления мне каких-либо деталей. Его верность Луне священна. Он хранит ее чувства с безмолвной твердостью. Он сказал мне, впрочем, что Луна ознакомилась со множеством записей, что я вел в прошлом, пока упорно трудился над своими предыдущими проектами. Тот факт, что Ее Величество на самом деле прочитала мои скромные работы, одновременно поразил меня и возбудил. Прежде чем я успел сколь-либо вникнуть в услышанное, Кресцент объявил мне, что Ее Величество также пожелала, чтобы я вел записи моих текущих переживаний, теперь, когда я готов войти в новую область исследований.

Ни за что на свете я не мог бы отказать ей в подобной просьбе. Одна только мысль о том, что эти слова, которые я пишу в данный момент, будут служить непосредственными комментариями исследований Ее Величества, которым отныне предан и я сам, наполняют меня неизмеримым экстазом. Всю свою жизнь я изучал историю; я никогда и не задумывался, что могу однажды стать ее частью. Одно дело получить приглашение в высочайшее присутствие бессмертной Принцессы Луны. И совершенно другое — позволить ей дать мне шанс обрести литературное бессмертие.

И посему я пишу об этой новой главе моей жизни и о вещах, что мне еще предстоит открыть. Без боязни я могу заявить, что ожидал шанса испытать нечто столь возвышенное все свое существование, и я в точности знаю, что я буду делать, когда оный момент ко мне придет.

Я сделал немало записей в прошлом, и все они были дотошны и скучны. В кои-то веки у меня появилась возможность написать нечто важное, нечто, что пройдет сквозь века. Я не могу представить себе лучшей возможности посвятить что-нибудь тебе, ибо твоя ценность для меня превышает даже это, даже апогей моей жизни.

Посему я, Алебастр Кометхуф, пишу эти записи для тебя, Пенумбра, любовь моей жизни, моя неугасимая звезда, дыхание моего вечера. Это ты сделала все это возможным, и никто другой. Ты, кто стояла терпеливо плечом к плечу со мной год за годом. Ты, кто дала этому ученому шанс иметь чувства, когда все остальное в его жизни было всегда только лишь притворством и наукой.

Я пишу эти записи для тебя, дражайшая Пенни, чтобы ты, более чем какая-либо другая душа в Эквестрии, знала, что произошло в это время и что этот век значит для наследия нашего королевства, и как события этих дней вымостят нам дорогу в новую чудесную эпоху просвещения. Я чувствую, что эта грядущая эра обогатит нас, но она никогда не изменит нашу сущность, ибо единственная вещь, что более постоянна, чем воля бессмертного аликорна — это суть материя нашей любви.

Читай эти слова, Пенни, и знай, что все это благодаря тебе и ради тебя. Пусть будут они пищей для твоего ума и поэзией для твоей души.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцатое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Поездка на воздушной повозке из Вайнпега в Кантерлот заняла шесть часов. Полет без тебя, Пенумбра, казался мне вечностью.

Я прибыл к внешним стенам Кантерлота три часа назад. Я почти что лишен последних сил, так что написание этого дается мне тяжело, но я слишком уж возбужден, чтобы ложиться прямо сейчас спать. Кантерлот заслуживает своего звания стольного града Эквестрии. Эта магическая твердыня населена самыми светлыми и творческими умами со всей нашей страны. Каждая улица полнится музыкой, картинами, поэзией и цветом. Факелы пылают даже в солнечном свете. Я знаю, ибо я видел их собственными глазами.

Не волнуйся, Пенни. Я хорошо укутал себя и единственное, что пообгорело у меня на пути в мою новую квартиру — так это сумка с битами: за слишком уж частое допытывание направлений у встречного уличного народа. К счастью, прежде чем я окончательно заблудился (или обанкротился), меня отыскал Кресцент Шайн. Я не ожидал, что он будет летать по городу в дневное время. По-видимому, дела в Кантерлоте не ведают сна, и то же самое можно сказать о королевском Страже-сарозийце. Ты сама всегда говорила, что по ночам он смотрится волшебно, когда летает в небе во главе своих элитных эскадрилий. Когда же его теневая броня посверкивает в солнечном свете, Кресцент определенно нагоняет страх. Многие пони вокруг нас попрятались при виде его светящихся янтарных глаз, смотрящих из-под ониксового шлема. Оба мы от души рассмеялись, и после кратких объятий он отвел меня в Полуночный Квартал и протянул мне расписание моей первой встречи с Луной.

Ты ни за что не поверишь, сколь просторен наш новый дом, Пенни. Он положительно заставляет нашу квартиру в Вайнпеге казаться мне жалким карликом. На окна навешаны толстые ставни, что защищают меня в дневное время, и при этом они свободно откроются для тебя, пока меня не будет дома. Кухня обставлена с королевским размахом и я уже предвкушаю пиры, что мы с тобой сможем закатить для наших новых соседей. Они весьма общительные пони, жители нашего дома, и большинство из них такие же сарозийцы. Я всегда хотел, чтоб тебе выпала возможность больше общаться с представителями моего народа. Хочешь верь, хочешь нет, но великое множество из них не ведет ночной образ жизни. Я просто в восторге от мысли, что ты сможешь найти здесь, в Кантерлоте, себе новых друзей.

Я бы написал больше, если бы мне было о чем написать. Я только лишь одним глазком глянул на цветисто украшенные бульвары и кривые улочки Полуночного Квартала, но эта поездка ужасно утомила меня. Надеюсь, что ты совсем вскоре прибудешь сюда, пусть даже это значит, что придется бросить все наши вещи в Вайнпеге. Но ты, безусловно, знаешь, что я никогда тебя не попрошу о подобном. Неделя — ужасно долгий срок ожидания своей жены. Я в последний раз вчитываюсь в приглашение Луны. Она желает, чтобы я принес с собой свои старые записи, которые вел, занимаясь исследованиями протоэквестрийских симфоний Долины Снов. Я даже не могу прикинуться, что в состоянии представить, чего она желает извлечь из той главы моей ученой карьеры. Она по-прежнему не подала мне ни единого даже намека на то, что в действительности мы будем изучать. На данный момент, у меня нет даже заголовка, который я мог бы написать на обложке книги, где сейчас делаю заметки. Я не знаю, должен ли я чувствовать растерянность или возбуждение. Я думаю, я лучше остановлюсь просто на «усталости» и займусь тем, чего не делал уже годами: сном после захода солнца.

Я скучаю по тебе отчаянно. Нет никакой радости стоять на краю открытия, когда стоишь там совершенно один.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать второе апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Наконец-то. Официальное приглашение гласит, что завтра я должен буду пойти на встречу с Ее Величеством. Я был так занят ожиданием тебя, что позабыл, сколь я ожидаю также и встречи с Принцессой Луной. Не пойми меня неправильно, Пенумбра. Ты для меня не отвлечение, а, скорее, защита. Одно только знание, что ты совсем скоро присоединишься ко мне в моем новом доме, несет мне благословение, заряжает мое тело и разум энергией таким образом, что я ощущаю, будто и сам стал аликорном, неспособным на смерть и разложение.

Я возложил на себя задачу прочесать Королевские Архивы, чтобы подготовиться к исследовательским работам с Принцессой Луной. И что важнее, мне показалось, что мне следует посетить городскую библиотеку в дневное время. Я пишу это не для того, чтобы обеспокоить тебя, Пенни, но скорее для того, чтобы дать тебе знать, что я более чем в состоянии приспособиться к образу жизни Кантерлота. Хоть мы с тобой и будем жить в Полуночном Квартале, я совсем не желаю более принуждать тебя к ночной жизни. В конце концов, любовь моя, ты все эти многие годы старалась ради меня жить под луной. Но теперь мы входим в новую главу наших жизней, и я ни в коей мере не могу желать тебе продолжения подобной пытки. Я знаю, ты скажешь мне, что я чересчур скромен или мелодраматичен, но я ничего не могу с собой поделать. Пони Кантерлота, точнее, большинство из них, те, что наполняют этот город такой энергией и жизнью, живут при дневном свете, как и ты… как и ты была рождена жить. Пришло, наконец, время изменить нашу жизнь так, чтобы тебе отныне было комфортнее. Тебе более нет нужды ничем жертвовать, моя любовь, хотя я всегда буду ценить ту решимость, с которой ты прошла тернистый путь помощи моему продвижению по карьере.

Как выяснилось, посещение библиотеки в дневное время и близко не было столь мучительно, как могло бы тебе показаться. Мой плащ лунного шелка сослужил мне здесь столь же верную службу, сколь служил он и в Вайнпеге. На самом деле, на всем протяжении территорий Королевских Архивов хватает мест, дающих весьма щедрую тень. Такое ощущение, что Кантерлот давно приспособил все свои заведения и публичные места для удобства сарозийцев. Принцесса Луна, в конце концов, жила здесь со своей сестрой на протяжении последних четырех тысяч лет. Во многом здесь, в отдаленных уголках столицы Эквестрии, как будто пророс маленький кусочек Вайнпега.

Это, тем не менее, не мешает некоторым горожанам бросать на меня любопытные взгляды. На каждой улице, в каждом здании, где я побывал, горожане останавливались, чтобы посмотреть на меня, и некоторые даже заговаривали со мной. Едва ли я воспринимал их обращения с раздражением. На самом деле, меня во многом позабавило их любопытство. Представляю, ведь сарозиец без крыльев — редкое зрелище. Я, конечно же, не показывал им свой рог, боясь заработать ожоги. Я на себя взял смелость выдумать историю, которую рассказал пару раз, о том, что я служил в рядах стражей Кресцент Шайна, за что награжден был только лишь тем, что мои кожистые крылья зажевала мантикора. Да, дорогая, я знаю, что ты не одобришь подобное жеребячество. Хотел бы я, чтобы существовал способ получше поделиться с тобой тем, сколь счастлив я жить в этом городе, населенном полных жизни пони, жаждущих узнать новое и всегда готовых общаться.

Едва оказавшись в библиотеке, я провел в ней несколько часов кряду. Несмотря на отчетливое понимание того, что на следующий день я буду говорить лицом к лицу с самой Принцессой Луной, я смог идеально сосредоточиться на исследовании. Я в особенном состоянии, Пенни: сознание мое находится в абсолютной ясности, что не озаряла своим присутствием меня уже многие годы. Мои уши и глаза широко раскрыты, готовые узнать, для чего я здесь и что я могу дать Ее Величеству.

Меня посещает мысль: наверняка это ведь то самое, что ты чувствовала, когда тебя распределили в ботаническое научное подразделение Вайнпегского Университета в год нашей встречи? О, и кстати говоря, у меня для тебя будет сюрприз, когда ты приедешь сюда через несколько дней. Даже сейчас, если передо мной поставить выбор, чего я желаю испытать больше всего — услышать божественный голос Принцессы Луны или увидеть твое пречистое лицо — думаю, я выберу то, к чему смогу нежно прижаться в ночи. Как думаешь, крылья Ее Величества остры на ощупь?

Я шучу, Пенумбра. Прости мне мое шутовство и поверь в мою искренность, ведь я жду с нетерпением твоего прибытия, чтобы поделиться с тобой радостями завтрашнего дня.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать третье апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Что ж, моя дорогая Пенумбра, это произошло. Я встретился с Принцессой Луной и… я не совсем понимаю, что об этом могу написать.

Встреча, разумеется, была назначена на ночь. Она только что подняла луну, к тому моменту, как Кресцент Шайн появился на балконе моей новой квартиры в компании двух других стражей. Вместе они принесли меня к порогу покоев Принцессы Луны, что было для меня абсолютным сюрпризом. Я думал, что буду беседовать с Луной в ее тронном зале. Очевидно, не в этом случае, и меня никто не подумал предупредить. Пожалуй, это подходящий момент, чтобы вновь подчеркнуть ту меткость, с которой я написал одну ехидную фразу в предыдущей записи.

Я стоял под дверями покоев Принцессы Луны на отчаянно дрожащих ногах. Я ожидал, что проведу целую ночь в исследовании и изучении, а потому прихватил с собой плащ лунного шелка, рассчитывая, что вернусь назад с рассветом. Само собой, плащ только преумножил нервный пот, которым я обливался.

Наконец, двери в комнату отворились. Без единого слова от нее или стражи, выставленной в коридоре, я сделал храбрый шаг внутрь. Я увидел ее сидящей у окна, смотрящей на озаренные звездным светом крыши Лунного Квартала Кантерлота и тех, что лежали за ним. Вид ее наполнил мою душу заглушающим все чувства ощущением. Я не уверен, что вообще существуют достаточно красноречивые слова, способные описать его.

Ты сама встречалась с Принцессой Селестией, Пенумбра. Кажется, я припоминаю, что ты описала это переживание как «рождение заново». Но это не совсем то, что ощутил я, увидев Луну. Вместо этого, я почувствовал, будто какая-то часть меня умирает. Я пишу это не для того, чтобы нагнать мрачности или мелодрамы. Я только лишь пытаюсь передать то, что я ощутил себя невероятно мелким, незначительным и, одновременно, особенным. Я находился в присутствии бессмертной и часть меня, казалось, иссушалась в прах от одного взгляда на нее, ибо я вдруг осознал, сколь мал и драгоценен я в этом мире.

Я не сказал ничего. Я ожидал, пока не заговорит она. Она молчала. Тишина заполнила комнату. Это неловкое молчание заняло собой минуты. Эти минуты, затем, обратились в час… два часа. Я задался вопросом: не сделал ли я что-то не так, не являюсь ли я причиной столь ужасающей тишины? И все же, я не смог набраться храбрости чтобы сказать хоть слово, ибо боялся, что тишина была чем-то неприкосновенным неспроста, пусть даже если я и не знал ей причины.

Мои ноги начали неметь, и я не знал, сколько еще смогу вежливо простоять в ее присутствии. Все это время она только лишь сидела на месте, глядя в ночное небо, как будто была частью самого космоса. В страхе потерять сознание, я осмелился сесть у дальней стены комнаты. По-прежнему она не сказала ни слова. В вежливом молчании, я просмотрел свои вещи, освежая себе память записями, которые делал при изучении протоэквестрийских симфоний, на случай, если она затеет опрос моих научных знаний. Но она так этого и не сделала.

Мои глаза блуждали по ее покоям. Мне показалось, здесь мое место: среди стен, на которых развешаны практически все известные из долгой музыкальной истории Эквестрии инструменты. Среди них были даже некоторые предметы, которых я никогда прежде не видел, и ты, Пенни, среди всех пони, должна представлять, что знания мои весьма обширны. Я видел духовые инструменты, вырезанные из древесины давно вымерших деревьев. Я видел барабаны, сработанные из материалов, что были не моложе самого Творения. На многих струнных инструментах скопились за многие века слои пыли, так что я почувствовал себя камешком, лежащим уныло на дне какого-то неизмеримо глубокого колодца.

Затем мое внимание привлек к себе центр комнаты. Там, на пьедестале, стоял объект мистической важности. Сверкающие эманации черного света исходили с полированной поверхности инструмента и его бледных, как поверхность луны, струн. Кажется, единственная причина, по которой я не увидел его сразу же, как вошел в комнату, заключается в том, что блистательный образ Луны утопил в себе мое внимание ко всем прочим деталям.

Меня озарило, и я дрожаще вдохнул в миг понимания, что смотрел я ни на что иное, как на сам Вестник Ночи. То, что говорят легенды о его судьбе — это ложь, Пенумбра. Я видел священный инструмент собственными глазами. Он, в отличие от того, что говорят пони, не был уничтожен во время войны с драконами многие века тому назад. Он не только существует, но и находится в идеальном состоянии, по-прежнему пропитанный магическими энергиями. И более того, Принцесса Луна владеет им.

Именно потому она призвала меня в Кантерлот? Потому ли, что она обнаружила Вестник Ночи, каким-то образом извлекла его из осадочных отложений давно ушедших лет древней Эквестрии? Или сестры-аликорны владели им все это время? Если так, почему они прятали истину от нас?

Принцесса Луна так ничего и не сказала в ту ночь. В некотором роде, ей и не было нужды что-либо говорить. Приведя меня сюда, чтобы я увидел Вестник Ночи, она смогла потрясти мою душу до основания. Это меняет очень многое. Это означает, что мы, современные эквестрийцы, вполне можем стоять в одном шаге от того, чтобы услышать собственными смертными ушами песни, принесенные нам хором Творения.

Я чуть было не нарушил тишину прямо в то самое мгновенье, только лишь для того, чтобы спросить ее, что это значит. Но этого так и не произошло. Она повернула голову, как оживающая статуя, и наклонила свой рог в сторону выхода из покоев. Сию же секунду отворились двери, в первый раз за многие часы. Кресцент Шайн и два других стража вошли внутрь и, не говоря ни слова, проводили меня домой.

Едва меня доставили в Полуночный Квартал, я получил письмо. Очевидно, я должен буду посетить Луну еще раз на следующий день, всего за день до того, как приедешь ты. Чего мне ожидать? В чем смысл этой столь любопытной тишины? Я невероятно растерян и при этом я в подлинном восторге. Я наблюдал собственными глазами инструмент Творения, Пенумбра. Я стоял в присутствии чего-то, что когда-то было чистой энергией, бесформенным напевом, что аккомпанировал собой восход всякого света, когда сам Вселенский Матриарх ходил по этой земле.

У меня, быть может, и нет ответов, но у меня определенно есть цель. Я должен исполнить свои обязанности, хотя бы только лишь для того, чтобы получить возможность узреть подобное величие вновь, вне зависимости от глубины, на которой оно сокрыто.

Твой, верен всегда,

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать четвертое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

И вновь я был призван в покои Принцессы. Вновь мне пришлось войти в них совершенно самостоятельно. И так же, как и в прошлую ночь, Принцесса Луна сидела у края балкона, глядя в окно, давая мне время изучить Вестник Ночи вблизи. Я стоял у него, я ходил вокруг него кругами, внимательно вглядываясь. Какое бы ужасное искушение я ни чувствовал, я не мог заставить себя коснуться темного инструмента.

И только когда она, наконец, заговорила со мной, я осознал, что прошло около часа тишины с тех пор, как я прибыл сюда. Слышать голос Богини Теней в одной комнате со мной казалось сродни переживанию взрыва божественной мощи. Я чувствовал, как каждая частичка моего существа горит и замерзает одновременно, так, что я не мог делать ничего, кроме как стоять, застыв на месте, и впитывать каждое рокочущее слово, что она произносила. Только аликорн, такой, как Принцесса Луна, способен говорить шепотом и при этом сотрясать мир громом. Между каждым вдохом у меня не было никаких причин сомневаться в ее власти, в ее праведной мощи и в ее связи со всем, что сложно, великолепно и вечно.

Когда она заговорила со мной, она заговорила не о Вестнике Ночи. Не о теме мистического исследования. Речь даже не зашла о протоэквестрийских симфониях. Она спросила меня, как я смог прожить всю свою жизнь как сарозиец-единорог. И, конечно же, я ответил ей, Пенумбра.

Я объяснил ей, что это значит — расти единственным бескрылым сарозийцем в деревне. Я объяснил ей грубо и приблизительно особенности генетики, из-за которых только один из пяти тысяч единорогов рождается таким, как я. Я опустил детали по поводу насмешек и издевательств, что сыпались на меня в детстве от других жеребят, которые высмеивали мою белую шерсть альбиноса, вертикальные зрачки и широкие уши. Все эти вещи, к которым я успел привыкнуть, я объяснил ей нейтрально, будто бы позабыв сам и обнаружив необходимость самому себе разъяснить кем и чем я являлся в тот краткий промежуток времени. В конце концов, что нового я мог ей поведать? Безусловно, Богиня Ночи знала все, что можно знать о сарозийцах, равно как пегасах, так и редких лишенных крыльев представителей народа, потому как все мы еще давным-давно поклялись в верности ей и ее вечной воле.

Когда моя речь подошла к концу, Луна не улыбнулась, но и не нахмурилась. Она встала и подошла к Вестнику Ночи, на ходу давая краткое, но крайне удовлетворяющее объяснение. По-видимому, мое первое приглашение и последовавшая тишина, что поглотила нашу первую встречу, было испытанием. Она привела меня сюда, чтобы, оставив наедине с собой и Вестником Ночи, оценить мою реакцию. Факт того, что я не заговорил с ней, очевидно, оказался как раз тем, что было учтено в мою пользу. Она определила, что я не из тех пони, кто без оглядки поддается соблазну величия. Если перефразировать то, что на самом деле сказала мне Богиня Ночи, то я думал и действовал исключительно в рамках научных целей; я держу свои желания под превосходным контролем, раз я не прервал молчания и не попытался коснуться Вестника Ночи своими смертными копытами.

Я слушал все, что она хотела мне сказать, и чувствовал, что мне должно поддерживать то же тактичное молчание. Я кланялся, когда было необходимо, отвечал, только когда должно было. В конце, она сказала мне нечто, что окончательно выбило землю из-под копыт. Она собирала симфонию. Именно так, Пенни: наша любимая Принцесса Луна, владычица озаренного лунным светом неба, выходит из десятилетнего молчания, чтобы подарить Эквестрии песню ее неукротимого духа. И что еще поразительнее… она желает моей помощи в написании музыки.

Я, конечно, удержался от падения без сознания в присутствии Принцессы. Я выразил ей свой энтузиазм в настолько джентельпонской манере, насколько это было возможно. Она не дала мне никакой информации ни касательно природы симфонии, ни о количестве композиций. И более того, она, похоже, готова была пренебречь тем фактом, что я всего лишь ученый, подкованный в области истории и музыкальной теории. Не могла ли она пригласить королевского дирижера из филармонии Селестии? Не разумнее ли было бы заручиться помощью Мэрцарта или какого-нибудь другого известного на весь мир композитора? Увы, она желает моей помощи и моего вклада в это предприятие. Я не знаю, была ли в истории Кантерлота душа более везучая, Пенни, чем тот пони, кто был избран для записи единственного и неповторимого художественного подвига Принцессы Луны на бумагу, с помощью которой смертные смогут сохранить ее величие и наслаждаться им в грядущие тысячелетия.

Она, должно быть, понимала, сколь невыносимо я был захвачен энтузиазмом, а потому она отправила меня домой пораньше; по крайней мере, гораздо раньше, чем я был отпущен прошлой ночью. Единственной подсказкой, которую она мне дала насчет того, когда она ожидает моего возвращения, была: «После того, как ты устроишься со своей возлюбленной, Пенумброй». Она знает твое имя, Пенни, равно как она знает, сколь я почтен данной мне возможностью. Именно потому я верю, что все, чего я желал, обретает плоть. Я берусь за этот проект на долгое время, и сколь же я посвятил себя записи этой информации, столь же я не могу дождаться завтрашней встречи с тобой, чтобы рассказать тебе все лицом к лицу, чтобы держать тебя в объятьях и вновь познать, что это значит — смеяться и плакать одновременно.

С величайшей радостью и энтузиазмом,

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать пятое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

Я говорил, что у меня для тебя есть сюрприз. Это с легкостью вылетело у меня из головы, едва я увидел твое лицо, твою золотую шкурку, твои перламутрово-голубые глаза. Ты оставляешь за собой повсюду аромат жасмина, особенно в нашем новом доме. И теперь я знаю, что это поистине наш дом, ибо он пахнет тобой.

Я никак не могу перестать вспоминать, сколь очаровательно растерянной ты была, когда я практически вытащил тебя на балкон. Я сказал тебе закрыть глаза. Я измерял растущую ширину твоей улыбки, пока ты шла за мной, казалось бы, вечность. Сколь же велик этот балкон? Собирался ли я завести тебя через край? Определенно, я не отрастил крылья как у Кресцент Шайна за одну только ночь.

Затем, когда я сказал тебе открыть глаза, выражение твоего лица стоило каждого беспокойного сна, каждой мечты, что привели меня к этому моменту. Я ожидал вздоха восхищения; я не слишком-то ожидал слез, что пришли вместе с ним. Я надеюсь, что ты простила меня за то, что я высушил их носом в то же мгновенье, Пенни. Я всегда предпочитаю целовать сухие щеки вместо мокрых.

Готов поспорить, ты никогда не думала, что у тебя будет собственная теплица заместо университетской, в которую надо идти через полгорода. Я говорил серьезно, когда заявил, что частичка Вайнпега проросла по всему Кантерлоту, и это в равной степени относится и к нашему дому. Наши апартаменты — единственная квартира во всем Полуночном Квартале, чей балкон озаряется полуденным солнцем, и потому я специально, с оглядкой на тебя, выбрал ее. Теперь, вне зависимости от того, сколь долго я могу быть не дома, занимаясь своими исследованиями, у тебя всегда будет место, где ты сможешь выращивать свои цветы и заниматься исследованиями в ботанике. Я не рискну даже изобразить понимание свойств флоры, но мне нравится думать, что я отлично знаком с твоей улыбкой, которая чудесно расширилась прошлым вечером, когда ты прибыла и я показал тебе мой «сюрприз». Надеюсь, он озаряет каждую грань твоей жизни, как ты озаряешь каждую частичку меня.

Видеть тебя здесь — неизмеримая радость: чуять твой запах, видеть твои глаза, слышать твой смех. Я знаю, я писал это уже много раз, столь много, что почти что даже совсем отвлекся от темы, но присутствие тебя рядом практически заставляет меня забыть о происходящем здесь, в Кантерлоте. Я бы вообще даже не упомянул, что видел Вестник Ночи собственными глазами, если бы ты не спросила меня, как прошли первые встречи. Я знаю, я мог бы просто дать тебе прочитать эти записи, что я веду, но какой в этом смысл, если ты прямо здесь, рядом со мной? То, что я пишу здесь, это шанс сохранить столько наследия Луны, доверенного мне, сколько возможно. Все, что мы делаем и что мы привносим в славу Лунной Богини, не будет значить ничего, если мы не сохраним себя и то, что ценнее всего для нас самих.

Осталось еще очень много вещей, что необходимо распаковать. Я собираюсь попытаться убедить тебя отложить все это на ночь, чтобы я смог вновь провести ее со своей любимой женой. Месяцы и годы спустя, когда ты наконец прочитаешь эти записи, может быть, ты сможешь сказать мне, преуспел я или нет, и я с величайшей твердостью верю, что ответ будет «да».

Воистину. Жасмин. До чего чарующий аромат.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Тридцатое апреля, год 6233 Гармонической Эры,

С тяжелейшим сердцем я расстался с тобою сегодня вечером. После практически недели обустройства апартаментов и знакомства с соседями, пришло уже время вернуться к Принцессе Луне, чтобы приступить к эпическому подвигу, в котором Ее Величество разрешила мне принять участие. Я радуюсь мысли, что ты не до конца будешь одинока, пока я буду отсутствовать в течение следующей недели, Пенумбра. Тебя ожидают твои растения, коими ты украсишь теплицу. В твоем распоряжении целый город, полный подворий, садов, торговых кварталов и кафе, ожидающих изучения. И более того, в твоем распоряжении моя вечная любовь и уважение. Я надеюсь, что последнего достаточно для того, чтобы дарить тебе радость в течение моего отсутствия, хотя меня жутко искушает подозрение, что радость эту дарить будут все-таки торговые кварталы.

Полет с сарозийскими стражниками во дворец Принцессы Луны прошел незаметно. Интересно, я когда-нибудь привыкну к тому, сколь незначительна сама поездка по сравнению с пунктом назначения? Сегодня был первый мой раз, когда я прибыл в покои Принцессы Луны в дневное время. Когда я вошел, она сияла жизнью как никогда. Вся неподвижность и торжественность предыдущих двух визитов ушла без остатка, сменившись энергичностью в ее шаге, когда она носилась, как жеребенок-переросток, из одного угла своей комнаты в другой. По-видимому, она потратила время с нашей последней встречи на то, чтобы извлечь из Королевских Архивов половину хранящихся там книг на тему музыкальной теории и перенести их в свои покои. Мне пришлось обойти целый лабиринт из гор книг, прежде чем я нашел место, где можно устроиться.

Когда Ее Величество заговорила со мной, речь ее выходила короткими, обрывистыми всплесками фраз. Я понял, что ритуал представлений и притворств остался позади. Пришло время для дела, исследований, время для того, чтобы воплотить ту музыку, что зародилась в ее разуме и записать ее на бумагу.

Я не слишком понимал, как нам поступить с выбором способа записи. Это ведь должен быть шедевр Принцессы Луны, в конце концов, а не мой. От меня ожидалась лишь скромная роль ассистента. Минуты переходили, хромая, в часы, и я начал понимать, что самое большее, чем я могу помочь ей, это проявить терпение. Принцесса Луна распутывала перепутанные нити материи в своем сознании, и ей нужна была образованная душа, подобная мне, чтобы сплести их в прекрасный гобелен.

Безусловно, Пенни, ты слышала те кошмарные прозвища, коими жители нашей страны время от времени наделяют Ее Величество, особенно в последние девять лет Эпохи Теней. Меня бросает в дрожь от самой идеи об их написании, ибо они кажутся богохульными от одной только мысли о них. Луну звали «Помраченная головой». Ее поминали как «Принцессу-лунатика». Даже в Вайнпеге пони шутят, что она «Хранительница Космической Пыли» и что ее сердце и разум не на земле, как Эквестрия, а снаружи, и сама Луна, тем самым, подлинная «Кобыла на Луне». Все эти прозвища кажутся личным оскорблением мне самому. И это не только из-за сарозийского наследия. Мне кажется, будто большинство жителей Эквестрии не понимают ни Ее Величество, ни причины, кроющиеся за ее искусственным безумием и десятилетним добровольным отшельничеством.

Увидев ее вблизи, оказавшись с ней в одной комнате, я осознал, что она — нечто большее, чем только лишь Богиня Теней. Она — отражение всех нас, одиноких душ, что пытаются сиять в темном мире. В большой схеме мироустройства, мы все так же одиноки, как и она. Извлечение смысла из черноты вечной ночи является самой сутью безумия. Тысячи и тысячи лет служение этому необходимому безумию было самоотверженной задачей Принцессы Луны, и так сложилось, что последние ее усилия включают в себя извлечение напева из глубочайших, темнейших глубин Вселенной.

Я не знаю, какой цели будет служить эта симфония, и мне все равно. Если она помогает Принцессе Луне изгнать скопившиеся тени, сковывающие ее божественные мысли, то я рад ей в этом служить. В конце концов, она наша извечная Богиня Ночи — единственный сияющий маяк в непроглядной тьме. Невозможно обрести предназначение и смысл своей жизни, принижая себя до образа «Кобылы на Луне», ибо она кто угодно, но только не это. Она здесь. Она любит Эквестрию, и она готова привести нас в новую эпоху красоты.

Этой эпохе придется подождать еще несколько часов. После целого вечера работы мы смогли записать всего только несколько нот. Прямо сейчас она ушла поднимать луну, а я отдыхаю в гостевых покоях королевского дворца. Мне нужно обдумать то, что я узнал, но это непросто, когда все, что я делаю — это думаю о тебе.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Первое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Дражайшая Пенни, мы сотворили нечто.

Это очень короткая композиция, гармоничная и диссонантная одновременно. Вступление было полно убывающих переборов струн, так что часть меня задается вопросом: Принцесса Луна только лишь экспериментировала с нотами, которые я должен был для нее записывать?

Вскоре, впрочем, композиция была закончена, и я понял ту чудесную красоту, которая и предполагалась для нее. Мне разрешили взять со стены покоев арфу и я исполнил половину произведения на ней. Я был восхищен ее красотой, и я хотел поклоняться Ее Величеству еще больше за то, что она способна преобразовывать мир песней, таким же образом, как она преобразовывает его лунным светом.

И затем ее решает исполнить сама Луна. И для этого она расположила несколько темных кристаллов по комнате. Я узнал в них звуковые камни — фрагменты Гармонической Скалы, что была когда-то использована для возведения эквестрийских баррикад во время древней войны с Дискордом. Более того, Луна решила играть на Вестнике Ночи. Я и представить себе не мог, что мне повезет присутствовать при божественном инструменте во время игры на нем. Каждое касание струны звучало так, будто целые континенты воздвигались у самых оснований моих ушей. Я наслаждался звуком самой жизни.

Но потом, когда мелодия подошла к концу, я испытал нечто, о возможности чего я никогда и не подозревал. Я уже бывал ранее под действием зачарования, Пенумбра. Помнишь, когда у Доктора Хафтрота вышло из-под контроля заклинание трансмутации и поразило все научное крыло Вайнпегского Университета? На этот раз эффект многократно превзошел тот прошлый опыт, равно как по силе воздействия, так и по характеру.

Мне показалось, будто стены сужаются вокруг меня. И в то же время, даже малейшие пятнышки света в комнате многократно усилились. Звуковые камни мерцали так, будто были ярко пылающими кострами. Я боялся за свою безопасность. Мне казалось, сияние прожжет мою бледную сарозийскую плоть насквозь. Тем не менее, меня затопила собой парализующая паранойя настолько, что я никак не мог собраться с духом и броситься к другому концу комнаты, чтобы схватить свой плащ лунного шелка. Я никогда прежде не ощущал такой тревоги и никогда не был столь парализован страхом за всю свою жизнь. Вскоре, впрочем, меня привели обратно в теплый мир безопасных теней.

Только тогда я осознал, где я в точности нахожусь, и кто рядом со мной, утешает меня. Сама Принцесса Луна заключила меня в материнские объятья. В ее божественном присутствии вся зловещая магия ушла из моего существа. Я столь рад был освободиться от подобной паранойи, что едва ли обратил внимание на тот факт, что она спустилась столь низко, прикоснувшись ко мне. Я выразил ей свою благодарность, хоть найти голос мне было нелегко.

Она успокоила меня и заговорила вместо меня за нас двоих. Она сказала, что знала о магических свойствах мелодии, и что все композиции, которые мы будем записывать, обладают схожими характеристиками. Я спросил ее, почему, и она сказала, что симфония эта служит великой цели. Она пишет ее ради безопасности мира. Побочные эффекты ее неизбежны, но ей нужно узнать, положительно ли или отрицательно их воздействие на смертных этого мира.

Я начинаю понимать, зачем я здесь. У меня уже есть опыт с зачарованиями. Если бы она выбрала просто какого-то обычного эксперта в музыке из залов искусств Кантерлота, то этот эксперт и даже близко не оказался бы готов перенести эффект первой композиции, а также других, что возможно последуют. Я не просто ее ассистент на пути создания музыки. Я ее скромный подопытный.

Ты наверняка догадываешься, что произошло следом. Она спросила, не слишком ли я был раздавлен опытом, и не хотел бы я вовсе покинуть проект. Любезность Ее Величества не уступает ее силе. Я так ей и сказал. Я также сказал ей, что предан желанию помочь ей на всем пути создания этой симфонии. Целеустремленность моя не уступает ее.

Она приняла мой ответ, и впервые я увидел ее улыбку. Тогда она сказала мне, над чем именно мы работаем. Она назвала симфонию «Ноктюрн Небесных Твердей», и первая ее часть должна быть названа «Прелюдия к Теням».

Я не знаю, что произойдет на следующих стадиях нашего процесса открытия. Но я знаю одно. Я наконец-то получил название для этого фолианта, и посему такой заголовок он и должен отныне носить.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Третье мая, год 6233 Гармонической Эры,

Мы сконструировали вторую часть «Ноктюрна Небесных Твердей». Эта композиция куда живее, чем «Прелюдия к Теням». Темп ее восходящий, а посему я предложил обильное использование ударных для оркестровой версии, и с этим предложением Луна согласилась сию же секунду. Чувствуется некоторая срочность в этом проекте, выраженная Ее Величеством лично. Она будто бы желает записать эти мелодии так быстро, как это только возможно. Я бы не стал описывать ее мотивы как признаки нетерпеливости. Скорее, есть некая праведная решимость, что заставляет ее двигаться вперед, таща меня за собой с головокружительной скоростью. Я нахожу ее энтузиазм положительно заразительным, и мне кажется, будто я выкладываюсь без остатка только лишь для того, чтобы не отставать.

Новая композиция — самое воплощение подобного духа. Я раздумывал над тем, чтобы наречь ее самостоятельно, но Принцесса Луна заговорила раньше меня и тут же объявила название — «Закатное Болеро». Я не могу и представить более говорящего имени. Оно воплощает в себе то капризное чувство, что ощущают пони, спешащие достичь бесчисленных вещей, пока солнце не растаяло окончательно за западным горизонтом.

Когда Луна исполнила записанную мелодию на Вестнике Ночи, я ощутил, как сердце мое начинает биться быстрее и быстрее. Ты знаешь, Пенни, что обычно я достаточно сдержанный и неспортивный единорог. Но услышав эту музыку со струн древнего инструмента, я захотел носиться галопом по кругу и делать сальто назад. Подобные действия неподобающи и для юного жеребчика, не говоря уж о состоявшемся ученом, таком, как я. Я не могу сдержать смех от могучей волны беззаботной радости, поднимающейся из глубин моего тела. Я не знаю, займет ли «Закатное Болеро» пророческую роль в великой симфонии, что станет «Ноктюрном Небесных Твердей», но в одном я уверен точно: я рад как никогда, что участвую в этом проекте.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Четвертое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Я не спал уже около двенадцати часов. Да и как я могу спать? Ритм «Закатного Болеро» по-прежнему удерживает мой дух. Мне тяжело даже сидеть долго на одном месте. Как бы мне найти способ отдохнуть и поспать, наконец, днем, прежде чем меня позовут к Ее Величеству для работы над следующей композицией?

Нет. Сон ко мне не придет. Не сейчас. Не во время величайшего момента, полного открытий и магии. Мне нужно заняться чем-то, чтобы сосредоточиться, привести в порядок мысли.

Пожалуй, лучшего времени и не найти, чтобы рассказать о магии самой мелодии. Ты знаешь все, что можно об этом знать, Пенумбра. В конце концов, ты достаточно долго прожила со мной. Ты слышала каждую легенду о Творении, рассказанную и пересказанную до умопомрачения. И все равно, если этим записям суждено стать официальной статьей, посвященной «Ноктюрну Небесных Твердей», то мне необходимо собрать все свои наблюдения и открытия в диссертацию о силе мелодии, для того, чтобы у меня было достойное введение к тому моменту, когда я сведу эти записи в окончательную версию черновика статьи.

Говорят, мир начался с напева. Я всегда так считал, и после того, как оказался слушателем игры на Вестнике Ночи, я верю в это еще больше. Считается, что Вселенский Матриарх наткнулась на облако хаоса, плывущее в космосе. Это препятствие на ее пути было в ее глазах изъяном на незыблемом спокойствии вселенной. Непредсказуемость этого туманностного пятна в космосе подсказала ей, что есть возможность переформировать энергетические лейлинии облака хаоса так, чтобы отразить в нем порядок и предназначение. И потому она оставила свой отпечаток на облаке. Она сделала это с песней, давая рождение гармонии одной только могучей силой своего священного голоса.

Ибо, в конце концов, что может быть более гармонично, чем сама музыка? Шум — не более чем только лишь помеха на теле статичного пространства. Только когда с осмысленным предназначением возникают ритмы, двигаясь к порядку и гармонии тональностей, гром обращается перезвоном колокольчиков. Все мы сформированы музыкой, приведены ей в движение. В глотках смертных музыка становится одой всему, что было сотворено, во многом так же, как мы способны записывать и иллюстрировать все, что являет нам жизнь. В легких же богинь музыка становится чем-то неизменным, ложащимся в основы мира. Земля тверда, ибо композиция, что сотворила ее, нерушима.

Вселенский Матриарх сковала мир из хаоса напевом, но этого не было достаточно, чтобы сохранить Эквестрию навсегда. В конце концов, какую силу может нести песня, если существует возможность, что она более не будет петься?

А потому Матриарх сотворила Небесные Тверди. Тверди стали барьерами, необходимыми щитами против хаоса и холода Вселенной, что вечно окружают пузырек жизни, называемый Эквестрией. Тверди, впрочем, не могут существовать самостоятельно. Им нужны смотрители, вечные стражи, чье предназначение — вечность поддерживать рефрен.

И тогда Матриарх принесла величайшую жертву. Она разделила свою песнь на две отдельные части. И в то же время она разделила саму себя на две отдельные части. И тем самым она породила Принцессу Селестию и Принцессу Луну. Принцессе Селестии назначено было править Небесными Твердями Земли: солнечным светом и сезонами, что управляют циклами роста и жизни. Принцессе же Луне было назначено править Небесными Твердями Звезд[55] и защищать мир от внеземных сил.

Под сферами обеих Земных Небес и Звезд рождены были смертные, чтобы нести красоту и воздавать честь песням Материарха и двум ее святым дочерям. И когда труды ее подошли к концу, Вселенский Матриарх вернулась к звездным просторам, ибо дела ее в Эквестрии были завершены. Небесные Тверди выполняли свои задачи, равно как и две их хранительницы, и гармонии ее песни суждено быть под защитой на вечные времена.

После ухода Вселенского Матриарха, Селестия и Луна бдительно приглядывали за полями Эквестрии, напитанные энергией всемогущего напева, что не только сотворил их, но и дал им магическую силу. Очень редко им доводилось ломать печать их небесного рефрена. В конце концов, напев может быть разбит на меньшие части. Но не существует известного способа собрать меньшие части вновь воедино, по крайней мере, без почти невозможного возвращения Вселенского Матриарха для того, чтобы она дала нам новую музыку, которой можно перестраивать мир.

Когда монстры, порожденные хаосом, объединились между собой, чтобы нести разорение землям Эквестрии, сестры-аликорны разбили напев, для того, чтобы сотворить «Балладу Титанов». Их новый священный рефрен, что они создали вместе, сотворил Тартар, ставший вечной тюрьмой для самых свирепых и омерзительных чудовищ. Когда в этом измерении появился Дискорд и попытался разорвать в клочья Тверди, сестры вновь разобрали дар их матери, породив тем самым «Элементы Гармонии». Музыка преобразовалась в материальные ожерелья и эти особенные магические предметы были использованы для того, чтобы заключить Дискорда в камень.

Песнь Матриарха становилась хрупкой и истертой, и вот появилась необходимость направить энергию Творения в нечто постоянное, нечто, что возможно сохранить. Ибо если безвременная песнь будет разбита на слишком великое множество частей ради блага живущих, вся Эквестрия рискует раствориться в том же хаотическом тлене, что изначально обнаружила Матриарх, когда озарила своим божественным присутствием этот сокрытый туманностью участок космоса.

И тогда обе сестры-аликорна решили преобразовать напев в сам инструмент. Они сотворили сосуд, что будет вечность воплощать в себе мощь Творения, бритвенно-острый край, на котором вечно качается равновесие меж светом и тьмой. Этот сосуд позже назван будет Вестником Ночи, и он столь же внушает трепет глядящему на него, сколь и всегда был головокружительно великолепен в мечтах о нем.

Грубо говоря, Вестник Ночи — это струнный инструмент нормального размера. Он напоминает собой лиру, только больше размером, и наделен изяществом и красотой королевской арфы. Но он чересчур свят и чист, чтобы его можно было сравнить с любым обыденным рабочим инструментом музыканта. Когда вибрируют его струны, самая сущность слушателя как будто раскрывается и соединяется вновь. Стоять с ним в одной комнате сродни нахождению на краю небытия. Он, быть может, не столь могущественен, как изначальная песнь Матриарха, но сила его и эффект от его присутствия по-прежнему ошеломительны для любого смертного, включая меня.

Тот факт, что Вестник Ночи используется для привнесения «Ноктюрна Небесных Твердей» в реальность наполняет меня в равной степени трепетом и восторгом. Безусловно, Принцесса не собирается вновь разбивать песнь. Если бы такова была ее цель, то Селестия тогда бы тоже участвовала в проекте. В данной ситуации инструмент служит Луне только лишь средством передачи того, что возникло в ее голове, в нечто материальное. И осознав это, я чувствую, как меня наполняет невероятная эйфория.

Может ли так быть, что впервые за века рождается новая песня? Возможно ли это вообще для Стража Небесных Твердей Звезд? Неужели Луна внезапно стала могущественнее за последние девять с половиной лет?

Только время сможет ответить на эти вопросы. Боюсь, что для смертного, как, например, для меня, ответ этот лежит вне досягаемости. Посему я расскажу тебе только то, что я знаю, дражайшая Пенни, чтобы, когда все будет закончено, мы с тобой смогли бы поведать и другим пони. Когда придет время для Эквестрии услышать Ноктюрн, смертные пони, возможно, станут свидетелями и наших слов, и мы все станем единым небесным хором, сущностью, рожденной во тьме и одаренной достаточной мерой гармонии для того, чтобы придать новых сил Небесным Твердям.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Шестое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Принцесса Луна зовет ее «Маршем Приливов». Я зову ее одной из самых странных композиций, которую я когда-либо имел удовольствие слышать, не говоря уж о том, чтобы претворять ее пером по бумаге в реальность. Звучание ее на слух и вид ее на нотном листе ощущается во многом как «Закатное Болеро», только задом наперед и в замедленном темпе. Вполне ожидаемо было бы предположить, что звуки этой странной мелодии способны проклясть меня тем же беспокойством и паранойей, которыми наделила меня «Прелюдия к Теням». Но на деле все не так. Вместо этих темных эмоций меня наполняет величайшее чувство восхищения и восторга. Я чувствую, будто отправляюсь в путешествие, и «Ноктюрн Небесных Твердей» — это моя тропинка, ведущая в осиянные звездами просторы тайны.

Все это время я неотрывно смотрел на святой лик Принцессы Луны. В какой-то момент в процессе нашей научной работы я почувствовал необходимость оценить прогресс не только симфонии, но и ее самой. Выражение ее лица поменялось мало. Улыбка, которой одарила она меня днем ранее, ушла. Я задаюсь вопросом: сколько же деталей составляют собой целеустремленную холодность маски, которую она поддерживает ради быстрого завершения своей священной музыкальной обязанности? Ни единого слова не было сказано о Селестии или о том, поддерживает ли она или нет этот проект и ту роль, что играет Вестник Ночи в сотворении Ноктюрна из ничего.

Я практически возненавидел себя за то, что слишком углубился в подобные мысли. Две сестры-аликорна прожили бок о бок друг с другом многие тысячелетия, исполняя свой священный долг перед Небесными Твердями, связанные узами абсолютного доверия. Возможно, мне слишком рано считать, что Луна создает совершенно новую «священную песнь» в своем предприятии. В конце концов, Селестия сочиняла собственные композиции для королевского оркестра. Просила ли она когда-либо внимания Луны для подобных личных хобби?

Но каждый раз, когда я слышу в воздухе покоев Луны могучие вибрации перебираемых струн Вестника Ночи, я ощущаю, как часть меня горит, будто я был воспламенен изнутри. Нечто поистине удивительное и магическое происходит здесь. Я чувствую себя невообразимо благословленным правом быть частью этого. Я только лишь хотел бы, чтобы невозмутимое лицо Луны отражало те же эмоции, что ощущал я. Я бы чувствовал себя гораздо легче, если бы видел в ее глазах, что для нее значит эта симфония, вместо вечной и неизменной торжественности, окутавшей черты царственного лица.

Увы, наши труды пока завершены. Меня выслали домой. Я смакую мысль о том, что вскоре вновь увижу тебя, Пенни. Когда я прибуду в наши апартаменты, я не желаю в кои-то веки слышать о музыке решительно ничего. Я только лишь желаю, чтобы твои передние ноги обняли меня и дали мне утонуть в твоем аромате жасмина, в твоем голосе и в твоем совершенстве.

Конечно, ты, быть может, слишком нагружена заботой о твоей новой теплице, чтобы потворствовать любовной тоске этого жеребца. Но это не страшно. Ты была терпелива ради меня, и посему я вечно буду терпелив ради тебя, моя дорогая жена.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Восьмое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Сегодня — самый лучший день с момента моего прибытия в Кантерлот, и это потому, что я провел его целиком с тобой. Ты даже представить себе не можешь, насколько я счастлив одной лишь только возможности быть рядом с тобой, после целой недели без отдыха, проведенной за изучением музыки и записью мелодии на бумагу. Для меня не имело никакого значения, куда мы идем, если эти места приносят тебе радость. В итоге, ты выбрала прогуляться по кантерлотским садам; я не могу представить себе большего счастья.

Я знал, что ты будешь очарована видом столь великого множества редких и исчезающих растений, которые царственные сестры выращивают в своей столице. Я специально предложил тебе прогулку по садам при свете дня. Мне было все равно, сколь отягощающим может быть плащ лунного шелка. Слыша, как ты смеешься как школьница при виде всех этих удивительных, залитых солнцем растений вокруг, я понимаю, что ради этого стоит надевать его. Я усмехнулся в ответ на твой вопрос, что не пользуюсь ли я, случаем, фавором Принцессы Луны, который бы позволил тебе безнаказанно забрать растение домой, в теплицу. К сожалению, моя любовь, мое влияние на Принцессу Ночи начинается и заканчивается исключительно в пределах Ноктюрна.

Я рад, что ты выбрала открытую рыночную площадь для нашего обеда. Я бы не хотел, чтобы ты чувствовала, будто должна прятать меня в тенях. Мне нравится знать, что ты не стыдишься быть земной пони, вышедшей замуж за сарозийца, что ты хочешь позволить всем жителям Кантерлота видеть нас вместе.

Что напоминает мне о наших первых годах, проведенных вместе в университете Вайнпега. Таких единорогов, как я, не было более во всем заведении. В дневное время я напоминал мумифицированного пони, плетущегося по коридорам. По ночам студенты сворачивали с моего пути в страхе, что я вдруг отращу клыки и прыгну внезапно на них в лучах лунного света.

Ты увидела истинного меня за всей этой мишурой. Ты увидела нечто во мне, что очаровало тебя. Поначалу я думал, что тебя привлекли мои особенности, мои жизненные странности. Ты — первая пони, что не дрогнула перед видом моей сарозийской диеты. И по сей день, с тех самых пор, как я впервые ел мясо в твоем присутствии, я не представляю, как ты умудряешься удерживать в себе свой обед. Но я более не должен ни о чем волноваться, ни о чем думать.

Я оказался поглощен без остатка твоей доброй улыбкой, твоим мелодичным смехом, тем, как ты любишь играть с моими ушами, пока никто не смотрит. Я хотел знать о тебе все, и я узнал столько чудес, что их хватит на целую энциклопедию. Ты всегда была очарована без оглядки наукой о растениях. Ты рассказала мне, как природа развивается и поддерживает себя. А мне потребовалось немало поэтической словесной путаницы, чтобы объяснить тебе, что под всей нашей реальностью лежит магия, связующая все воедино. Вместе мы образовали баланс, гармоничный дуэт, что соединил в себе прагматическую и эфирную реальности воедино в неземной хор. Мы стали принцем и принцессой Вайнпегского университета, и когда все пони смотрели на нас, они понимали, что такое истинная любовь. Она могла зародиться только от полной неопределенности, как зародилась давным-давно первая песнь Вселенского Матриарха.

Все эти годы, что я провел, восходя по ступеням ученого мастерства, ты была рядом со мной. Я был твоим ночным существом, и ты присоединилась ко мне пред лицом этой пугающей тьмы. Ты научилась оставлять позади день, чтобы мы оба могли не спать под светом луны. Какой еще уважающий себя эквестрийский ботаник когда-либо приносил подобную жертву? Я больше всего в жизни хочу восполнить ее, но ты всегда заглушаешь мои беспокойства поцелуем, позволяя мне обнимать тебя крепче, пока звезды нашептывают нам наше будущее.

Я люблю тебя, моя дражайшая Пенни. И не желаю меньшего для тебя, чем всех драгоценностей мира. Но тогда я понимаю, что все прекрасные вещи в Эквестрии уже в пределах досягаемости, ибо меня одарили тобой. Этим дням в Кантерлоте суждено стать лучшими днями моей жизни, потому что я знаю, что наконец-то обрел шанс вернуть тебе все то, чем ты когда-либо пожертвовала ради меня. Я жалею только, что причина нашего пришествия сюда так часто меня отвлекает. Я презираю тот факт, что она силой отделяет меня от тебя, бросает меня в глубины магические вместо глубин теплоты твоего любящего голоса.

Однажды мы создадим семью. У нас будут дети и они будут нашей песней, что сохранит нашу любовь меж Твердей Творения. То, что мы есть, то, что мы сковали в наши краткие, бледные и при этом прекрасные жизни, суть нечто бесценное, что никогда не должно остаться неспетым.

А до тех пор, у нас у обоих есть работа. И я жду с нетерпением момента, когда все наши службы останутся позади, ибо они растворятся столь же решительно, сколь и наши страхи в тот день, когда мы с тобой встретились.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Десятое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Я пишу прямо сейчас эту запись, хотя у меня нет никакой конкретной причины этого делать. Я только что прибыл в покои Принцессы Луны еще на одну или две недели ученых трудов. Мы еще пока не начали запись. И все же, мне кажется, мне стоит записать одно наблюдение, прежде чем работа всенепременно сотрет его из моей памяти.

Мне кажется, будто популяция сарозийцев в Кантерлоте значительно возросла со дня моего прибытия сюда. Я заметил это в тот день, когда мы вышли вместе на прогулку, Пенумбра. Ночные пегасы блуждали по улицам, закутанные в лунный шелк или теневую броню. И на глаза они попадались не только в пределах Полуночного Квартала. Куда бы я ни посмотрел, кругом виднелись множества и множества моих кожистокрылых братьев и сестер с вертикальными зрачками. И более того, они, похоже, чувствовали себя столь же непривычно и неопытно на улицах Кантерлота, как и я, когда впервые здесь оказался. Я практически искушен мыслью, что началось какое-то неофициальное паломничество. Получается, уже широко распространился слух о том, что Принцесса Луна выходит на публику, и что Эпоха Теней подходит к концу? Что еще может объяснить такое количество ночных пони, прибывших к порогу дома, где обитает их повелительница-аликорн?

Я спросил об этом Кресцент Шайна. У него не было ответа, по крайней мере, достаточно твердого. Он выглядел занятым. Копыта его нервно шаркали, а глаза его были дважды бледнее обычного. Я знаю этот взгляд очень хорошо: это знак того, что сарозиец повидал слишком много солнечного света. Сколь же Принцесса Луна загоняет капитана своей Ночной Стражи? Спал ли вообще мой кузин последние несколько недель?

Возможно, я слишком вдаюсь в детали. Признаю, сердце мое беспокойно. Однозначно и бесспорно то, что я вновь вынужден расстаться с тобой. Идя по дворцовым коридорам Лунного крыла, я чувствовал, будто что-то наблюдает за мной из теней. Мои уши дрогнули, и на мгновенье мне показалось, что я слышу призрачный звук металла, лязгающего по металлу.

Не думаю, что Кресцен Шайн — единственный не высыпающийся сарозиец. Мне нужно держать свое внимание на деле, если я хочу быть сколь бы то ни было полезной помощью для Ее Величества. Я, безусловно, надеюсь, что следующая композиция Ноктюрна — это нечто многообещающее.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Одиннадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Я никогда за всю свою жизнь не был так напуган.

Все началось с написания четвертой инструментальной композиции, или «элегии», как внезапно начала называть их Принцесса Луна. Она удивила меня, когда вдруг заявила, что всего в Ноктюрне будет десять частей. Я дерзко спросил ее, изначально ли она планировала записать именно десять элегий? Она проигнорировала мой вопрос. Ее лицо было столь же пусто и безжизненно, сколь и всегда, когда она сказала мне название четвертой композиции. Она захотела поименовать ее «Сонатой Тьмы».

Я задавался вопросом, что же вселилось в нее, раз она решила назвать ее так еще до того, как она была окончательно написана. Но когда мы закончили ее создание, и Луна исполнила ее без промедления на Вестнике Ночи, наступил момент, когда я умер, или, по крайней мере, подумал, что умер.

Сарозиец, как ты прекрасно знаешь, Пенни, превосходно приспособлен к темноте. Это наиболее заметно в пегасах, несущих в себе ночную кровь. Наши врожденные способности к эхолокации провели нас через чернейшие из теней времен. Именно эта способность помогала нам охотиться во тьме, прежде чем Луна собрала нас под своими крыльями тысячи лет тому назад и научила нас оттачивать наши навыки, сотворив тем самым в итоге свою элитную Ночную Стражу.

Тьма, что последовала после исполнения элегии на Вестнике Ночи, была чернее черноты. Ни одно из моих чувств не оказалось способно проникнуть сквозь нее. Казалось, будто стены и пол комнаты были подняты и брошены в бездны космоса. Я не ощущал ничего, абсолютно ничего. Даже звук избегал моих чувств. Я совершенно точно был уверен, что умер.

Я метался вокруг в отчаянии, крича имя Принцессы. Она нашла меня и держала меня так, как кобыла, быть может, изгоняет страх из своего жеребенка. Я был вне себя от паники и ужаса, и я бесстыдно вцепился в Принцессу на все то время, что потребовалось свету, чтобы вернуться, ибо он должен вернуться, как, по крайней мере, уверила меня Ее Величество.

Несмотря на мой ужас, она была спокойна, как подземное озеро. Она была также и отстраненной. Ее голос мог бы так же звучать, будь она за миллионы миль отсюда, и все равно я слышал каждое слово, что срывалось с ее губ. Это были странные слова, пугающие слова. Принцесса несла бред, говоря о мире между мирами, о месте, что куда темнее, чем даже та тьма, что смогли пробудить магические аккорды Сонаты. Говорила ли она это, чтобы просветить меня? Если так, какое знание я мог бы вообще из этого извлечь? Истины, которыми она считала обязанностью поделиться со мной, были только лишь ее истинами; кажущиеся абсурдными пространные измышления о бессчетных силуэтах цепей, которые, как она видела, плывут по воздуху, везде ее окружая. Нечто пришло к ней во время сна, и ей нужно было сформировать этого бесформенного монстра в напев, прежде, чем ее разум разорвет в клочья.

И в первый раз с тех пор, как тьма обволокла меня, я начал бояться за нее, вместо себя. Непрестанные оскорбления от лица других пони на тему «кобылы на луне» приходили мне на ум, и я возненавидел себя за то, что позволил своим мыслям забрести в столь отчаянные места. Пока она сама и стены ее комнаты возвращались к резкости, я спросил ее: не говорила ли она сестре по поводу своих видений? Она только лишь встала на ноги и пошла от меня прочь, как будто меня тут и не было. Она поставила Вестника Ночи обратно на пьедестал и отпустила меня, сказав, что осталось освоить еще шесть элегий Ноктюрна, и мне следует отдохнуть, чтобы служить ей полезным помощником.

Прямо сейчас я сижу в своих комнатах, окруженный в два раза большим числом свечей, чем зажигал ночью ранее. Они вместе сияют столь ярко, что я уже ощущаю, как моя бледная шкура начала опаляться. Но мне все равно. Свет драгоценен для меня. Всегда был. Что есть пони, если не один из множества мелких камешков, неловко грохочущих в тускло тлеющем горне, подвешенном над непреодолимой тьмой? Я думаю о тебе, о запретном солнечном свете, которым я не могу насладиться, и при этом я вижу его каждый раз, когда гляжу в твои глаза. Этот мир хрупок и может быть сметен в ничто в любую секунду, но он наш, Пенни. Первый раз в своей жизни, я ясно вижу, как он исчезает, и зрелище это невероятно холодно.

Каково значение этого Ноктюрна? Почему он пугающ и восхитителен одновременно? Более того, может ли одинокий смертный, такой, как я, выдержать рождение новой, пугающе великолепной симфонии?

Мне нужны силы. Мне нужно быть здесь ради Принцессы, и мне нужно быть здесь ради тебя.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двенадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

«Звездный Вальс» призрачен и пугающ, но, по крайней мере, в нем есть некая поэтическая красота. Я могу его слушать и не чувствовать при этом, как душа моя утягивается прочь, как вслед за «Сонатой Тьмы».

Как только мы с Луной закончили запись пятой элегии, она вышла, чтобы поднять луну, как диктовала ей ее обязанность. Она не обеспокоилась тем, чтобы отпустить меня. Я остался один в ее покоях, и потому я решил извлечь из этого все, что можно.

Ты, наверное, можешь подумать, что это бесчестно с моей стороны — шнырять по жилым комнатам Богини Теней, Пенни. Оглядываясь назад, я тоже ощущаю ужасную яму вины у себя в душе. Но если бы тебя заставили перенести «Сонату Тьмы», как заставили меня; если бы ты была здесь, в месте рождения такого множества внеземных напевов, тобой бы с не меньшей силой двигала неутолимая жажда ответов.

Ключевым моментом, дающим понимание ситуации, является то, что в течение всего времени, что мы с Принцессой работали над элегиями, ее комната пребывала в подлинном беспорядке. Ты, я уверен, найдешь такое зрелище весьма удивительным для владений бессмертного аликорна. Сам я предпочел игнорировать это, ибо мне показалось, что исследование, которое мы проводим в сотворении Ноктюрна, слишком важно, чтобы в нем сомневаться. Тем не менее, когда сама материя света была отнята у моих глаз, а затем возвращена им обратно, я увидел все в совершенно новом качестве. Нет никакой возможности вилять и обходить стороной очевидное: покои Принцессы Луны несли на себе признаки безумной пони.

Кругом раскиданы в беспорядке книги. Фолианты лежат раскрытыми, мерцая бледными страницами под светом свечей. Развернутые свитки и слои пергамента собирают пыль по углам. Что обеспокоило меня больше всего, так это то, что в половине книг записи были крайне редки. На самом деле, многие книги, наиболее древние и античные из них, были абсолютно пусты. И это притом не казалось каким-то безумным совпадением. Книги все были уникальны, и обложки их были выполнены в разных стилях. Я видел мастерские знаки книгоделов со всех уголков Эквестрии, от таких дальних земель, как Тимбакту, до Долины Снов, отличающейся тягой к стилизации. Единственная причина, по которой столь непохожие, со столь по-разному сшитыми обложками книги оказались под одной крышей, может быть только в том, что их целенаправленно собрали здесь. Задумавшись об этом, я внимательно просмотрел стопки записей, скопившиеся на рабочем столе Луны. Я обнаружил приказы, предписывающие членам стражи Кресцент Шайна доставлять эти книги из самых удаленных библиотек Эквестрии. И более того, важнейшими из этих книг были те, что по большей части пустовали.

Меня напугало, что я ранее не замечал все эти детали. Я был столь поглощен восторгом от записи этих элегий, что не уделил и секунды на то, чтобы сделать шаг назад и посмотреть на композицию с более объективной точки зрения. Был ли это чистый гений, что воодушевил Луну написать эту симфонию? Или, быть может, что-то другое помогало ей преобразовать нечто, бывшее прежде исключительно нематериальным, в вещественное?

У меня нет достаточно времени, чтобы задумываться об этом. Принцесса Луна вернулась после поднятия ночного светила. Она не выглядит даже в малейшей мере утомленной или готовой остановить работу. Она поманила меня к себе и мы немедленно принялись работать над шестой элегией. Я видел огонь в ее глазах, и впервые я почувствовал, что, кажется, я наблюдаю на ее лице эмоцию. И что любопытно, она во многом выглядела как гнев.

Напишу об этом больше, когда будет время обдумать.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Пятнадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Прошло уже три дня с тех пор, как мы с Принцессой закончили писать шестую элегию. В отличие от «Сонаты Тьмы» и «Звездного Вальса», она не дала композиции названия. Тем не менее, эта мелодия мне показалась самой важной из всех предыдущих. В тот же самый день, в который она была написана, я услышал ее в коридорах. Ее напевали под нос стражи. Поначалу меня это разъярило. Мне казалось, будто они нас подслушивали. Очевидно, впрочем, дело было не в этом, ибо я обнаружил несколько перепечатанных листов, несущих на себе ту же самую элегию, что я воплотил пером и чернилами днем ранее.

Теперь я слышу ее когда ложусь спать и когда просыпаюсь. Шестая элегия безымянна, но не бесформенна. Она заняла свое место в сердце каждого члена Ночной Стражи, вплоть до того, что стала фоновой музыкой всего этого крыла Дворца. Лично я весьма устал от ее звучания, но я не осмеливался сказать это вслух. Душа моя полнится великой мерой беспокойства, как будто бы пение чего-либо иного отныне является преступлением. Я не знаю, желала ли Луна распространять преднамеренно этот напев, но он уже стал заразительным гимном. Гимном чему? У меня нет ни малейшего понятия. Я только лишь могу блуждать по коридорам, полнящимся, равно как и мои уши, эхом маршевых ритмов, в ожидании призыва от Принцессы Луны в ее покои.

Нечто в этом кажется неправильным. Мои услуги не были востребованы уже несколько дней. Почему же Ее Величество не отправит меня домой на этот период? Я хочу вдохнуть запах жасмина. Я хочу услышать твой голос. Моим ушам требуется песня, которая не принадлежит теням. Меня поглощает ужасное чувство холода. Может, мне стоит зажечь больше свечей.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Восемнадцатое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Сегодня я был поражен больше, чем когда-либо прежде в жизни. Я наконец-то призван в покои Принцессы Луны, и когда я прибыл туда, я оказался там не один. В ее присутствии находилось четыре других пони, но это были не простые пони, Пенумбра.

Двоих из них я узнал мгновенно: Профессор Флэт из университета Голубой Долины и Мэрис Равел. Другие мне были представлены и я оказался удивлен открытем, что стою в одной комнате с Мэрцартом и Доктором Хуфстоуном из Стратополиса. Передо мной сидели четыре живых легенды Эквестрийской музыки и пили чай с Принцессой Луной, как будто это был самый обыденный пятничный вечер. Тот факт, что они были здесь, не пугал настолько, как то, что они просто не могли отсутствовать где-то в других местах, ибо, как я четко знал, каждый из четырех этих пони жил далеко от других и от Дворца, если уж о том говорить.

Судя по всему, впрочем, я пришел к концу какого бы то ни было разговора, который они вели с Луной. Когда я спросил, как же они все оказались здесь, они странно на меня посмотрели. Их диалог прервался, будто они вдруг растеряли какие-либо поводы что-либо говорить, и из их душ вырвали всякую логику. В этот момент Принцесса Луна поглядела на меня. Я задумался: не сказал ли я что-то не то? В чем бы то ни было дело, она вытянула копыто и коснулась полированного черного предмета. Я осознал, что у нее под боком лежал Вестник Ночи. После осторожного касания, его струны прекратили вибрировать и внезапно все четыре гостя пропали.

Я был поражен такой магии. Я спросил Принцессу Луну, куда они ушли. Как всегда лаконично, она объяснила мне, что сыграла «Песнь Созыва». Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что она имеет в виду. Потом меня озарило, что она, должно быть, исполнила на Вестнике Ночи древнюю мелодию. Я читал старые легенды о том, что этой песней пользовались Принцессы во время войны между пони и грифонами для того, чтобы призывать души генералов со всех уголков Эквестрии в стратегический зал. Это было одно из мощнейших заклинаний в репертуаре аликорнов. Тот факт, что Луна использовала его для призыва четырех музыкантов, показался мне странным, и тогда я понял, что она, должно быть, сделала это для того, чтобы лучше понять ожидающие раскрытия элегии. Что бы Ноктюрн ни приготовил для нас, мы ступали на территории, где требовались объединенные знания лучших музыкантов Эквестрии.

Я более не ощущал себя столь уверенно, как на предыдущей нашей совместной сессии. Я чувствовал, что должен спросить: действительно ли я нужен ей? Но ее стремительные действия и сливающиеся воедино движения в галопе по комнатам подсказали мне, что она не в настроении для сложных разговоров. Перед нами лежала миссия космической важности, и Луна не собиралась бросать все на полпути.

Дорогая Пенни, частью чего я стал? Я только что вернулся в свои покои, только лишь чтобы передохнуть. Она заставляет меня записывать мелодию, названную «Плачем Ночи», и я уже чувствую, как будто что-то цепляется за меня когтями, тянущимися из теней. У меня сейчас осталось меньше десяти минут, прежде чем я должен буду вернуться в ее кабинет и продолжить транскрипцию симфонии, но часть меня терзают невероятные сомнения и тревоги. Я боюсь, что уже не вернусь оттуда прежним. Я не могу этого объяснить достаточно сжато, но мне кажется, будто мои уши перестали быть моими собственными уже несколько дней назад. Комната столь холодна, что я с трудом могу сосредоточиться на магии, чтобы поднять перо.

Она требует моего присутствия. Мне надо идти. Мне надо исполнить свой долг перед Ее Величеством. Помогите мне Небеса, но я должен.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать пятое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Сколько прошло уже времени? Мне пришлось спросить у стражника у моих дверей, какой сейчас день. Сравнив его ответ с тем, что написано у меня в дневнике, я могу судить, что прошла уже целая неделя. Все как в тумане. Мне голодно и холодно. В покоях есть удобства. Я могу ими пользоваться. Я вполне уверен, что пользовался ими. И все же, место кажется мне жалким. Я жалок. Когда я в последний раз видел Ее Величество?

Память моя зыбка в самом лучшем случае. Я знаю, что мы закончили написание «Плача Ночи». Я играл его. Хотел бы я, чтобы я его не играл. Казалось, будто я тону где-то, но я не двинул ни единой мышцей. Я сидел на месте, парализованный, в ее комнате, ожидая, когда она исполнит ту же мелодию на Вестнике Ночи.

Она не коснулась древнего инструмента. Впервые за несколько дней, часть меня возрадовалась. Но когда я заглянул в глаза Луны, я не увидел аликорна, боящегося броситься галопом через последнюю хрупкую пленку магической святыни. На самом деле, я вообще не увидел ту Принцессу, которую я знаю. Казалось, будто она обратилась пустотой, живой дверью, созданной для чего-то гигантского и безжизненного, полного черной пыли. Я смотрел на нее и, казалось, будто я ступал по воде, двигаясь к горизонту событий кошмара, выбивающего землю из под ног.

Она говорила о всяком. У меня не было сил слушать ее к тому моменту. Я хотел спать. Кто-то принес меня в мои комнаты две ночи назад. Это была она? Должно быть, она. Слова Принцессы приходят теперь ко мне. Она говорит о безголосых душах, о телах в глубинах всех наших забытых прошлых лет. Она говорит об утерянной вечности, о чьем-то возлюбленном. Да. Я узнаю это слово. Возлюбленный. Она говорит о возлюбленном. Она говорит о возлюбленном. Она говорит о возлюбленном. Она говорит…

Что нашло на меня? Я был загипнотизирован? Как называется последняя мелодия, что мы записали? Что-то про сумрак. Да, реквием. «Реквием по Сумраку». Я слышал мелодию в своей голове, кружащую вокруг меня, подобно хищнику. Почему я продолжаю думать о морях, океанах и глубинах, безднах, откуда невозможно спастись? Она говорит о своем возлюбленном. Она оставляет его в мире меж миров, среди утерянных течений времени, пространства и песен. Его любовь есть его гнев, что есть также его месть. Когда он уничтожает миры, он просто пытается прорваться, вернуться к ней.

Дражайшая Пенни, хотел бы знать, как объяснить тебе, что все это значит. Но как только я прикладываю перо к бумаге, рождаются такие вещи. Вещи, которые я не могу объяснить. Вещи, которые могут быть лишь только эхом хрупких останков ее, ее мира, циклона льда, жадно кружащего под копытами всех нас. Они поют ее рефрен и становятся ничем, и коснувшись забытых, ее дыхание дарует свободу меж Небесных Твердей. Древняя песнь несет рождение нерождаемым, ее верным слугам в вечности и безвременье. Они более не служат ее возлюбленному, ибо царство вечного умирания стало ее; долг, приравненный нерождению всего; ненаписанная симфония, что держит вместе Небесные Тверди и разделяет их одновременно.

Мне надо остановиться. Мне надо прекратить писать. Но все, что я могу — это только лежать здесь. Снаружи маршируют пони. Куда — я более не могу сказать. Нечто ужасное готовится развернуться, а я только лишь хочу вновь увидеться с тобой. Я просто хочу держать тебя в объятьях. Я просто хочу прекратить слышать музыку в своей голове.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Двадцать восьмое мая, год 6233 Гармонической Эры,

Кажется, я могу теперь писать; теперь, когда вижу, как ты лежишь рядом со мной. Когда я попал домой? Вчера? Все медленно возвращается ко мне. Кресцент Шайн подкинул меня до квартиры, весьма буквально. Я проснулся от твоего громкого голоса. Ты злилась на Кресцента. Я не понимал, почему, пока не почувствовал, как горит мое лицо. Он не нашел времени, чтобы обратить внимание на то, как плащ мой расстегнулся под лучами яркого вечернего солнца. Мне кажется, ему все равно. Воздух отозвался эхом его ворчливого безразличия, и вот он ушел.

Но ты… Твои нежные копыта оттащили меня с балкона и завели в дом. Ты ухаживала за мной. Я почувствовал холодный поцелуй мокрого полотенца на обожженном лбу. Как только я понял, что это ты, я сжал твои передние ноги и притянул тебя к себе. Сладкий жасмин. Я не знаю, как долго я держал тебя, или как долго ты держала меня. Все, что я знаю — это то, что я был счастлив, а ты была напугана. Я не хотел, чтобы ты боялась, Пенни. Я никогда не хотел тебя пугать. Но я не знал, что еще мне сказать в тот момент. Что я мог вообще сказать?

Существует девятая элегия. Я вспомнил слова Принцессы Луны. Где-то между бормотаниями про чьего-то возлюбленного она бросила слово «Запустение». Было ли это «Песнь Запустения?» «Элегия Запустения?» Я уже не помню. Все, что я знаю — это то, что к ней мы присоединили ноты, которые она взяла у четырех душ, телепортированных десять дней ранее в ее покои. Более того, исполнить девятую элегию мы смогли только дуэтом. Играла ли она на Вестнике Ночи?

Нет. Нет, я по-прежнему здесь. Что это вообще значит? Куда еще я мог бы уйти? Даже в своей собственной квартире я чувствую холод. Ты развела два часа назад огонь, прежде чем заснула. Я хотел бы, чтобы у меня было для тебя объяснение, нечто, чем я мог бы объяснить тебе, что огонь ничем мне не поможет. Я ухожу куда-то, и я совершенно не представляю куда.

Дражайшая Пенни, все эти дни ты была рядом со мной. Я едва ли сказал хоть слово, и все равно ты держалась за меня, как вторая кожа. Как ты умудряешься не злиться на меня? Я даже не возьмусь искать ответа на этот вопрос. У меня нет ни единого объяснения, почему меня не было так долго. Я мог бы придумать оправдание, но оно не объяснило бы ничего.

Я хочу, чтобы ты знала, что я счастлив быть твоим мужем, и мне очень жаль, Пенни. Мне жаль, что нечто великое и темное поглотило мое время, энергию и разум. Ты и так пожертвовала слишком многим. Я очень не хочу, чтобы ты жертвовала чем-то еще. Эти дни должны были быть днями, сулящими возможность, несущими радость. Но я не знаю, что уготовано мне. Я не знаю, что случится, когда мы с Луной напишем десятую элегию. Ноктюрн больше всего сущего в мире, и я боюсь, что он поглотит меня, как кит глотает креветку.

Пожалуйста, прости неуклюжесть этой записи, Пенни. Ты, наверное, можешь подумать, что эта грязь — это следы слез. Вполне возможно, что ты права.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Тридцатое мая, год 6233, Гармонической Эры,

Я снова тебя напугал. Я случайно. Я просто хотел увидеть тебя. Все было так холодно, так запутанно, так оглушительно от музыки в моих ушах. Я вышел наружу, на балкон, и вошел в теплицу, потому что хотел увидеть солнечный свет в твоих глазах. Но солнечный свет был везде. И только когда я закричал, я понял, что я сделал. Я будто превратился в беспомощного младенца, глухого к боли и здравому смыслу.

Ты стремительно утащила меня назад в квартиру, прежде чем дневной свет успел нанести мне какой-либо непоправимый урон. Я очень не люблю оказываться причиной твоей злости, даже если твой гнев — не более чем маска твоей растерянности. Я тоже растерян, Пенни. Но как и у Луны, у меня нет маски. У меня есть только лишь тьма, и она обволакивает собой все, на что упадет мой взгляд. Почему должна существовать эта дихотомия солнечного и лунного света? Мир так несовершенен... Если бы мы могли искупать Эквестрию в густой тени, тогда бы все стало прекрасно. Все стало бы просто. Ты раньше уже жила во тьме. Ты — свидетельство того, что пони могут так существовать. С тобой все будет совершенно нормально. Я буду всегда с тобой. В тенях мы заведем себе семью теней, во славу Принцессы Луны, укрытые от ее песни и ее возлюбленного…

Я с трудом могу писать. Я по-прежнему слышу твои крики. Ты любишь меня, но ты ненавидишь те изменения, что со мной произошли. Ты ненавидишь тот факт, что я не могу тебе ничего рассказать. Я тоже его ненавижу. Каждый раз, когда я пытаюсь открыть рот, начинают литься слезы. Есть ужасы, о которых ты знать не должна. Я не хочу, чтобы солнечный свет умер в твоих глазах. Каким бы идеальным ни был мир в вечных тенях, я не могу позволить тебе в них раствориться. Предстоял ли передо мной этот конфликт всю мою жизнь? Кажется, будто я обнаружил ритм, под который я шагал с самого начала времен. Не знаю, хотел ли я, чтобы и ты танцевала под этот барабан из костей и кожи. Нечто драгоценное будет утеряно. Нечто драгоценное уже утеряно.

Я гляжу в твое лицо, когда ты думаешь, что я не смотрю, и вижу в нем некую грусть. Есть нечто в тебе, что жаждет рассказать мне секрет, одновременно ужасный и прекрасный. Но ты не можешь говорить; не больше чем я. Ты боишься, что мои уши не принадлежат тому мужу, за которого ты вышла, и это так. Мы становимся тенями тех, кем мы когда-то были. Симфония Луны лишила меня цвета, но что же ты? Ты тепла и румяна как никогда. Почему же я не могу коснуться тебя и почувствовать тебя, как когда-то? Любовь по-прежнему здесь, но жизнь испаряется, как влага на подоконнике.

Солнце заходит. Луна не вызывала меня. Мне надо прогуляться. Ты поймешь. По крайней мере, я надеюсь, что ты поймешь. Мне нужно пойти хоть куда-то. Ты любишь меня. Ты обожаешь меня. Она тоже обожала своего возлюбленного, но даже ее возлюбленному пришлось уйти. Реквием по Сумраку. Запустение и мертвые ноты. Озеро льда, что топит в себе, подобно неумолчному хору баньши.

Мне нужно куда-нибудь уйти, дорогая Пенумбра, или иначе я умру.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Тридцать первое мая, год 6233 Гармонической Эры,

У меня множество синяков, и каждый из них жжется. Ты не поверила мне, когда я рассказал, как их получил. Ты подумала, что я все это сочинил. Прямо сейчас, я не могу описать события сколь-нибудь лучше. Я не могу позволить себе такую роскошь в это время невзгод и волнений. Тем не менее, я должен записать правду. Может, ты поймешь, когда пройдет время, когда ты призовешь достаточно сил, чтобы прочитать записи, написанные мной.

Сегодняшним поздним утром я встретился с Кресцент Шайном. Он не хотел меня видеть. Он был слишком занят. Каждый член Ночной Стражи был занят, и именно по этой причине я и хотел его видеть.

Когда я был в дворцовом крыле Луны, я, готов поклясться, слышал марш. У меня не было сил ни тела, ни духа, равно как и не было времени, что бы узнать причину этого шума, но я узнал ее сегодня. И мне не понравилось то, что я обнаружил. С тем множеством сарозийцев, что стеклись сюда, в Кантерлот, что-то случилось. Более трех четвертей их присоединилось к Ночной Страже. Этот стремительный набор новобранцев произошел меньше чем за неделю. И это не просто беспрецедентно; это попросту пугающе.

Еще более поражен я был опознав мелодию, под которую они маршировали. То была шестая элегия, та самая, которую мы с Принцессой Луной лично записали всего несколько дней тому назад. Напев был обращен в запись, которая передавалась по всем дворам Лунного крыла Дворца. Каждый пони-стражник маршировал под нее, выровняв кожистые крылья в идеальной слаженности в строю. Я восхищаюсь талантом Кресцент Шайна в командовании и управлении на его посту Капитана Стражи, но даже он не располагает властью, способной господствовать над таким количеством пони. Ни один смертный не способен так быстро научить этих молодых рекрутов шагать единым, нерушимым звеном.

Я знаю, что здесь происходит. Шестая элегия захватывает разумы этих пони. Нечто, вытащенное из глубин тьмы управляет ими, придает им сил и на мне лежит вина за то, что я помог Луне вынести это на поверхность нашего мира. Эти сарозийцы слышат непрестанный ритм, и он нашептывает их сердцам невидимые секреты. Но слышат ли они рефрен? Слышат ли они ее неумирающий голос? Пробрался ли холод в их легкие, как он пробрался в мои?

Я пытался сказать Кресцент Шайну, что то, что здесь происходит, — это неправильно. Но он отказался слышать мои слова. Чего-то не хватает в нем, он пуст внутри, как та оболочка, в которую обратилась сама Луна. Всю свою жизнь я хорошо ладил с двоюродным братом. А теперь, я будто смотрю в отражения на полированном мраморе гробницы. Я пытался воззвать к его разуму. Я пытался заставить его увидеть то, что здесь происходит, но как мне это сделать? Я почти ничего и не знаю.

Там, где я легко теряюсь, он легко раздражается, и после моей последней бешеной попытки захватить его внимание он захватил копытами меня и бросил на землю. Я был слишком шокирован, чтобы разглядеть два его копыта, лягающие меня, пока пара лейтенантов не подбежала к нам и не оттащила его от моего избитого тела. Он звал меня «предателем» и «трусом» и угрожал сделать с тобой ужасные вещи, Пенумбра, и поэтому я не сказал тебе так уж много деталей, когда ты смотрела на мое избитое тело широкими от ужаса глазами.

Ты ошибочно приняла мое молчание за что-то другое, и ты отвернулась, охладев ко мне, став холоднее, чем элегия Запустения. Я не могу тебя винить за твой гнев. Я никогда не смогу винить тебя. Я только лишь хочу, чтоб эти элегии наконец-то были закончены. Каким-то образом, я чувствую… я знаю… что все будет хорошо, когда Ноктюрн будет закончен. Холод, музыка и безумие прекратятся. Я тогда смогу объяснить тебе все. И если не смогу, останется ли что-то, о чем можно написать?

Этот дневник... я чувствую, что он несет в себе куда большее значение, чем я изначально задумывал. Я должен тщательно охранять его, ибо, боюсь, что кто-нибудь наподобие Кресцент Шайна или какого-либо духа, захватившего его тело, может сделать что-то ужасное с ним, а затем и с нами, дорогая Пенни.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Первое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я так сильно тебя люблю, Пенумбра… Я люблю тебя больше самой жизни.

Я пишу это, как торжественное заверение, потому что боюсь, что произнесение этих слов вслух более не властвует над твоим самообладанием. Сегодня ты вползла ко мне в постель и нежно прижала меня к себе. Ты рыдала больше часа. Я пытался высушить твои слезы, но ты отбивала мои копыта от своего лица. Ты сказала мне, что просто хочешь, чтобы я держал тебя. Если бы только каждый миг моей жизни был столь прост, столь прекрасен... Я искренне подчинился твоей просьбе и ты терлась об меня носом, шепча и стеная извинения за то, что злилась на меня последние несколько дней. Ты сказала, что просто запуталась. И я уже знал это и так. Но больше всего прочего, я знал, что люблю тебя все равно и не перестану любить никогда. Ты ждала меня все эти годы, и я буду ждать тебя вечность.

Ты сказала, что понимаешь, что я не мог ничего объяснить. Ты просто испугалась того, что впервые за обе наши жизни, ученый, за которого ты вышла замуж, не смог выразить что-то внятными словами. Я пытался утешить тебя, говоря, что некоторые песни требуют музыки, что несет в себе куда больше смысла, чем одни лишь их тексты. Я не думаю, что это сколь-либо облегчило твои страдания, а потому я поцеловал тебя и прижал крепче. Сладкий жасмин...

И как раз тогда ты наконец-то сказала, что привело тебя к такому состоянию. Нам только что доставили письмо от Ночной Стражи. Кресцент Шайн был или слишком занят или слишком зол для того, чтобы прийти сюда лично. Как бы то ни было, я должен предстать перед Принцессой Луной так скоро, как только возможно. Наше время вместе, каким бы оно ни было драгоценным, вновь оказалось урезано.

Ты не хотела, чтобы я уходил. И я тоже не желал уходить. Но мы оба знали, что Ночная Стража сделает с нами, если я не подчинюсь воле Ее Величества. Ты была напугана. Я пытался не показывать страха. Я поцеловал тебя и затем спросил, что ты хотела мне поведать. Я знал, что что-то беспокоит тебя, что-то, чего у тебя не хватало духу касаться. И тогда страх на твоем лице стал еще сильнее. Румянец твоих щек засиял ярче. Я знал, ты пытаешься удержать какой-то секрет от меня, но достаточно моих чувств пробудилось из холодного сна, чтобы я смог вспомнить даже малейшие из особенностей твоей души.

Ты отбросила мой вопрос прочь с улыбкой. Ты коснулась меня носом и сказала, что я узнаю правду, когда вернусь. Никогда прежде я не чувствовал такого стимула встретить лицом к лицу темнейшую ночь в своей жизни. Чего бы за собой ни повлекло написание последней элегии, я более не боюсь. У меня есть ты, и я вернусь к тебе. Всему этому безумию и растерянности придет конец. Я обещаю тебе это, моя дражайшая Пенни. Я люблю тебя и я обещаю тебе: все будет вновь безмятежно.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Третье июня, год 6233 Гармонической Эры,

Перед Дворцом маршируют и тренируются пони. В лунном же крыле... никто бы в это не поверил. Здесь тихо, как в могиле. Все стражи ушли. Они и все слуги были высланы прочь из этих коридоров и залов. Совершенно буквально, мы с Принцессой остались наедине, окруженные только лишь музыкальными инструментами. Каждый выдох, каждое касание струны и каждый шепоток между нами звучит громче, чем голос, что положил начало Творению. И все это время Вестник Ночи покоится в самой гуще нашего сочинения, как судья из прошлого, готовый засвидетельствовать первую за тысячелетия заново написанную песнь.

Принцесса Луна где-то в другом мире. Кажется, будто я работаю в одиночку, ибо она — лишь пустой силуэт аликорна, что только присутствует, блуждая вокруг меня. Когда она говорит, мне кажется, будто голос, что я слышу, идет с той стороны великой обсидиановой стены. Она говорит что-то, и этот звук ужасно напоминает имя для напева, одного единственного напева, последнего напева.

«Пришествие Рассвета» — так она назвала его. И имя это принесло мне восторг. Слезы подступают к глазам, а ведь я еще даже не записал ни единой ноты. Я чувствую, будто величайшая тьма грядет, но внезапно дрожь более не сотрясает меня. Я думаю о запретном сиянии утра. Я думаю о солнечном свете в твоих глазах. Я возвращаюсь домой, к тебе, дорогая Пенумбра. Осталась всего одна элегия, и я возвращаюсь домой, к тебе.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

Четвертое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я думал, что мы уже закончили, но вид Луны говорит об обратном. Она сидит посреди своей комнаты, как статуя, как призрачная горгулья вырезанная из чернейшего камня. Я говорю ей, что наше дело завершено. Я говорю ей, что мы написали последнюю элегию. Мы покончили с ее проектом. «Ноктюрн Небесных Твердей» завершен.

Она даже близко не кажется способной мне верить.

Что еще осталось сделать? Она смотрит мимо меня. Ее глаза прикованы к Вестнику Ночи.

Благие небеса. Она хочет исполнить ее. Она хочет исполнить песнь на вневременном инструменте, на пережитке, окаменелости, оставшейся с момента Сотворения Мира. Но пока я смотрю на нее, она не шевелит ни единым мускулом. Она больна? Неужели ужасная внеземная хворь наконец поглотила моего вассала?

Может ли она бояться? Может ли она подозревать, что то, что лежит перед нами, есть горизонт слишком устрашающий, чтобы его пересечь? Тогда почему же мы зашли так далеко? В чем смысл этого ученого предприятия?

Коридоры пусты. Снаружи маршируют пони под неумолчный ритм. Я слышу вдалеке звон цепей, растущий, как прилив моря ржавчины и скорби. Она скучает по своему возлюбленному. Я тоже не хочу, чтобы ты по мне скучала. Если что-то вскоре не произойдет, я застряну здесь, застывший во льдах, как Луна, поставленный в положение, в котором не может быть для смертного ни покоя, ни мира, ни единого шанса увидеть вновь кобылу, которую он любит.

Я пишу это, потому что я сделал нечто отчаянное. Я протянул копыто и коснулся ониксовой поверхности Вестника Ночи. И едва я это сделал, я поглядел на Луну. Ее Величество смотрела прямиком на меня.

И тогда я понял. Она — слушатель. Она всегда была слушателем. Эта симфония была написана для нее. Я знаю, почему она нуждалась все это время во мне и почему четыре музыканта были перемещены сюда и обратно по капризу заклинания «Песни Созыва». Она не доверяла им, но доверяет мне.

У меня более нету сил, чтобы задаваться вопросом о своей роли в происходящем. Я хочу, чтобы это закончилось. Я хочу увидеть тебя. Я хочу, чтобы кончилась музыка. И для того, чтобы это случилось, музыка должна сперва начаться.

Да простишь ты, Пенни, или любой другой пони, кто читает эти строки, этого смертного сарозийца за осквернение священного Вестника Ночи. Но я должен это сделать. Я должен разложить звуковые камни. Я должен играть элегии. Ноктюрн должен быть услышан, ибо это его первая и последняя игра.

— Доктор Алебастр Кометхуф.

?????

Холодно. Очень, очень холодно. Слышу голоса, глухие и кричащие. Цепи образовали вокруг меня звенящий тоннель. Я куда-то плыл. Луны нигде не видно. Я проснулся в луже на полу коридора во дворце. Тело не чувствовало ничего. Я не мог пошевелиться. Я по-прежнему не могу пошевелиться. Я в своих покоях. Как я попал сюда? Горит огонь — должно быть, я развел его. Он велик и ярок, обжигает кожу. Я с трудом чувствую кожу. В углу что-то черное. Это Вестник Ночи? Почему он по-прежнему со мной? Не могу думать. С трудом могу дышать. Очень холодно.

— Кометхуф

?????

По-прежнему холодно. Болит голова. Я слышу мелодию. Она бесконечна. Я узнаю ее. Это «Прелюдия к Теням». Я исполнял ее, не так ли? Я исполнял много элегий. Прелюдию и Болеро и Марш и…

Последнее, что я помню, как исполнял — это «Плач Ночи». А потом все скрылось в черноте. Луна пропала. Мир пропал. Я пропал.

Но я теперь здесь. Я здесь, наедине с холодом, с умирающим огнем, с музыкой в моих ушах и с Вестником Ночи. Где все пони?

Что-то только что прогремело. Стены шатаются. Это снаружи? Мне надо посмотреть, но я боюсь. Очень холодно. Морозно. Пенни, прости меня. Пенни, произошло что-то ужасное. Мне очень холодно, Пенни. Очень холодно.

— Алебастр

?????

Пони умирают. Я видел их тела. Кровь омыла стены и полы Королевского Дворца. Луну нигде не найти. Я слышал крики, возвещающие ее голос, и они полны ужаса и гнева. Должно быть, идет война. Я не думаю, что смогу выбраться живым из Дворца. Если кто-то прочитает это — загляните в мою седельную сумку. Там лежит Вестник Ночи. Заберите его и защитите от зла.

— Доктор Алебастр Кометхуф

????

Мой двоюродный брат — убийца. Я видел собственными глазами, как он сразил другого стражника. Что делает Кресцент Шайн? Он не одинок. Ночная Стража летит бок о бок с ним. Они поджигают крыши. Они убивают пони. Нет, это еще не все. Они убивают всех не-сарозийцев. Это кровавая баня. Я должен…

????

Так много пожаров… Так ярко… Я замерзаю. Я вижу пар собственного дыхания. Я задыхаюсь в панике. Меня дважды вырвало. Я никогда раньше не бывал на поле боя. Оно пахнет палеными волосами и рвотой. Кантерлот горит. Пони умирают на улицах. Те, кто еще по-прежнему жив, стонут и рыдают громко. Они все проклинают имя, одно единственное имя: имя Луны. Ее Величество совершила чудовищное зверство. Она пошла против эквестрийского народа. Почему? Я был с ней всего несколько часов назад, исполнял Ноктюрн. Что случилось с ней? Почему она уничтожает столицу собственного королевства?

Так холодно… Я пишу это в свете огней геноцида. Опускается ночь, но это меня не успокаивает. Я боюсь показать свое лицо, но я должен. Если я смогу доставить Вестник Ночи Селестии, тогда она, возможно, сможет сделать что-то с этим неожиданным поворотом событий. Но я не знаю, сколько я смогу прожить, едва явлю свое сарозийское лицо. Мои братья и сестры пролили кровь во имя ночи. Их тела будто бы захватили некие силы и безумие Принцессы Луны ведет их за собой.

— Кометхуф

?????

Я встретил членов Королевской Стражи. Они не сарозийцы. Увидев меня, они на мгновенье вскинулись от неожиданности, но, похоже, они не желают мне зла. Я отдал им Вестник Ночи. Мы забились в руины городской библиотеки. Всего несколько недель назад я в спокойствии занимался здесь наукой. А теперь все здесь — уголь и пламя. Позади меня — тела, укрытые простынями. Я слышу Капитана, говорящего о пути эвакуации. Я должен узнать, все ли с тобой хорошо, Пенумбра. Я должен…

Они странно на меня смотрят. Их лица…

Что-то не так.

— Алебастр

?????

Меня зовут Доктор Алебастр Кометхуф. Мне тридцать семь зим. У меня степень в историческом мистицизме и передовой музыкальной теории Вайнпегского Университета. У меня есть жена по имени Пенумбра Кометхуф. Мы оба живем в Полуночном Квартале. Пожалуйста, помогите мне. Помогите ей. Я молю всякого, кто это прочитает.

— Доктор Алебастр Кометхуф

?????

Я продолжаю показывать стражам последнюю страницу. Я знаю, что я записал на ней слова. Я видел их. А они не могут прочитать ни единой строчки. Как будто там нет ни единой буквы. Я пытаюсь объяснить им кто я, а затем их лица вновь возвращаются к тому же пустому выражению.

Что происходит? Почему никто не обращает внимания на то, что я говорю? Это ведь тренированные стражники. Это ведь…

Нас атакуют.

— Алебастр

?????

Бой идет на другом конце города. Здесь я в безопасности. По-прежнему смертельно холодно. Вместе со мной забились в укрытие и другие пони. Каждые десять минут они смотрят на меня пораженно. Я как будто появляюсь из теней раз за разом. Я сказал им свое имя по меньшей мере раз пять. Это все никак не может быть шуткой. Мы на войне. Сейчас не время для больного чувства юмора. Луна наложила заклятие на весь город? Все не-сарозийцы поражены какой-то магически поддерживаемой амнезией? Я пытаюсь показывать пони свой дневник. Никто из них не видит ни единого слова, что я написал, даже те, что я написал большими и жирными буквами. Происходит нечто большее, чем просто гражданская война. При мне Вестник Ночи. В голове у меня застряли элегии. О дорогие небеса, неужели это я виноват в этом? Неужели это я положил начало безумию? Неужели это я…

?????

У меня течет кровь. Мне больно. Но я все равно должен писать.

Несколько пони только что покончили с выпуском накопившейся злости на мне. Достаточно было одного взгляда на мои глаза с вертикальным зрачком и бледную шкуру, чтобы мгновенно прийти к выводу, что я из армии убийц, посланной Принцессой Луной. Они лягали меня по мощеной камнем улице. Они изорвали мой плащ лунного шелка в клочья. Они обзывали меня всяким ужасным словом, которым меня когда-либо дразнили с моего рождения, только теперь — с ядовитой ненавистью в голосе. Они клялись убить меня, вместе с «Найтмэр Мун». Так теперь ее зовут? Я поглядел на пламя и дым, что клубились над Кантерлотом, и, почему-то, мне в это оказалось нетрудно поверить.

Они перестали меня избивать, но не потому, что внемли моим просьбам. Они глядели на меня в том же ступоре, что оглушил стражников. Я почувствовал мороз от невидимого инея, покрывающего мои члены. Я пытался встать, но тогда они вновь заметили меня. Их гнев разгорелся вновь, как если бы они увидели меня впервые. Избиение повторилось столь же жестоко. А потом, когда я уже ослеп от кровотечений, они вновь впали в свой приступ амнезии.

И тогда я убежал прочь. Я захватил с собой Вестника Ночи. В копытах этих громил он не будет в большей безопасности, чем у Кресцент Шайна. Хромая, я пробирался по разрушенным, разоренным войной кварталам Кантерлота. Этот прекрасный город разлагался изнутри. И все это происходило чересчур быстро.

Боясь за свою жизнь, я забился в полуразрушенный лазарет. Я воспользовался оставшимися там инструментами, чтобы себя подлечить. И все равно, я не смог остановить боль, бьющуюся в моих конечностях. И гораздо больнее мне об этом писать, но я должен возложить эти ужасные воспоминания на бумагу. Происходит что-то ужасное, и я боюсь, что причиной этому могу быть я. Я исполнил Ноктюрн. Я видел предупреждающие знаки, и все равно, в слепом благоговении и поклонении перед Богиней Теней, я взял в собственные копыта Вестник Ночи и исполнил новую, и при этом опасную симфонию. Мне не стоило этого делать. Мне нужно было думать головой, а не сердцем. Мне нужно…

О, дражайшая Пенни. Где же ты в этом безумии? Где ты в этом темном кровопролитии, начатом Найтмэр Мун? Я должен найти тебя. Здесь очень холодно, и город по-прежнему рушится вокруг меня. Но я должен найти тебя, моя любовь. Я должен убедиться, что ты в безопасности.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я знаю, какой сейчас день, только лишь благодаря неразборчивому ответу проходящего мимо коронера. Прошло два дня с тех пор, как я сыграл Ноктюрн, и теперь половина Кантерлота лежит в руинах. Они прочесывают улицы, собирая тела в деревянные телеги. По восточную сторону главных ворот города вырыта гигантская братская могила. До меня доносится из тех мест вонь чудовищных костров. Они, должно быть, предотвращают чуму и заражение любой ценой. Это, без сомнений, самое ужасное бедствие со времен Дискордианской Эры.

Я должен отыскать тебя. Я нашел сверток одеял в разрушенном лазарете. Это не лунный шелк и я уже чувствую, как горят волоски моей шкуры под полуденным солнцем, но это едва ли имеет значение. Я должен найти тебя, Пенумбра. Я должен до тебя добраться.

Атакующие силы целиком сарозийцы. Логично предположить, что Полуночный Квартал — единственное место, которое они еще не разгромили. Я молюсь о том, чтобы ты оставалась там. Я молюсь о твоей безопасности в нашей квартире, о том, что ты заперлась в самой середине дома. Ты всегда была находчивой в Вайнпеге. Сейчас у меня нет никакого выбора, кроме как верить в твердость твоей воли.

Вдалеке звучат взрывы. Силы Луны были вытеснены из города уже часы тому назад. Боюсь, они могут попытаться устроить в качестве контратаки осаду. Мне больно двигаться, но я должен добраться до тебя.

— Алебастр

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Благие небеса. В Полуночном Квартале пожары. Жители Кантерлота организовали ополчение и теперь они вымещают свою злость на районе сарозийцев. Все куда хуже, чем я думал. Я должен пробраться туда. Я должен найти дорогу. Береги себя, моя любовь. Я иду к тебе.

— Алебастр

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я Алебастр. Твой Алебастр. Твой муж. Мы поженились под сводами беседки во дворе Вайнпегского Университета. В твои волосы была вплетена лаванда, твой самый любимый цветок. И ты пахла жасмином, моим любимым ароматом. Пожалуйста, моя любовь, скажи мне, что ты прочитала эти слова. Пожалуйста, скажи, что ты меня помнишь.

— Алебастр

Шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я знаю тебя.

Я знаю тебя и люблю тебя.

Посмотри в эти глаза.

Коснись этих ушей.

Ты всегда любила играть с моими ушами.

Дражайшая Пенумбра, пред тобою я.

Твой муж.

Прочти эти слова.

Скажи мне, что узнаешь меня.

Пожалуйста.

— Алебастр

Седьмое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я в нашей квартире, всего в одной комнате от тебя. Но ты об этом не знаешь. Ты этого не ожидаешь. Ты прошаркаешь из спальни, чтобы взглянуть на резню за окнами. Ты увидишь меня. Ты ахнешь пораженно. Ты будешь плакать и умолять меня не кусать тебя моими сарозийскими клыками и не пить твою кровь. Ты скажешь мне возвращаться к Кобыле на Луне, присоединиться к армии смерти и разрушения. И когда твоя истерика достигнет точки кипения, ты покачнешься и рухнешь без чувств, будто бы сраженная величайшим приступом головокружения. Я исчезну ради твоего душевного здоровья и ты убредешь в свою комнату, одинока и растеряна. И затем ты вновь выйдешь через несколько мгновений. Ты увидишь меня и весь этот кошмар повторится вновь.

Я знаю тебя. Ты — та пони, в которую я влюбился; та пони, что влюбилась в меня. Ты здесь. Я чую запах сладкого жасмина. Я вижу твою золотистую шкурку. И все же тебя здесь нет.

Ты не здесь. Дражайшая Пенни, куда напев утащил тебя? Ибо теперь я знаю, что это напев. Я знаю, что всему этому виною напев. Ноктюрн отделил нас друг от друга так же сильно, как отделен от запада восток. Я не осмеливаюсь обнять свою жену, ибо ты подумаешь, что я — мародер-сарозиец, пришедший осквернить тебя.

Здесь ужасно холодно, холоднее, чем на заваленных обломками улицах; холоднее, чем в коридорах Дворца, где начался этот холокост. Я сижу здесь, сгорбившись у стены, и под боком моим лежит Вестник Ночи. Я смотрю на мир по ту сторону ограды балкона. Твоя драгоценная теплица разбита, во многом напоминая наши собственные жизни. С крыш Полуночного Квартала и прочих районов вдали бесконечно поднимаются в небо дымы. Эквестрия расколота. Две сестры-аликорна пошли войной друг на друга. Во что мы превратились? Во что превратилось наше будущее?

Я напишу еще, но я слышу твои шаги. Дух, окрашенный в цвета мой жены, выходит, чтобы вновь кричать на меня в ужасе. Быть может, все изменится, если ты на этот раз увидишь, как плачу я. Но я знаю, это мне не поможет.

— Алебастр

Девятое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Силы Луны были оттеснены прочь Королевской Стражей Селестии. По улицам ходят слухи, что армия Найтмэр Мун, или Лунной Империи, захватила северные территории Эквестрии. Это значит, Кобыла на Луне держит в своей хватке Вайнпег. У меня более нет дома, куда я мог бы вернуться.

Но не то чтобы я вообще мог. Я пытался выйти за ворота Кантерлота. И я обнаружил, что не в состоянии уйти дальше Двадцатой улицы. Едва я достиг дальних окраин столицы, я почувствовал, как мое тело накрывает сокрушительный холод, будто бы сама кровь замерзает во мне. Я пытался пройти к противоположной окраине города. И едва я дошел до западных скал, я ощутил ту же самую невидимую стену льда, падающую на меня.

Я чувствую в этом закономерность. Судя по всему, я прошел меньше, чем две мили в каждом из направлений, прежде чем чувство холода, ощущаемое мной непрерывно, усилилось до невыносимой степени. Но что же в центре? После многих исследований и экспериментов, проведенных мной на лежащих в руинах улицах Кантерлота, я пришел к выводу, что Королевский Дворец является сердцем моей новообретенной тюрьмы. И если точнее, центром является бывшее место обитания Принцессы Луны. В этом есть смысл. В конце концов, именно там я исполнил Ноктюрн на Вестнике Ночи. В этом должна быть какая-то связь.

Я не знаю, что мне делать, Пенни. Я потратил последние двенадцать часов, блуждая бесцельно по квартире, подобно привидению. Я более не пытаюсь отвлекать тебя, из страха, что мое постоянное пугающее присутствие не принесет тебе ничего, кроме сердечного приступа. По меньшей мере десять раз мы с тобой «встретились» и каждый раз прошел так, будто мы никогда прежде не виделись. Я знаю, что это ни в коей мере не может быть игрой. В твоих глазах более не осталось солнца. Ни единая частичка твоей души более не узнает меня. Я не более, чем тень для тебя, тень, что любит тебя не меньше, чем любил тот, кто отбросил ее в тот день, когда мы сказали друг другу наши клятвы. По крайней мере я помню их, и только это имеет значение. Ибо это значит, я должен найти способ обратить то, что было сделано. Луна и я принесли великую тьму в этот мир. Безусловно, с помощью Вестника Ночи я более чем в состоянии буду восстановить утерянное. Быть может, я даже смогу спасти Принцессу от этой «Найтмэр Мун», что захватила ее дух.

Да. Да, теперь ко мне приходит понимание. Возможное решение проблемы. Если все пони в этом городе, включая мою жену, забывают меня, тогда это значит, что я говорил не с теми пони. Я должен встретиться с бессмертным аликорном. Я должен поговорить напрямую с Принцессой Селестией. Она живет с самого рассвета времен, когда голос Вселенского Матриарха был достаточно силен, чтобы перекраивать реальность. Кусочек той самой магии находится в моем владении. Я владею Вестником Ночи. Если я передам его прямиком Селестии, она, быть может, сможет обратить вспять этот ужас. Она покончит с кошмаром и мы с тобой вновь воссоединимся, моя возлюбленная Пенни.

Ходят слухи, что она вернулась в замок, чтобы оценить ущерб и продумать контратаку на вновь созданную Лунную Империю. У меня нет времени на раздумья. Пожалуйста, подожди меня еще немного, Пенумбра. Я вернусь к тебе, и вместе мы встретим новый рассвет, освеженные и возрожденные навстречу надежде.

— Алебастр

Десятое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я перед воротами Дворца. Здесь не так холодно. Я чувствую, что я собран. Сейчас или никогда. Это проклятое состояние, в котором я нахожусь: оно должно предоставить мне мистическую способность к скрытности. Если я буду ступать осторожно, я смогу воспользоваться приступами амнезии каждой из групп стражников на пути. Проникновение в военную комнату Селестии будет подобно перепрыгиванию пруда по случайно расставленным в воде камням. Единственное, к чему я должен относиться с осторожностью, так это к моей хлипкой храбрости. Мне никогда не нравился какой-либо конфликт и мое путешествие, безусловно, будет состоять из многих стычек или рисков на них нарваться, со множеством стражников, не радых видеть сарозийца во плоти, крылатого ли или нет. И если мне не суждено во всем этом преуспеть, при мне есть Вестник Ночи, которым я смогу завоевать их интерес, ну или же просто отвлечь. Селестия, дай мне силу. Я собираюсь принести тебе ключ к спасению Эквестрии. Я только лишь надеюсь, что еще не слишком поздно.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Двенадцатое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я по-прежнему прихожу в себя после ужасного шока, который вызвал взрыв. Мои уши непрерывно звенят. Мне повезло, что я не оглох.

К сожалению, мне так и не довелось встретиться с Принцессой Селестией. Как только я прибыл в ее Дворец, гигантский взрыв поглотил военное крыло. По-видимому, Принцесса Луна ожидала свое превращение в Найтмэр Мун и ту меру, на которую пойдет ее сестра, чтобы ей противостоять. Уже сейчас кантерлотская стража описывает бомбу как устройство сарозийского происхождения. Лунная Империя пала ниже некуда. Мало было Найтмэр Мун проливать кровь невинных на улицах Кантерлота. Теперь она дошла до открытой попытки покушения на убийство собственной сестры.

Да, я подчеркну «попытки», ибо какой бы грязной ни была тактика Луны, она в конечном счете провалилась. Принцесса Селестия жива. На ней нет ни царапины. Хотел бы я сказать то же самое о ее военном кабинете. Несколько ключевых генералов Комитета Обороны Кантерлота мертвы. Этот момент в истории Эквестрии становится все мрачнее и мрачнее.

После этого я вернулся в квартиру, прячась в тенях балкона, окруженный вонью смерти, прикованный к твоим рассеянным и пустым взглядам. Я готов поклясться, что ты видела меня как минимум с полдюжины раз с тех пор, как я вернулся, но мне кажется, будто ты более не воспринимаешь мое существование, вне зависимости от того, помнишь ли ты меня или нет. Я не помню, когда видел тебя столь отрешенной, столь полной депрессии и страданий.

Сколь, должно быть, ты одинока, моя возлюбленная. Твой муж более не существует, и я начинаю понимать, что он, возможно, и не существовал вовсе. Все, что я пишу, оказывается невидимо для других пони вокруг. Я пытался написать свое имя на улице, опрокинул несколько вещей, поджег руины, в отчаянной попытке обратить на себя внимание выживших. Всякое реальное действие, что я совершаю, либо игнорируется, либо воспринимается как странная случайность. Невозможно отрицать: у меня магическим образом украли способность доказывать реальность своего существования. Пони помнят меня несколько минут или, самое большее, несколько часов, но потом я вновь ничто.

Я пытался просветить и тебя, Пенумбра. Я успокоил твой испуганный дух, сел напротив тебя и, глядя тебе в глаза, рассказывал историю моей жизни, историю нашей жизни, снова и снова. Я знаю, что самое большее, что ты можешь дать мне, — это лишь пустую веру, принятие того, что могло бы в самом лучшем случае быть от начала до конца выдумкой отчаявшегося незнакомца-сарозийца. Я могу поделиться с тобой знанием о нашем наследии, но я никогда не смогу зажечь в тебе искру чистосердечия или любви. Наш союз исчез, и я боюсь, что наше счастье ушло вместе с ним. С каждым следующим моментом я раскрываю тебе себя и ты отвечаешь мне все с меньшей и меньшей энергией, как будто часть тебя, что знает только смерть и разложение — единственная часть, что еще помнит обо мне.

Когда в последний раз мы были вместе, у твоей шкурки был цвет, а на щеках — румянец. Я знал, что ты хотела сказать мне что-то, как и я хотел рассказать тебе о столь великом множестве важных вещей. А теперь я боюсь, что у нас более никогда не будет такого шанса. Я не знаю, во что я превратился, и мне, по сути, все равно. Я стою здесь, гляжу на тебя в тенях и вижу, как ты становишься с тьмой одним целым. Может ли часть тебя искать своего мужа, ибо ту душу ты когда-то любила вайнпегскими ночами, и потому теперь ты уплываешь в горькую черноту в слепой попытке отыскать часть себя, что навечно утеряна?

Почему же ты не покинешь квартиру? Почему ты не покинешь опустевшие жилища Полуночного Квартала и не присоединишься к другим пони, которым оказывают помощь? Для тебя здесь больше ничего не осталось, Пенни. Я не знаю, почему ты остаешься здесь. Я хочу помочь тебе. Я пытаюсь помочь тебе. Но у тебя едва хватает сил, чтобы двигаться. Ты больна? Прокляли ли элегии и тебя? Неужели мы столь едины, столь тесно связаны, что часть меня утащила тебя в те же глубины мороза и ужаса, что поглотили меня?

Мне невыносимо видеть тебя в таком состоянии, но я не знаю, что мне делать. Моя попытка встретиться с Принцессой Селестией провалилась. После быстрой церемонии почтения павших она покинула Кантерлот, чтобы разбить лагерь на новой линии фронта почти у самой дальней границы Голубой Долины. Гражданская Война поглотила нас. Эквестрия горит, и я потерял любовь всей своей жизни. Я бы отказался от всего только лишь за уверенность, что ты не потеряешь себя, Пенумбра. Но я не знаю, что мне делать.

Благословенный Матриарх, я просто не знаю, что мне делать.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Восемнадцатое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Что-то не сходится.

Я обнаружил, что, погружаясь в глубины своего нового существования, я все чаще обращаюсь к Вестнику Ночи за утешением. Перебор струн магического инструмента, по-видимому, пробуждает нечто во мне. Я задумался: почему я прежде не догадывался использовать материальную песнь Вселенского Матриарха?

Что-то не сходится во взрыве, что прогремел во дворце Селестии. К примеру, описанные свойства бомбы не походят на традиционный сарозийский дизайн. Более того, когда Луна смогла найти время на то, чтобы установить взрывчатку? В то время, когда, как было объявлено, она была установлена, Принцесса писала вместе со мной Ноктюрн.

Я не знаю, почему я вдруг об этом задумался. И снова, я думаю, дело все может быть в том, что я владею сейчас Вестником Ночи. Ношение его придает мне сил, несмотря на то, какой замерзшей парией я стал. Мне кажется, что я что-то упускаю из виду, что-то, что я могу и должен отыскать.

Оглядываясь назад, я понимаю, что я так на самом деле и не закончил с исполнением Ноктюрна целиком. По крайней мере, если я все же закончил, я потерял память мгновенно во время игры «Плача Ночи». Исполнял ли я затем «Реквием по Сумраку», «Элегию Запустения» и «Пришествие Рассвета»? Или Принцесса Луна закончила симфонию за меня? Если так, почему владею Вестником Ночи я, а не она?

Если есть что-то, чему я действительно научился у тебя в науке, Пенумбра, так это тому, что истинный ученый понимает важность повторения эксперимента для достижения результата. Именно это я и должен проделать прямо сейчас. Если я так и не добрался до исполнения «Реквиема по Сумраку», то я должен сделать это своей первоочередной задачей. Тем не менее, я не могу играть его здесь, посреди всей этой боли и разрушений. Я должен вернуться в место, где был начат эксперимент. Я должен вернуться в крыло дворца, принадлежащее Принцессе Луне, положившись на то, что оно по-прежнему стоит после ужасного взрыва той бомбы.

Я жалею только лишь о том, что должен для этого покинуть тебя. Это не из тех вещей, что я способен сделать с легкостью. Но в не меньшей мере нелегко и присутствие рядом с тобой и наблюдение за тем, как ты страдаешь. А ты страдаешь, Пенни. Нельзя это отрицать, но и объяснить это также невозможно. Твое тело слабеет. Ты переставляешь свои ноги все медленнее и медленнее. Я не знаю, почему это с тобой происходит, и Селестия ведает, я сделал все, что в моих силах, чтобы заботой своей вернуть тебя к здравию. Я являлся тебе в образе кантерлотского спасателя. Естественно, мне потребовалось немало такта, чтобы заставить тебя посмотреть глубже моего внешнего вида сарозийца, но я смог вывести тебя на солнечный свет, заставить тебя поесть и даже посетить ближайший лазарет.

Ничего из этого, кажется, не работает. Все, что я делал за последние два дня, — это вился вокруг тебя; беспомощный призрак, пытающийся исцелить кобылу, которую он столь любяще преследует.

Именно потому я понимаю, что должен совершить рискованный шаг. Раз Селестия не может помочь мне, а Луна стала фантомом неистовых разрушений, я должен нащупать выход из этого проклятья собственными копытами. Если я смогу подчинить себе ядовитую мощь Ноктюрна, воспользовавшись силой этих несыгранных элегий, то тогда, быть может, всего лишь быть может, я смогу смыть пятно порчи, что сделало меня невидимым, и что превратило тебя в калеку.

И я ни за что, ни на мгновенье, не брошу писать. Пусть этот дневник невидим для всех, но я верю, что так будет не всегда. Эквестрия должна знать, что на самом деле здесь произошло. Если вина в обращении Принцессы Луны в Найтмэр Мун лежит на мне, то пусть будет так. Мне все равно, что случится со мной, если ты тем самым выздоровеешь, моя возлюбленная Пенни. Я верну тебя назад. Я верну все назад. Это я обещаю.

— Доктор Алебастр Кометхуф

Двадцать первое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Потребовалось великое усилие, равно как физическое, так и душевное, но я вновь прибыл во Дворец. Я воспользовался той же тактикой, которую я планировал использовать в своей первой попытке достичь Селестии. Я только лишь надеюсь, что взрыв не прогремит вновь прямо перед моим носом. Конечно же, судьба не может быть настолько отчаянно жестокой.

Я незаметно проник в Лунное Крыло. Всего десять минут назад я прибыл в покои Принцессы Луны. Я поражен тем, что все так и осталось совершенно нетронутым. Вещи лежат в том же беспорядке, что и в прошлый раз, когда я был здесь. Те же самые книги лежат раскрытыми на полу и на столах. Те же самые свитки и записи свешиваются с рабочего стола Принцессы. Осталось даже пятно на полу в коридоре, где я пробудился в мистической луже воды одиннадцать дней назад.

Детали моего окружения неважны. Важно то, что я вернулся. Здесь, в центре моей проклятой тюрьмы, поразительно тепло. Я нашел свежий набор звуковых камней и разложил их по кругу. Я готов закончить элегии. И вот, с Вестником Ночи в копыте я готовлюсь продолжить с того места, где я был прерван. Мелодия «Реквиема по Сумраку» уже несется сквозь мой осажденный разум. После целой недели ужаса я пришел туда, где все началось.

Пусть история покажет, что мои усилия того стоили.

— Доктор Алебастр Кометхуф

?????

Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем Пой мою песнь и становись ничем

?????

Я очнулся два часа назад со лбом, покрытым кровью. Голова моя, казалось, раскалывалась пополам. Я поднял копыто к рогу и завопил от обжигающего касания. Кажется будто магические лейлинии разожгли факел над моим черепом. Я бросил взгляд на дневник и увидел, что яростно исписал две страницы строками, повторяющими одну и ту же фразу раз за разом. Неудивительно, что мой рог практически выгорел. Как быстро я написал эти слова и с какой целью? Я опять впал в транс?

Мне потребовалось несколько минут на отдых и медитацию, прежде чем я смог вновь призвать телекинез и начать писать. И все равно, я не знаю, о чем. Я сыграл «Реквием по Сумраку». Это я знаю точно. Что произошло потом — все как в тумане. Все, что я помню, — это внезапная и неостановимая мигрень и…

Надо перестать писать ненадолго.

— Кометхуф

?????

Невероятно. Все книги вокруг меня, древние и таинственные фолианты, что Принцесса Луна собрала со всей Эквестрии, более не пустуют. В них записаны слова. Я не знаю, почему я не видел их раньше. Они мерцают неземным сиянием. Язык старше начального эквинского, но я все равно могу их читать, как будто меня учили его синтаксису с самого детства. Они говорят о тенях, о душах и песнях меж Небесных Твердей. Они также говорят о певице, столь же прекрасной, сколь она ужасна. Она хранит покой забытых. Она оплакивает своего возлюбленного, который не вернется к ней никогда. И более того, когда я гляжу на те предыдущие две страницы своего собственного дневника, я вижу, как эти повторяющиеся фразы, что я написал, сияют тем же самым сверхъестественным образом, как и слова в фолиантах Луны.

Погодите. Может ли это быть?..

Нет времени писать. Я должен читать.

— Кометхуф

?????

Голова опять болит. Я вернулся к нескольким последним моим записям. Я прочитал ту часть, где я описывал бомбу, что взорвалась перед тем, как я успел встретиться с Принцессой Селестией. Именно тогда произошло нечто. Я узнал слова, что я написал, или, по крайней мере, подумал, что написал. Но затем я начал видеть сквозь них, по ту сторону их, как будто мое зрение утянуло в воронку льда, цепей и молний.

Я оказался не готов к потопу воспоминаний, что нахлынул на меня. Я упал на пол, комната озарилась сиянием моего горящего рога, когда истина, как кровь, потекла по моим лейлиниям. Не было никакого взрыва. Не было никакой бомбы. Я встретился с Принцессой Селестией. Я это знаю. Я это знаю, потому что это произошло. Я прокрался мимо охраны. Я проник сквозь сраженную амнезией линию обороны Богини Солнца. Я стоял перед ней и перед всем ее военным кабинетом с Вестником Ночи в копытах. Я сказал ей правду. Я сказал ей о Ноктюрне. И более того, когда она спросила меня о том, что произошло, я почувствовал необходимость показать ей. В итоге, по какой-то причине что-то побудило меня вновь исполнить симфонию, в присутствии ее, а не Луны.

И это послужило причиной разрушения того крыла Дворца. Виной тому была не сарозийская бомба. Скорее, это была сама Принцесса Селестия. Я пишу здесь чистейшую правду, и я знаю это ясно, как день. Прежде, чем я даже успел достичь Плача, нечто, таящееся глубоко в душе Принцессы Селестии, ответило на звуки Ноктюрна с сокрушительной силой, и чистая солнечная энергия излилась из ее существа, как будто она желала уничтожить все, что видит перед собой. Я был слишком поражен ее жаждой разрушения, чтобы даже кричать. Когда я пришел в себя, я уверился, что это все из-за сарозийской бомбы, и именно это я написал в своем дневнике… или, думал, что я написал.

Но, очевидно, я не одинок в этом заблуждении. Все пони в Кантерлоте и за его пределами, включая свидетелей, что собственными глазами видели Селестию и умирающих вокруг нее генералов, поверили, что это бомба уничтожила ту часть Дворца. Изменена была не только моя собственная память, но память всех пони. История была переписана точно так же, как был воплощен в жизнь Ноктюрн. Но что-то не сходится и в этом тоже. Почему же эти воспоминания возвращаются ко мне? Это как-то связано с сияющими буквами, что я теперь вижу? Это вызвано «Реквиемом по Сумраку»?

Есть только один способ узнать. Я должен продолжать читать. И что особенно важно — прочитать мою запись о первом исполнении «Ноктюрна Небесных Твердей». Интересно, что еще будет изменено?

— Доктор Алебастр Кометхуф

?????

Каждый раз, когда я пытаюсь дышать, я хочу только блевать. Не могу писать. Не могу думать. Надо переждать. Надо восстановиться. Я напишу. Но не сейчас. Не сейчас.

Благословенный Матриарх, защити нас, защити нас всех.

— Я

?????

Я только что проснулся. Хотел бы, что бы я продолжал спать. Хотел бы я, чтобы кошмар был лишь сном, но не реальностью. Но он реален. Он выжжен в моем мозгу, как клеймо. Теперь его не убрать. Невозможно забыть истину, не мне, по крайней мере. У меня уши лишенных песни, у меня глаза лишенных благословений, копыта душ, порабощенных навечно забытым сейчас.

Когда я написал о том, что после исполнения Ноктюрна я проснулся в луже воды, хотел бы я, чтобы это было единственной правдой. Реальность куда темнее, чем все тени, смешанные воедино.

Я был где-то. Я был где-то, где без предела властвуют холод и ужас.

Я был там одинок и при этом нет. Там были тела, пустые оболочки, когда-то содержавшие в себе души, и они были развешаны группами на ржавых цепях, тянущимся в бесконечность. Моря ледяной воды носятся, вращаясь, как смерчи, меж неземных громов, и вспышек молний, и несокрушимых металлических платформ. На этих чистилищных машинах лежат прикованные пони, и они все слишком заняты пением в призрачном хоре, чтобы даже осознавать меру своей пытки.

И еще там была она. Она всегда была там. Она всегда наблюдала за нами. Ее возлюбленный пришел и ушел, но она все равно осталась там, в лимбе меж Небесных Твердей, воя свою бесконечную песнь.

Ибо это есть ее песнь. «Ноктюрн Небесных Твердей» — это ее песнь. Он всегда был ее песнью. Он был написан для нее, чтобы защитить ее, чтобы заключить ее в тюрьму, чтобы защитить нас от нее. И когда Принцесса Луна и я вытащили эту забытую симфонию из забытых глубин, мы не писали ее. Мы ее открывали.

Принцесса Луна… подумать только, я поклонялся ей и Селестии как единственным двум священным аликорнам, что когда-либо знал этот мир. Все это служение им отныне кажется пустым, лишенным значения и смысла, что является самой сутью моего текущего отчаянного положения.

Истина в том, что не всегда было два аликорна. Их было три. Когда Вселенский Матриарх расколола себя, она стала четырьмя сущностями.

Существует третий аликорн. Есть вторая дочь, средняя сестра. Принцесса Селестия хранит землю. Принцесса Луна хранит небеса. А она…

Она хранит неспетых. Она — великая Королева Небесных Твердей, лежащих меж Небесных Твердей. Она держит целостность Вселенной, разрывая ее на части. Я не знаю, собиралась ли когда-либо Принцесса Луна это делать, но за десять лет своего отшельничества — Эпоху Теней — она медитировала слишком тщательно и наткнулась на этот магический барьер между мирами. Я не знаю, что дало ей сил осмотически впитать запретное знание об этом месте. Возможно, виной тому та самая связь, что она хранит с материей самого существа Вселенского Матриарха. Но она достигла своей сестры и то, что достигло ее в ответ, отравило ей дух.

Я был частью того моста, что дал ей связь. С Вестником Ночи в качестве ключа, я открыл ворота в мир забытого страдания. Принцесса Луна, душа, живущая силой магии, не могла позволить себе разрушиться без остатка под сокрушительной силой Царства Неспетых. Я так понимаю, именно в этом причина того, что она раскололась пополам. Богини Теней, которой я когда-то полонялся, более не существует. Семя ее разрушения было посеяно задолго до того, как она призвала меня, но «Ноктюрн Небесных Твердей» окончательно вытолкнул ее через край. Она превратилась в Найтмэр Мун, и теперь она сеет разрушение по всей земле Эквестрии. Я не знаю, какую цель она преследует. Быть может, разрушая земли, она пытается написать картину, что повторит собой ландшафт земли неспетых. Быть может, накрыв мир вечной ночью, она желает обратить Эквестрию в чистый холст, на котором она сможет написать раз и навсегда иллюстрацию к забытой песне.

Все, что я знаю, — это то, что Луна, должно быть, отправилась в эту экспедицию с благими намереньями, с желанием восстановить связь с тем, что когда-то было утеряно и забыто. Но едва даже малейшая частичка истины была открыта Селестии, когда ее уши заполнились неспетой симфонией, ее реакция была по-необходимому жестокой: инстинктивное желание заглушить композицию и сохранить барьер меж Небесных Твердей запечатанным.

И тогда она сделала все остальное. Она перепела реальность в иную форму, чтобы зашить рану, оставленную мной. Если бы то же самое случилось и с Луной, то, быть может, я не был бы здесь, проклятый тем же мистическим воздействием, что держит неспетых за пределами коллективной памяти всех пони. Но уже слишком поздно. Урон уже нанесен. Луна преобразована силой той ужасной скорби, что должна обитать лишь в ее царстве, на земле меж Небесных Твердей. В этом мире она обратилась в ужасную Найтмэр Мун.

Кто знает, какие еще ужасы кружат в глубинах? Но я боюсь, оно не стоит дальнейшего изучения. Я, быть может, не бессмертный аликорн, но я владею Вестником Ночи. И более того, я храню забытое знание, что никогда не должно было быть раскрыто разумом пони. И в результате я — живой дверной проем, невидимый и неосязаемый, мимолетная мысль, проносящаяся в голове случайного пони и исчезающая затем, как пепел на ветру. Трещина меж Небесных Твердей лежит теперь внутри меня, ибо «Реквием по Сумраку» раскрыл истину моим глазам, и больше ничьим. И до тех пор, пока я — перекресток всего, что существует, и всего, что забыто, я — лишь бестелесный дух, обреченный блуждать по проницаемым Твердям, вечно безымянный и неспетый.

Какой еще выбор у меня есть? Я мог бы снова исполнить «Плач Ночи». Но что это даст? Это лишь только вновь отправит меня в ее владения. Я стану ее марионеткой, как и любой другой пони, прикованный к платформам в мире грома и хаоса. Откуда же эти окованные пони там взялись? Были ли это души вроде меня, что оказались столь ужасающе прокляты в прошлом? Не они ли писали все эти мириады книг, окружающих меня в кабинете Луны? Неужели я — лишь очередная обреченная душа в длинном ряду парий, скованных вместе забытыми мыслями как ржавыми цепями, на которых мир висит над забвением?

Благословенный Матриарх, я не могу думать. Я не могу даже дышать. Я должен пойти куда-то, куда угодно, только лишь прочь из этой комнаты, прочь от этих книг, прочь от сияющих слов, что светятся ее бесцветным цветом. Я видел судьбы хуже смерти и знание это медленно грызет меня зубами, холодными, как лед.

Я должен пойти куда-то. Я должен пойти. Я должен…

— Доктор Алебастр Кометхуф

????

Благие небеса. Они повсюду. Я теперь их вижу. Они начали таять поначалу, но затем я взял Вестник Ночи и вновь исполнил «Реквием по Сумраку», не таясь, посреди улицы, и они вновь вернулись в фокус.

Здесь кругом тела. Здесь кругом слова. Здесь кругом пятна крови, имена, разбросанные с обломками разрушенного города. Их не было здесь до того, как я исполнил Реквием, но теперь они здесь. Они везде вокруг меня, вокруг нас. Прямо сейчас, когда я пишу это, прямо надо мной в петле висит пони. Он сияет той же самой аурой, что и перезаписанные слова в моем дневнике, или слова, разлитые по пустым фолиантам в кабинете Луны. Его тело уже сильно разложилось. Я могу видеть его скелет; из него истекает густой туман — холодный и клубящийся. Никто больше его видеть не в состоянии. Как давно он уже здесь? И что важнее, сколько времени пройдет, прежде чем она найдет его и утащит в глубины, где ему суждено висеть на цепях под ее вечным надзором?

Когда она найдет меня? Будет ли это после того, как я умру, или когда я упаду без сил, буду слишком слаб, чтобы убежать от нее?

При мне есть Вестник Ночи. При мне мои знания. Я существую и должен найти выход отсюда. Может, мне стоит рискнуть сыграть «Элегию Запустения» и «Пришествие Рассвета». Может, все будет иначе, если я действительно смогу доиграть Ноктюрн целиком и до конца. Может, я по-прежнему…

Погодите, какой сейчас день?

— Кометхуф

Двадцать шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Прошло пять дней. Благословенный Матриарх, пять дней осталось позади. Как я мог быть столь глуп, что поддался трансу на столь долгий срок?

Дражайшая Пенни, я иду к тебе.

— Алебастр

Двадцать шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Тебя нет дома, Пенумбра. Квартира пуста. Куда ты могла уйти в мое отсутствие? Я знаю, что судьба потребовала узнать то, что отныне знаю я, но ничто не в состоянии оправдать мою небрежность по отношению к тебе.

Ты была больна. Я волнуюсь, Пенни. Я не знаю, где ты. Я должен отыскать тебя. Я должен…

Только что мимо пролетел стражник. Я смог подманить его к себе. Он сказал, что бывший житель этого здания взят в госпиталь в центре города, два дня тому назад. Благословлена будь Селестия. Я иду, Пенни. Пожалуйста, подожди меня. Пожалуйста, подожди меня, как я всегда ждал, и всегда буду ждать тебя.

— Алебастр

Двадцать шестое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Нет. В этом нет никакого смысла. Ни в чем этом нет никакого смысла. У магии есть законы. Магию невозможно сломать. Мне плевать, что она может перепеть реальность в лоскутную мозаику того, чему всегда суждено было случиться. Это не по-настоящему. Все мои годы изучений и исследований…

Я кричал. Я кричал громче, чем те, что населяют Царство Неспетых. И все равно никто не может меня слышать, равно как не можешь меня слышать ты.

Будь проклята Принцесса Луна. Мне плевать, что Вселенский Матриарх может убить меня на месте. Будь проклята Найтмэр Мун. Будь проклята и пеплом сгори в безднах Тартара.

В этом нет никакого смысла. Его нет. Его нет. Его…

Двадцать седьмое июня, год 6233 Гармонической Эры,

Я держал твои копыта последние двадцать четыре часа и они так и не шевельнулись. Раз за разом мимо проходит медсестра, бросает единственный взгляд и натягивает простыню поверх твоих золотистых черт лица. Я устал с ними бороться. Нет смысла устраивать скандалы. Я просто жду, когда она уйдет и вновь стягиваю простыню. Я люблю тебя. Я никогда не хочу переставать смотреть на тебя. Я никогда не хочу переставать держать тебя. Я никогда…

Два месяца, говорили медсестры. Два месяца с жеребенком. Дражайшая Пенумбра, почему ты мне не сказала? Был ли я настолько слеп? Был ли я столь отягощен эйфорией моей новой службы здесь, в Кантерлоте? Ты, получается, зачала его прежде, чем мы оба покинули Вайнпег. Если бы я все это время знал, я бы никогда бы не принял просьбы Луны, будь она Принцесса или нет. Я бы никогда…

Все теперь обретает смысл. Хотел бы, чтобы все так и оставалось бессмысленно, но нет. Твоя постоянная апатичность. Томление, что исходило из твоих глаз, в которых прежде был солнечный свет. Я исчез из твоего мира. Ты оказалась в доме незнакомца. И более того, ты несла в себе пустую жизнь, семя неспетого. Как оно, должно быть, травило тебя, разрывало тебя изнутри, промораживало тебя во сне, в мыслях и в плаче. Все, что делало тебя цельной, все, что делало нас настоящими: все это было вырвано из твоей души. Почему же ее песнь не может залечить эту рану? Почему она не может пощадить твою жизнь? Только лишь потому, что я исчез, вовсе не значит, что ты не можешь жить, что ты не можешь быть матерью, что ты не можешь быть счастлива.

Теперь я понимаю. Я несу в себе знание о неспетых. Я — такая же угроза ткани реальности, какой была и Луна до того, как обратилась в Найтмэр Мун, в кошмарного тирана, но все равно в такое зло, с которым можно справиться. Все, что я скажу или сделаю, должно быть забыто. Каждая отметка, что я оставлю на лице этого мира, должна быть сдута, как листья с гранитной дорожки. Мне запрещено существовать в любом возможном виде.

Она забрала нашего ребенка, Пенни. Она забрала нашего ребенка, а затем забрала тебя. Я понимаю, и при этом не понимаю. Я с трудом могу писать. Я могу лишь только держать тебя и мечтать о том, что это просто разбитая песнь, нечто, во что положено верить, но чему не суждено быть реальностью. Где-то там ты живешь, невидимая, столь же потерянная и одинокая, как и я. Мы прямо перед лицом друг друга, смотрим друг на друга и все, что отделяет нас — это сломанная симфония.

Я могу ее починить. Да. Я могу вернуть нас назад. Я смотрю на эти слова, пока пишу их. Они еще не превратились в мерцающий текст. Но это только лишь значит, что мне снова надо исполнить Реквием. Это «Элегия Запустения» — композиция, которую я все никак не могу понять. Я помню многие вещи, но эта композиция ускользнула из моего разума. Быть может, это потому, что рядом больше нет Принцессы Луны. Может, потому, что Найтмэр Мун вытянула из меня все ее ноты. Это не имеет значения. Я должен продолжать поиски. У меня есть Вестник Ночи. У меня в голове есть Ноктюрн. Я могу переписать песнь Запустения. Мне нужно только лишь продолжать играть ее снова и снова, и тогда я достигну «Пришествия Рассвета».

И тогда я найду тебя, дражайшая Пенни. Этот мир — лишь фасад, столь же фальшивый и полный пыли, как это жалкое тело, лежащее передо мной, пытающееся убедить меня в том, что оно — это ты. Пожалуйста, жди меня, моя возлюбленная. Ты всегда была такой терпеливой… Я молюсь о том, что найду тебя, и твои передние ноги будут широко распахнуты в ожидании объятий, а твое тело не будет свешиваться на петле. Ты где-то здесь, в этом городе, в этой замороженной тюрьме. Мы не одиноки. Мы снова будем вместе. Мы будем. Мы будем…

— Твой верный и любящий Алебастр

— Начиная отсюда, — сказала я, опустив древнюю книгу. Я стояла на другом конце библиотеки перед Твайлайт Спаркл. — Записи в дневнике становятся все более и более беспорядочны и запутанны. Доктор Кометхуф начинает нести околесицу. Его красноречие уступает место зацикленной чепухе. Это совершенно классический пример падения в безумие. Я смогла заметить знакомые термины среди этого нагроможденного беспорядка, такие как «неспетые» и «ее возлюбленный». Но большая часть записанных слов — просто обращенный в текст хаос. Даже диаграммы более не имеют никакого смысла. Более нигде Кометхуф не пытается записать какие-либо настоящие ноты, относящиеся к элегиям, но, судя по его мнению об их мистической функции, я всерьез сомневаюсь, что он бы этого желал, даже если предполагал, что никто не в состоянии был бы прочитать то, написанное им.

— Что ж, простите, что я так говорю, мисс Хартстрингс… — заявила Твайлайт, наморщив в бесконечной растерянности нос. — Но на мой взгляд, во все это очень сложно поверить. Все знают с самой начальной школы и далее, что Лунная Гражданская Война началась в конце Пришествия Теней после ужасного взрыва, прогремевшего в королевском военном кабинете Селестии. То, что вы здесь предлагаете, — это полное изменение истории Эквестрии!

Мягкий вечерний свет затекал в окна ее библиотеки, подсвечивая линии на ее наморщенном лбу.

— Более того, все, что я видела в этой вашей книге, — это куча не относящегося к делу текста о Вайнпегских методах в фермерском деле, написанного на старом эквинском. А вы мне говорите, что слова этого «Доктора Алебастра Кометхуфа» магическим образом проявляются поверх них?

— Да. Как я представляю, многое время спустя после его смерти пони обнаружили этот дневник на улицах Кантерлота, где он был заперт. Они подумали, что этот зачарованный манускрипт пуст, а потому они пустили его в оборот в национальных библиотеках для перепечати, пока он, в итоге, десятки лет спустя, не стал Вайнпегским альманахом.

— Но ничто из этого не объясняет, почему я не в состоянии видеть слова Кометхуфа, тогда как вы можете! — воскликнула Твайлайт. — Вы, похоже, хотите сказать, что это все из-за того странного проклятья, благодаря которому он мог видеть невидимые слова. Как же это все относится к вам?

— Как бы странно это ни прозвучало бы, мисс Спаркл, но я нахожу эти обстоятельства невероятно реальными. И более того, слова Кометхуфа объяснили мне мое положение куда лучше, чем я когда-либо могла себе представить… или когда-либо задумывалась.

— Положение?

Я вздохнула. Я не хотела говорить ей слишком многого. Не сейчас. Я просто хотела, чтобы кто-то увлеченный историей выслушал меня.

— Пожалуйста. Скажите мне. Что вы знаете о «Пенумбре Кометхуф», жившей в Полуночном Квартале Кантерлота в месяц, когда началась Гражданская Война?

— Ну, я бы с радостью рассказала вам, мисс Хартстрингс, если бы один известный ассистент не перестал волочить свой хвост и принес бы мне уже, наконец, записи, о которых я просила!

Как по заказу, в комнату проковылял Спайк. Он пробормотал что-то себе под нос и протянул Твайлайт запыленный старый свиток.

— Вот, пожалуйста. Я по-прежнему не понимаю, с чего это ты проводишь внезапные ученые сессии с незнакомцами. Мы разве не идем на банкет в Сахарный Уголок через час?

— Шшш! Просто отдай мне свиток, Спайк! Это, на самом деле, довольно занимательно…

— Ага, ага, как скажешь, — Спайк бросил на меня взгляд, а потом, удивленно, еще раз. — О. Привет. Меня прет твоя крутая толстовка.

— У-гу, — я перевела взгляд на Твайлайт. — Есть что-нибудь?

Пока Спайк ковылял прочь, Твайлайт развернула свиток и просмотрела список имен.

— Ну, здесь действительно есть земная пони по имени Пенумбра.

— Да? — я наклонилась ближе. — И?

— Ну, это все, — пожала плечами Твайлайт и глянула на меня. — У нее нет ни фамилии, ни брачного статуса. Сказано, что до того, как началась первая атака Найтмэр Мун, она жила одна в роскошной квартире в верхней части Полуночного Квартала.

— А какая-нибудь информация о том, как она умерла?

— Мой староэквинский слегка подзабылся, — сказала Твайлайт, щурясь на бумагу, вчитываясь в слова перед ней. — Но здесь упоминается «гемолитическая анемия в результате недоедания во время ранней стадии беременности»…

Медленно она подняла взгляд от манускрипта, пока ее глаза не встретились с моими. Всякий знак глубокой задумчивости мгновенно смыло волной прагматизма.

— Кхм. Но, в самом деле, мисс Хартстрингс, все это произошло тысячу лет назад. Это долгий период времени, за который история легко искажается недостоверными источниками.

— Разве вам это не кажется странным, что одинокая земная кобыла жила сама по себе в богатой квартире в Кантерлоте, окруженная ночными сарозийцами, без семьи, без супруга, который бы ее обеспечивал? И плюс ко всему, она умирает от простейшего осложнения при беременности, которое с легкостью могло быть предотвращено докторами, которые все это время ее окружали?

— Это было начало Лунной Гражданской Войны, мисс Хартстрингс. Кантерлот горел. Припасы и ресурсы были истощены.

— Я знаю. Я знаю, — проворчала я, шагая кругом по библиотеке. — Ничто из того, что я сделаю, не убедит вас в том, что та история, которую мы знаем — ложь. Более того, вы только лишь забудете все, что я хотела вам сказать, вне зависимости от доказательств, которые я могла бы вам предоставить.

Твайлайт сильно прищурилась при этих словах.

— Погодите. И чего же вы хотите этим сказать?

— Я не знаю, Твайлайт. Я даже не знаю, что теперь и думать, — я высунула копыто из рукава толстовки и пробежалась им по больной голове. — Я просто никак не могу избавиться от мысли, что и я и Кометхуф, мы идем по одним и тем же следам. В конце концов, он ясно дал понять, что когда он напрямую подошел к Принцессе Селестии с Ноктюрном, эта встреча не только закончилась ужасным магическим разрядом, но и все это событие целиком оказалось забыто, и вместо него вся вина была возложена на сарозийскую взрывчатку.

— Эм?.. — нервно сглотнула Твайлайт и подошла ко мне. — К чему вы вообще ведете?

— Скажите мне, мисс Спаркл, — я повернулась и посмотрела на нее. — Сколько раз Принцесса Селестия посещала Понивилль после Праздника Летнего Солнца?

— Эм… ну, давайте посмотрим, — Твайлайт в задумчивости почесала подбородок. — Было возвращение Принцессы Луны, чаепитие в Сахарном Уголке и Ежегодный Забег Листьев.

Она помедлила немного, а потом выпалила:

— О! И еще, несколько месяцев назад был один раз, когда она объявила о визите в Понивилль, но вынуждена была его отменить в последнюю секунду из-за нашествия параспрайтов.

Она наклонила голову набок и прищурилась на меня.

— А что, мисс Хартстрингс? Вы говорили, что были здесь, в Понивилле, уже больше года. И за все это время вы ни разу не пересеклись дорогой с Принцессой Селестией?

— В этом-то все и дело, Твайлайт, — сглотнула я и уставилась в пыльные тени библиотеки. — Я… не могу вспомнить…

Очень долгое время я думала, что это проклятье может закончиться благодаря простой симфонии.

Теперь я более не уверена ни в чем вообще.

XII — Какой звук издает камень

Дорогой Дневник,

Что важнее всего для нас, когда наши дни подходят к концу? Должно ли нам иметь возможность помнить все, что случилось в нашей жизни, или должно нам постараться, чтобы другие пони служили носителями наших наследий? Какой из этих двух исходов делает нас более... постоянными или, хотя бы, позволяет нам считать себя постоянными? Важно ли нам быть кем-то, пусть даже жертвуя возможностью чувствовать то, что это значит — быть кем-то?

Музыка — это капсула времени, бестелесный сосуд, хранящий равно как нашу сущность, так и нашу эмоцию. Сообщение, что подтверждает наше существование, вне зависимости от того, сколь гармоничной рамкой оно оплетено, всегда обречено потерять в итоге элемент собственной целостности. Уши одного пони, в конце концов, всегда отличны от ушей другого.

Что, впрочем, имеет значение, так это то, что мы прикладываем усилия. Мы должны пытаться изо всех сил оставить впечатление, что наша роль в этом мире имеет какую-либо надежду оставить след. Все мы — фантастические существа, продукт восхитительной случайности. Пока живем в этом мире, мы издаем звуки, которые ни одна скала, ни одна гора или континент не могут даже надеяться сымитировать. Мы заслуживаем большего, чем быть всего лишь только услышанными; наши симфонии заслуживают выхода на бис.

Чего я должна опасаться, какой ответственности я должна избегать, так это риска зарываться своими копытами в композицию другого пони. Мы в этом мире издаем прекрасные звуки, до тех пор, пока эти звуки принадлежат только нам. И большая часть этих звуков, как выяснилось, не могут быть выдавлены силой. Если они должны быть услышаны, их в самую первую очередь должно уважать. Когда все дела сделаны и все осталось позади, выходом на бис больше всего наслаждается в своих воспоминаниях изначально сочинивший мелодию композитор, ибо именно в этом лежит предназначение песни с самого дня ее сотворения.

Едва Рарити подбежала к ряду стульев, стоящему перед одной из множества сияющих дорожек, по боулинг-клубу прокатился эхом грохот падающих кеглей. Она затормозила, тяжело дыша, и увлеченно занялась распутыванием шелкового шарфа у себя на шее.

— Ужасно прошу меня простить за опоздание, девочки! — улыбнулась устало она пяти своим подругам посреди этого шумного места. — Но на меня сегодня в Бутике обрушились буквально горы платьев на починку и, ну, вы знаете, как это бывает…

— Главное, что ты теперь здесь и я могу вести счет как положено! — весело сказала Твайлайт Спаркл, сидящая у доски счета. Эпплджек, встав в очереди впереди остальных пяти кобыл, приготовилась, чтобы швырнуть шар по дорожке, тогда как Твайлайт продолжала: — У нас еще всего только конец третьего фрейма. Надеюсь, ты не против, что первые два раза за тебя кидала Флаттершай?

— Рарити, я… — Флаттершай закусила губу и покраснела, спрятавшись за парой незавязанных ботинок для боулинга в своих копытах. — Я, вроде, попала в канавку раз или два…

— Не мучай себя этим, дорогая, — сказала Рарити, махнув копытом. Она грустно посмотрела на Твайлайт. — Сегодня я здесь только для поддержки, Твайлайт. Я определенно не могу кидать этим вечером никаких больших шаров по громоздким дубинкам! Я провела большую часть дня в Спа Алоэ и Лотос, а потому я возненавижу себя на всю жизнь, если загрязню эти копыта столь ужасающими ботинками, которые предлагает это заведение.

Флаттершай пискнула и выронила упомянутую блестящую обувь из копыт.

— Я знала! Они все-таки грязные!

— Не грязные, Флаттершай! Они дезинфицируют их регулярно! Обещаю тебе, что с ними все в порядке! — Твайлайт прочистила горло и посмотрела на другую свою подругу. — Рарити, ничего тебя не останавливало от игры в тот вечер через неделю после Гала! Я думала, ты тогда отлично провела время на дорожках!

— Это все потому, что все, что угодно, вызывало бы восторг после того прискорбного подобия «Гала», — сказала Рарити, закатив глаза. — Я знаю, вы хотите сделать традицию из этого… эксцентричного спорта, Твайлайт. Но кидаем ли мы дротики или играем в бадминтон, ничто из этого не имеет никакого значения, пока я в вашей любящей компании.

Она задрала голову вверх с едва заметной улыбкой.

— Я пока просто посижу здесь на этот раз. На следующей неделе я более чем буду готова погрузить свои копыта в эти боулинговые воды, уж простите такой каламбур, — она села на красный стул рядом с Флаттершай.

— Только погодите. Вы увидите… Фуууу фу фуууу! — закричала она и соскочила со своего сидения, отчаянно растирая бедро. — Это что, жвачка?! Гадость, гааадость, гаааадоссссть!

Твайлайт вздохнула. Грохот падающих кеглей вновь заполнил воздух.

— Нуууууу, шоб тебя! — прижав к голове уши, Эпплджек разглядывала последнюю оставшуюся кеглю.

— Ооооо! Это еще что? — Рейнбоу Дэш кружила над Эпплджек с ехидной улыбкой. — Яблочко таки упало далеко от яблони?

— Упало?! — ахнула, обернувшись на Эпплджек, Пинки Пай и воткнула лицо между подругами. — Оно по пути не залетело, случаем, в шоколадное озеро? …вааа!

Эпплджек оттолкнула Пинки прочь, чтобы та не мешала ей сердито сверлить взглядом Рейнбоу Дэш.

— Никто в Понивилле не набирал в боулинге идеального счета уже десять лет! Я пока тебя догоняю, мелочь летучая!

— Мечтай-мечтай, сопля яблочная! — Рейнбоу Дэш плюнула на копыта, потерла их и схватила ближайший шар. — Потому что Мисс Совершенство пришла на танец!

— Ой, слезай со своего высокого… эм… самомнения! — нахмурилась Эпплджек. — Ты с этим своим танцем даже на кукурузном поле заблудишься!

— Почему это у тебя все всегда на фермы завязано? — Рейнбоу Дэш наклонилась под острым углом к дорожке, держа шар наготове. — Приготовься поцеловать мой хвост!

— Я губы ни к какому горшку с золотом тянуть не собираюсь!

— О, позвольте заметить, сегодня у нас царит веселая атмосфера, не так ли? — отметила Рарити, наконец усевшись на свое место. — Осмелюсь ли я спросить — кто же победитель?

— Эм… — покраснела Флаттершай. — Не я.

— Я вполне уверена, что у тебя еще полно времени, чтобы наверстать, — заметила Твайлайт Спаркл. Когда Рейнбоу Дэш с грохотом послала свой шар по дорожке, она подняла перед своим лицом книгу, озаглавленную «Элементарная Эквестрийская Инструкция к сшибанию кеглей». — Здесь написано, что в 957м году Селестийской Эры пони по имени Филли Фреймс наверстала с отставания в пятнадцать очков и выиграла национальный турнир.

— Очаровательная историческая заметка, Твайлайт, — сказала Рарити с легкой улыбкой, когда Пинки протянула ей стакан сока из бара при заведении. — Но мы здесь этим вечером все же не совсем для того, чтобы вершить историю.

Грохот кеглей вновь прокатился эхом по залу, сопровождаемый громкими самохвальными возгласами Рейнбоу Дэш.

Рарити резко вдохнула и глаза ее стали буквально квадратными.

— Ну, большинство из нас, по крайней мере.

— Кто-нибудь, остановите автобус! — Рейнбоу Дэш опустилась обратно на свой стул, высоко задрав голову. — Потому что я схожу на улице Крути!

— Думала, я оставила выгребание навоза на ферме, в амбаре, — сказала со стоном Эпплджек. Взяв у Пинки стакан сока, она посмотрела на Твайлайт. — Кто следующий, знаешь?

— Ну… — Твайлайт оглядела доску со счетом и нарисовала крестик в последней свободной клетке. — У Рейнбоу Дэш тридцать очков в первом фрейме. Это мы точно знаем.

— Мы также знаем, что я — великая богиня дорожек!

Твайлайт закатила глаза и продолжила оглядывать список.

— Сейчас начало четвертого фрейма. Что значит… О! Рарити! Ты как раз вовремя! Готова…

— Никак не могу, дорогая. Забыла? К тому же меня и так уже порядком расстроила эта жвачка и пятна кофе.

— О, да. Точно. Эм… — Твайлайт почесала подбородок. — Флаттершай? Не хочешь снова заменить Рарити на этот раунд?

— Зачем мне это делать? — спросила Флаттершай. Ее крылья вяло опали по бокам и она бросила печальный взгляд на пол. — О. Ясно. Это чтобы дать мне шанс, позволить, может быть, только лишь может быть, заработать достаточно очков, чтобы с вами соревноваться, девочки…

— Н-нет! — воскликнула Твайлайт. — Ничего подобного!

— Ооо! Ооо! — запрыгала Пинки Пай перед лицом Твайлайт. — Дай мне занять место Рарити! Дай мне еще больше шансов зашвырнуть шар в воротца!

— Пинки… — Твайлайт нахмурилась и указала в сторону дальнего конца клуба. — Эти воротца — часть аркады позади нас! И они никак не связаны с нашей игрой! Ну, знаешь?! Там где кегли?!

— Ну да, но если я буду пытаться дважды, то у меня будет в два раза выше шанс выиграть фиолетовую обезьянку!

Твайлайт Спаркл моргнула. Она развернулась, чтобы снова оглядеть доску с таблицей.

— Может, нам лучше пригласить какого-нибудь другого пони?

— А почему бы и нет? — Эпплджек подавила зевок и откинулась на сиденье. Она опустила край шляпы на свое улыбающееся лицо, прислушивась к далеким ударам по кеглям, как к прибою на пляже. — Чем больше народу, тем веселее, а?

— Оххх… — моргнула Рейнбоу Дэш. — И кого, например?

— Дайте мне выбрать! Дайте мне выбрать! — глаза Пинки Пай оглядывали ближайшее окружение, где сидела шестерка пони. — Ммммммм…

Она смотрела, вглядывалась, щурилась.

— Мммммм… — ее глаза упали на меня и тут же озарились. — О!

Она подскочила ко мне и оперлась на стол так крепко, что он чуть не опрокинулся.

— Тебе, похоже, очень, очень скучно! Хочешь помочь нам посшибать эти громкие кегли? А? А? А?

Дрожа, я подняла взгляд от древнего фолианта в своих копытах. Вне зависимости от того, сколь я считаю себя готовой, знакомства с Пинки Пай все равно умудряются застать меня врасплох. Я преодолела стук собственных зубов как раз вовремя, чтобы выдавить:

— Посшибать кегли? В смысле… присоединиться к вашей игре?

— Ага! Ага! — дико закивала она, тряся, как в танце, своей гривой, похожей на фуксиевое грозовое облако. — Ты даже можешь выиграть фиолетовую обезьянку!

— Пинки! — простонала на фоне Твайлайт.

— Я… эм… — я перевела взгляд с нее на группу сидений. Я видела пять пар глаз, смотрящих в мою сторону. Компания эта целиком состояла из счастливых, светлых, дружелюбных лиц. В холодном мире я и представить себе не могу более райского места, где можно было бы с удовольствием растаять. Я взвесила в уме все эти прекрасные вещи и произнесла весьма мрачным тоном: — Простите. Но… я здесь только для того, чтобы разобраться с кое-каким исследованием. Я не могу себе позволить игру.

— Исследования? — лицо Пинки Пай растерянно исказилось. Когда она выглядит расстроенной, я безошибочно понимаю, что случилась некая странность космических масштабов. — Ты бы еще делала домашку в драконьем гнезде!

— Аай! — Флаттершай вжалась в сидение. — Пожалуйста, Пинки. Ты же знаешь, как я ненавижу слово на «д»!

— Ой, хватит быть такой трусихой, Флаттершай! Рейнбоу Дэш пользуется словом на «д» всякий раз, когда говорит об Эйнджеле! Нет, погоди, это другое слово, оно на «г»…

— Не говорю! — пропищал голос Рейнбоу. Эпплджек усмехнулась.

Голова Пинки вновь повернулась лицом ко мне, а следом развернулось и ее остальное тело.

— Уверена, что не хочешь присоединиться к нам в супер-фантастической игре по швырянию тяжелых шаров?

— Пинки… — монотонно пробубнила Рарити поверх шума клуба. — Будь хорошей пони и оставь этого тихого единорога в покое.

— Да не страшно, мэм, — сказала я с мягкой улыбкой. — Возвращайтесь к своим друзьям. Я просто убиваю время.

— Оки доки локи! — Пинки развернулась и упрыгала прочь. — Наверное, время само себя убить не может! Удачи вам с этим!

Я помахала ей вслед. Едва она ушла, погруженная в тепло, что окружало Твайлайт, что всегда окружало Твайлайт, я обессиленно опустила копыто к своему боку и вздохнула. С силой оторвав взгляд от них, я поправила рукава толстовки и попыталась вновь погрузиться в нагромождения маниакального бреда Кометхуфа. Я только лишь отчасти в этом преуспела.

Я знаю, что кажется иногда, будто я преследую этих шестерых пони. Но считается ли это на самом деле «преследованием»? Я могу находиться с ними в одном здании тридцать вечеров подряд, и они по-прежнему не узнают, что я все это время там была. Неужели это преступление — жить на границах чего-то столь восхитительно теплого, настолько, что я чувствую, что душой я с ними? Это ничем никому не вредит. И совершенно точно это не вредит мне самой.

Я вздохнула, пытаясь сфокусировать взгляд на голубых абзацах передо мной, как будто в них было что-то стоящее изучения. За первый же день чтения записей Кометхуфа я выяснила, что более ничего извлечь из магических слов, которые он невольно передал мне по наследству, мне не получится.

Я пыталась отнести свои открытия Твайлайт всего пару дней назад. Я думаю, это было ошибкой. Демонстрация ей кусочка забытой истории проклятого единорога-сарозийца привела только к еще большей путанице. Какой бы образованной пони ни была Твайлайт, хоть как-то помочь мне в моих поисках она может только тогда, когда я задабриваю ее историей о моем проклятом существовании. И если есть такая возможность, я предпочитаю свести к минимуму количество раз, когда я заставляю Твайлайт вновь становиться моей подругой детства. Становиться ею только лишь для того, чтобы я гасила ее затем как тускло тлеющую свечу раз за разом.

Возможно, причина, по которой я попыталась поделиться наследием Кометхуфа с Твайлайт, состоит не в том, что мне необходимы были ее знания и возможности разузнать информацию касательно забытой судьбы верного композитора Принцессы Луны. Просто все дело в том, что Кометхуф страдал от того же чудовищно одинокого существования, определеного тем же самым проклятьем, что теперь поглощает меня саму. Возможность поговорить о нем с другим пони позволяет мне считать, будто я читаю простую книгу по истории вместо омерзительно жестокой карты, указующей путь к моей собственной судьбе. Мне, таким образом, куда меньше кажется, будто я тень Кометхуфа, когда кто-то вроде Твайлайт смотрит на меня, или когда я вижу ее теплые глаза, или когда я вспоминаю, что это такое — быть и значить для кого-то больше, чем только лишь образ, мелькающий на границе поля зрения, обыденный и незаметный.

Я помню сейчас, как помнила тогда, что кое-кто однажды значил все для Кометхуфа, и это все равно не защитило его жизнь от проклятья, порвавшего ее в клочья, вплоть до того, что только безумие осталось его вечным спутником. Он был верен своей принцессе, своей жене и своему городу. В конце концов, что ему это дало? Что это даст мне самой? Мысль эта слишком невыносима для осознания. Грохот кеглей обернулся в моих ушах кошмарным громом. Я смела вещи в седельную сумку и практически вылетела галопом прочь из этого дома надежды и легкомыслия.

В течение трех полных ночей подряд внимательного чтения текста Кометхуфа я почти не находила времени поспать. Я осознала, сколько же я в действительности не спала, только лишь когда вошла в Понивилль под звуки колокола башни на окраине города, отбивающего шесть часов утра. На горизонте разгорался свет, но никто, кроме меня, еще не бодрствовал. Я всегда любила утра наподобие этого. Есть в них что-то спокойное, счастливое и призрачное. В тусклом золотистом свете клубящиеся клочки тумана стекались в тонкие облачка, что танцевали над поверхностью озерных вод, над камышами и листьями трав.

Обычно в подобное утро я нахожу себе место, где встаю, достаю лиру и играю несколько случайных тактов, пока мои глаза оглядывают пейзажи в поисках ранних пташек этого городка: Кэррот Топ со своей тележкой, Дерпи Хувз на почтовом обходе, Морнинг Дью и Амброзию, гуляющих вместе. Тем не менее, на этом рассвете я была совершенно лишена всяких сил. Каждый раз, когда я поднимала глаза, меня посещали видения запятнанных кровью улиц Кантерлота; невидимых тел, возникающих из дымки магического фиолетового свечения; пони, висящего в петле над головой Кометхуфа, там, где только что не было ничего.

Доктор Кометхуф сыграл «Реквием по Сумраку» и за это он был награжден способностью видеть утерянный мир, лежащий под реальностью, в которой он существовал. Я тоже сыграла Реквием, и хоть его магия угасла со временем, я боялась излишне глядеть по сторонам, ожидая увидеть в Понивилле нечто, что может одновременно ответить на мои вопросы и подтвердить мои страхи.

Книга Кометхуфа — не единственный дневник, который я лихорадочно читала в эти бессонные ночи. С дурным предчувствием невероятной силы, я исполнила «Реквием по Сумраку» вновь, и внимательно просмотрела свои собственные дневниковые записи. Я обнаружила то, что я надеялась не увидеть: многие абзацы, которые я написала сама, выглядели отныне вдруг совершенно иначе. Многие из слов засияли неземным светом и, казалось, воспарили над поверхностью бумаги. Каждый раз, когда я разглядывала их, я тут же вспоминала о ее глазах. Не зная ничего о Кометхуфе, я сама нечаянно предприняла авантюру, нырнув в Царство Неспетых. И вернувшись оттуда, я принесла с собой часть нее, вцепившуюся в призрачные ноты восьмой элегии.

Ее песнь перевернула жизнь Кометхуфа с ног на голову, переписав саму реальность, которую он принимал за истину. Сколько же всего в моей собственной жизни подчинено ее песне? Сколько же моих слов на самом деле принадлежат ей, а не мне? Что отныне реальность? Во что мне теперь верить? Она забрала дитя Алебастра и Пенумбры. Она забрала мою жизнь и моих друзей. Должна ли она забрать себе также весь мир? Должна ли она крошить и резать самую жизнь, пока та не подойдет по размеру к аккордам ее забытого Ноктюрна, пока все, что мы считаем самим собой разумеющимся, не обратится в отвратительный, не ведающий конца повтор нечестивой симфонии?

Неудивительно, что мне здесь так холодно. Нет места теплу или радости в мире, из которого была украдена всякая истина. Могло быть нечто божественное и незапятнанное в великой истории всего, но существовать этому не суждено. Она должна существовать. Она должна быть щепкой, на которой висят, зацепившись, все случайности и чудеса жизни. Она хранит царство лимбо, наполненное под завязку страдающими душами, слишком поглощенными собственной пыткой, чтобы умереть с миром. И я не могу сопротивляться чувству, что единственная причина, по которой она не высосала еще все, что хорошо из царства гармонии, только лишь в том, что она проводит все свое время, преследуя своих жертв, подобных мне. Алебастр Кометхуф ничем от меня не отличался, и ее песнь увела его к безумию. Принцесса Луна, при всей своей бессмертной мощи, не оказалась перед ней неуязвима. Она обречена была стать Найтмэр Мун, для того, чтобы сдержать в себе сумасшедшее знание, что ей открылось. А Принцесса Селестия…

Принцесса Селестия слишком стара, слишком могущественна и слишком величественна, чтобы пасть ее жертвой, как пали остальные. Но ответная реакция Селестии — какая угодно, но не мирная. Какое бы заклятье она ни призвала, чтобы защитить этот мир от знаний о неспетых, оно вызвало взрыв кошмарной силы. Она очнулась после взрыва без памяти о том, что его вызвало, и сама материя реальности изогнулась так, чтобы приспособиться к знанию, которое решила оставить Селестия и ее подданные… которое она решила оставить для них.

Но Кометхуф видел все насквозь. Он сыграл «Реквием по Сумраку» и узнал истину, которую не знал ни один другой пони. Могу ли я узнать подобную истину сама? Встречалась ли я в действительности с Принцессой Селестией? И если да, точно ли я хочу узнать, что тогда произошло?

Полагаю, к настоящему моменту я должна была бы знать. Но я по-прежнему не знаю, как не знала в то утро, когда я ковыляла по туманным окраинам городка. Я сыграла Реквием несколько раз, и каждый раз после этого подходила к страницам моего дневника. Я видела сияющие слова, что притворялись моими. Но сколько бы я ни вглядывалась в них, я не могла призвать лежащую глубоко истину из моих мыслей. Мне пришло понимание, что единственный способ, которым я могу узнать мрачную истину по ту сторону моих расцвеченных записей, это подойти к вопросу с научной точки зрения: повторяя в точности то, что делал сам Кометхуф. Он пошел в то самое место, где началось его проклятье — в покои Принцессы Луны — и исполнил там «Реквием по Сумраку». Если я желаю полной ясности, это значит только одно. Мне нужно пойти в центр города, в то самое место, где приземлилась в Понивилле Найтмэр Мун и заразила меня ее неспетой сущностью, и исполнить там Реквием.

Но я не пошла в центр города. Мои ноги просто мне того не позволили. Вместо этого я прошла в то утро сквозь деревню, пока не наткнулась на городское кладбище Понивилля. Я знаю, звучит мрачно, но я нередко прогуливалась по этим местам. И ничего необычного для меня также не было в прогулках там на обоих границах дня и ночи. Жизнь наиболее чувственна и полна лишь на берегах смерти, и эта истина справедлива для всех возрастов и поколений. Что есть, в конце концов, могилы, если не поэтические заключительные слова теплых и счастливых жизней? По моему представлению, пустое кладбище отражает собой пустое сообщество, пони в котором слишком боятся принять свое прошлое и будущее одновременно.

История полна многих вещей; большая часть из них — имена. Великое множество их блестит перед моими глазами в этом одиноком саду могил. Даты под выбитыми буквами добавляют им силы сами по себе, но ничто не тянет за струны души сильнее, чем приписанные слова, подтекст, лиричные заметки, оставленные копытами тех, кто более не с нами:

«Инк Степ — 920–995 — Возлюбленный муж и отец»

«Серенада — 811–877 — Спи в идеальной гармонии»

«Голден Харвест Вторая — 920–982 — Твои цветы цветут вечно»

«Грейшес Силвер — 922–988 — Жена, мать, медсестра»

«Гранит Шафл — 918–…»

Я остановилась перед последним могильным камнем — бледной плитой с черной окантовкой. Я прищурилась, разглядывая имя. Буквы начертаны ясно и четко, и при этом у даты нет конца. Я не привыкла натыкаться на неоконченные могилы.

Я задумалась: когда я умру, забудут все также и мое тело? Вытащат ли меня откуда-то, где я буду лежать и попытаются ли найти дешевый, безымянный кусочек земли, чтобы в нем меня похоронить? Не забудут ли они меня на полпути, и не наткнутся на меня вновь и вновь в растерянности, пока, в итоге, не выберут кремацию? Забудут ли даже мой пепел?

Я содрогнулась и пробежалась копытом по гриве. Это неправильно. Я позволила своим мыслям поддаться пораженческим настроениям. И все равно, я не могу этому сопротивляться. Мне казалось, у меня был только один-единственный друг во всем мире, и он растворился в безумии на улицах Кантерлота в самом конце Гармонической Эры. Я всегда гордилась своим мастерством в делах интеллектуальных, но что теперь? Если я не могу быть уверена даже в собственных мыслях, за что мне еще остается держаться? Это и без того достаточно пугающая мысль, способная увести за собой в сумасшествие.

Довольно с меня кладбищ. Я и не заметила, как покинула его территорию, пока не услышала цокот копыт жителей деревни вокруг. Я вновь оказалась в центре Понивилля, в дымке раннего утра. Но куда мне еще осталось пойти? Куда мне вообще еще осталось ходить?

— Вы никогда ничего не забываете, а, мисс Смит? — сказал старый голос сбоку от меня.

Мне потребовалось целых пять секунд, чтобы определить, что эта фраза была предназначена именно мне. Я обернулась растерянно и моргнула, слепо разглядывая то место, откуда предположительно пришел звук.

— Извините?..

— Какой блеск у вас в гриве! Вы делитесь с Грейс своими секретами?

Я оглядывала свое ближайшее окружение. Наконец, я увидела его… и он был очень стар. Иссохшие ноги с узловатыми коленями. Хрупкое тело, дрожащее под потускневшей красной шкурой. Скрюченная шея, постоянно клонящаяся в сторону; седая грива, свешивающаяся с нее, как истлевший флаг. Пожилой жеребец разглядывал меня прищуренными зелеными глазами, сидя по ту сторону перил веранды.

— Потому что вы всегда отлично ухаживаете за своими волосами, — сказал он. Казалось, будто он только лишь наполовину смотрит на меня. Часть его взгляда украл тающий туман уходящего утра. — Должно быть, роса с пастбищ: обычное дело в такие рассветы. Редтрот мне вечно говорит, чтоб я не заглядывался на пейзажи, или меня первого же порубят, когда полезут из засады.

Я улыбнулась, не сдержавшись.

— Кто на кого полезет из засады, сэр?

— Шшш! — он поднял сморщенную переднюю ногу к губам и прищурил глаза еще сильнее. — Лучше не спрашивать. Они нас услышат из-за деревьев. Вы, наверное, думаете, они слишком большие, чтоб прятаться в оазисе, но они там. Они на прошлой неделе взяли Блю Оутса. Он вечно шумел. Дурак набитый. Должен был слушать Редтрота. Редтрот знает свое дело.

— Угу… — я нервно переступила с ноги на ногу. — И он где-то поблизости?

— Кто?

— Редтрот.

— А? — рассеянно моргнул жеребец. — Я… я вас не понимаю, барышня. Теперь так холодно по утрам… А мы еще даже не выступили. Мы еще даже не…

И как раз в этот момент из дверей веранды рядом с ним вышла белая фигура. Это была медсестра с белой шапочкой на голове, примерно на четыре десятилетия младше него. Она улыбнулась, подходя к жеребцу.

— Вот вы где, мистер Шафл. Рада, что у вас в ногах в последнее время столько энергии, но прежде чем вы соберетесь так ни с того ни с сего прогулять завтрак, вам следует сначала нас предупредить!

— Завтрак? А? Мы даже еще не разбили лагерь! Что?.. — он повернулся и поглядел на нее суженными глазами. — Кто… кто вы такая?

— Сестра Гласс Шайн…

— Сестра? Зачем? Я же не ранен! Кто вы в самом деле?

Кобыла вздохнула и терпеливо улыбнулась ему.

— Пойдемте со мной, мистер Шафл, — она мягко повела его к сердцу здания. — Время для ваших ежедневных витаминов.

— Это… Это Грейс вас к этому подговорила? — он указал трясущимся копытом в моем направлении. — Я как раз говорил мисс Смит про ее волосы. Почему вообще кобылки хранят при себе столько секретов?

— Хехехех… Это наш особый дар, мистер Шафл. Идите сюда…

— Где я?

— Комната для завтрака. Здесь все ваши друзья.

— Друзья? Ха! Половина из них даже не знает меня, а другая желает, чтобы не знала!

— Ну что вы, это же неправда! Я видела, как еще вчерашним вечером вы смеялись весело с мистером Бризом и Голден Глэнс!

— Правда? Ну, имена у них как у хороших, честных пони…

— Мммхммм. И они будут очень рады вас видеть…

К этому моменту их «беседу» сокрыло собой расстояние. Им потребовалось чрезвычайно долгое время, по вине хрупкости жеребца, чтобы вернуться назад в дом. Я бросила взгляд на постройку — двухэтажное здание, которое я всегда считала отелем. И тут внезапно меня озарило, что это почти не упоминаемый никем в разговорах дом престарелых Понивилля. Городок всегда казался мне чересчур полным молодых пони. Настолько, что это даже казалось странным, заставляя меня задаваться вопросом: где же собираются городские старики? И вот, внезапно, спустя год неведения, я узнала. В этом был смысл, в некотором роде. Понивилль — лучшее, самое спокойное местечко во всей Эквестрии, идеально пригодное для отдыха, ну, не считая, конечно, Голубой Долины. Уверена, моя собственная хижина станет прекрасным летним домиком для пожилых посетителей из Кантерлота или Мейнхеттена. Если, конечно, мне когда-нибудь в будущем выпадет удовольствие сдавать свое жилище.

Мне нравится думать, что подобные случайные мысли — единственная причина, по которой я медлила, стоя посреди улицы. Истина же заключается в том, что было что-то еще. Мой разум оставался прикован к бедному мистеру Шафлу, к пустому выражению, что не покидало его лица, к нелегкой поступи, с которой он следовал за Сестрой Гласс Шайн в обеденный зал своего нынешнего дома. Я задумалась на мгновенье: освободился ли в итоге доктор Кометхуф от проклятья, и если да, то не встретил ли он такую же одинокую и непримечательную судьбу? Если да, проклятый или нет, мог ли он назвать ее отдохновением?

Я проглотила возникшую решительность узнать больше и вместо этого пошла вперед, к центру городка. В итоге я прибыла к библиотеке Твайлайт Спаркл. Едва это место открылось, я зашла внутрь и взяла столько книг, сколько смогла. Я разложила перед собой на столе по меньшей мере восемь источников по истории Кантерлота, когда села, чтобы заняться чтением на весь день.

Ни единой страницы не было прочитано. Я сидела там в нерушимой тишине и думала в течение нескольких минут. Что-то глодало меня, что-то одинокое, холодное и жалкое. В итоге я сдала все книги обратно Спайку и меньше чем через час двинулась к тому месту, из которого пришла.

Я вошла в дом престарелых Понивилля без каких-либо помех. Как и большинство пони, я выросла, не зная, что происходит в подобных местах. Я представляла, что не раз и не два меня будут останавливать санитары, спрашивая причину моего визита, глядя сердито на меня с той стороны баррикад регистрационных стоек. Я не знаю, что такого в домах престарелых, что всегда делало их в моих глазах похожими на тюрьмы или психиатрические лечебницы. Может, виной в раздувании во мне подобного невежества был страх неизвестности, или даже, пожалуй, страх неизбежности.

Няньки и пожилые пони, что встречались мне то там, то здесь, улыбались и вежливо приветствовали меня, когда я проходила мимо них по коридорам. Я не знала, чего конкретно я искала, пока, проходя мимо комнаты в северном крыле, не услышала музыкальный проигрыш, что не касался моих ушей с самых дней моей учебы в Школе Селестии для Одаренных Единорогов.

Это была относительно свежая композиция в классическом стиле, написанная не более полувека назад. К сожалению, я не знала имени симфонии, но могла опознать ее автора по его стилистическим мотивам. Она была написана Гарнетом Хейстрингс, знаменитым композитором, писавшим музыку для эквестрийской армии во времена зебрахарского конфликта — крупнейшей стычки со времен грифонских войн Средней Селестийской Эры. При первых же ее звуках, в моей памяти возникли картины, виденные мной в учебниках средней школы, с храбрыми солдатами, марширующими к дальним землям, чтобы защитить от захватчиков наших иноземных союзников.

А потому для меня не оказалось таким уж большим сюрпризом застать здесь мистера Шафла, задремавшего у проигрывателя, из которого изливалась музыка. Внезапно его таинственные комментарии относительно «засад» обрели смысл весьма мрачным образом. Я стояла в дверном проеме его комнаты, чувствуя себя чужой в этом очень древнем мире. Комната эта поистине нагоняла клаустрофобию. Она показалась бы мне настоящей тюремной камерой, если бы не украшения, щедро покрывающие стены вокруг больничной койки. Я видела золотые плашки, черно-белые фотографии пони, одетых по давно забытой моде, вырезки из газет, напечатанных десятки лет назад, а также несколько пейзажей пасторальных фермерских земель. В центре комнаты, помимо кресла, на котором спал старый жеребец, стоял шахматный столик, обставленный, как положено, рядами черных и белых фигурок, вечно застывших наготове у самого начала игры, которая никогда не начнется. Нежный ветерок задувал в комнату, и, посмотрев на колышущиеся занавески, я поняла, что ярко сияющее окно комнаты открыто нараспашку.

— Хмммф… — пробормотала я себе под нос. — По крайней мере, здесь комфортно.

— Гаааак! — старый жеребец проснулся, сухо раскашлявшись.

— Ааа! — я отпрыгнула назад, чуть не врезавшись в дверной косяк.

— Хккк… Никкк… Мммфф… — он медленно наклонил свое дрожащее тело вперед. Открыв подернутые слизистой пленкой глаза, он, наконец, заметил меня. — Хммммм… Как всегда дрянное чувство времени!

— Я… — я сжалась, стараясь не смотреть на кривой наклон его головы или дрожь его ног. — Извините, что побеспокоила вас. Я уже ухожу…

— И почему гастрольная группа не могла заехать в Сталлионоград? — проворчал он. Один его глаз открылся шире другого. — Ты знаешь «Проходи, Дейзи»?

Я растерянно моргнула, глядя на него.

— А?

— Ну, ты играешь на арфе или нет?! — он указал на меня копытом через комнату. — Только не говори мне, что ты певица! У певиц не бывает таких грив!

— Оххх… — я моргнула, затем посмотрела на мою золотую Метку. — О! Эм… Хех. Ну, я играю на лире, но, наверное, она не так уж и сильно отличается от арфы…

— Блю Оутс хвастается, что хорошо умеет играть на губной арфе[56], — рассеянно бормотал мистер Шафл. — Я ему постоянно твержу, что земным пони не положено играть на губной арфе. Это единорожье дело. Но он меня никогда не слушает! Никогда меня вообще не слушает. Вот потому его больше и нет рядом…

Он запнулся о собственные слова, кинув взгляд по ту сторону танцующих занавесей.

— Его не было рядом… он… он…

На какое-то время опустилась тишина, в конце которой я неловко сглотнула.

— Я вижу, вы фанат Гарнета Хейстрингса, — сказала я, указав на его проигрыватель. — Он — легенда в музыкальных залах Кантерлота. Его композиции по-прежнему играют на выступлениях Вондерболтов.

— Он — напыщенный сенохвостый гад, который песней заманивал молодых жеребчиков на смерть, — выплюнул во внезапной ярости мистер Шафл.

Я вздрогнула от этого, стиснув зубы.

— Оххх… ну… — я снова наклонилась вперед. — Почему… эмм… почему вы тогда его слушаете?

— Потому что мне нравится ритм, — сказал мистер Шафл.

— О, — сказала я. Молчание вновь заполнило комнату, если не считать громкой музыки. — Ну ладно тогда…

— А вы кто такая, барышня? Время для моих витаминов?

— О. Нет, никаких витаминов, — сказала я, помотав головой. — Меня зовут Лира Хартстрингс, и я просто прохожу мимо. Я и не думала вовсе, что здесь находится дом престарелых…

— Они ее играют внизу и вверху по течению реки, — пробормотал он. — По громкоговорителям. И они никогда не слезают с лодки. Нет. Не как мы. Мы знаем, какова грязь вблизи. Грязь становится твоим другом. Даже Редтрот не сможет сохранить в чистоте подковы, даже чтоб спасти себе шкуру.

— Да что вы говорите? — отметила я. — Из-за этого у него не было проблем с… э… его старшим офицером?

— Он старший офицер?

— Редтрот — старший офицер?

Он рассеянно помотал головой и прищурился на меня.

— Кто?

— Эм… Редтрот. Жеребец, как я полагаю, о котором вы говорите…

— А вы кто?

— Я… — начала я, потом вздохнула и повесила голову. — Я Лира. Лира Хартстрингс.

— Ммф… опять пора принимать витамины?

— Нет, мистер Шафл, — я прикинулась добродушной сестрой, виденной ранее. — Просто… просто отдыхайте спокойно. Извините, что вас побеспокоила.

Я чувствовала себя глупо. А когда кто-то чувствует себя глупо, самый лучший способ расслабиться — это уйти. Так что я развернулась, чтобы так и поступить, когда…

— Это не страшно, мисс Смит. У вас всегда хватает важных дел.

Я застыла на месте. Я развернулась кругом.

— А?

Он откинулся на кресле, уложив свои хрупкие кости рядом с проигрывателем.

— Ну, с управлением фермой и всем таким. Яблоки всегда были вашей страстью. Грейс говорит, что вы скорее выйдете замуж за дерево, чем найдете себе порядочного, красивого жеребца. Но Грейс всегда не прочь вас поддразнить и подколоть.

— Я… — я вошла на несколько футов в комнату. — Кем вы меня только что назвали?

— А что, вы решили себе взять имя Семьи Оранж? — он попытался рассмеяться, но издал лишь только хрип. — Вы сами говорили, что скорее вас похоронят заживо, чем вы согласитесь провести хоть один день в Мейнхеттене.

— Что?.. — я посмотрела на него, а потом на себя: на свою мятно-зеленую шкуру, тонкое телосложение и светлый цвет волос в гриве. Внезапно с губ моих сорвалась усмешка, которую я не смогла удержать. — Хех… Хехех… Вы думаете, я?..

Я остановилась на полуслове, прочистила горло и выдавила:

— Ох… Ну, времена поменялись, мистер Шафл. Мейнхеттен не так уж и плох. На самом деле… моя внучка Эпплджек заезжала туда однажды, когда была маленькой. Разве вы об этом не слышали?

— Ваша… внучка?.. — он посмотрел искоса на меня.

Я сжалась.

— Кхм, эм… я имела в виду вот что: если когда-нибудь у меня будут внуки, я позволю им самим выбирать, подходящее ли для жизни место этот город или нет. Надо дать молодым возможность решать самим, ведь так, мистер Шафл?

— Прошу вас, Эппл Смит, — легко усмехнулся он. — Зовите меня Гранит. Вы с Грейс просто скромничайте, когда зовете нас с Стинкином по фамилиям.

— Конечно, Гранит… — мне пришлось подавить удивленный вздох.

Меня внезапно накрыло волной осознания. Мало было того, что я сегодня увидела имя Гранит Шафла на могиле. В этом имени было еще что-то помимо этого, что-то до безумия знакомое. Мне потребовалось два-три взгляда на сельские пейзажи и вырезки из газет на стенах, чтобы подтвердить свое подозрение.

— Вы же… вы же сам Гранит Шафл! Партнер Стинкин Рича, отца Филси Рича, и владелца Амбарного Магазина Рича! — я поглядела за окно, получив возможность увидеть краткую вспышку ярких расцветок деревни по ту сторону танцующих занавесок. — Вы, Стинкин и Бабуля Смит, по сути, целиком и полностью ответственны за основание Понивилля множество десятилетий назад!

Я покачала головой с теплой улыбкой, которая вскоре растаяла вслед за тенями этой маленькой комнатки. Я внезапно осознала присутствие болезненного окружения: дюжин и дюжин бормочущих, кашляющих и шаркающих старых пони за тонкими стенами, что нас окружали. Я онемело посмотрела на него и сказала:

— Что, во имя Селестии, такой жеребец, как вы, здесь делает?

Я пожалела, что сформулировала такой вопрос, едва он покинул мои губы. К счастью, Гранит Шафл не в состоянии был его услышать. Прохладный ветерок залетел в окно, и пожилой жеребец воспользовался этим как возможностью тихо заснуть. Проигрыватель доиграл до конца пластинки и теперь из колонок лились лишь щелкающие звуки. Я протянула копыто и отключила его, не отрывая взгляда от черт лица старого жеребца.

Жизнь, судя по всему, никогда не переставала забывать драгоценные вещи. В едином размытом движении, я развернулась и вышла из комнаты.

— Извините?..

Сестра Гласс Шайн медленно повернулась ко мне, сидя за своим столом, и улыбнулась:

— Да?

— Меня зовут Лира, — сказала я, подходя к ней. — Лира Хартстрингс. Я… эм…

Я помедлила немного, переступая с ноги на ногу, затем улыбнулась:

— Я беру интервью у пожилых жителей города для местной газеты, для статьи об основании Понивилля, — я повернулась и указала на дверной проем с номером, ведущий в палату мистера Шафла. — Не могли бы вы мне сказать, кто обитает в комнате номер двадцать семь?

— О, конечно, конечно, — сказала медсестра, слегка кивнув. — Там последние восемь лет живет Гранит Шафл.

Я чуть не села.

— Восемь… лет? — я сглотнула. — Сколько же лет этому джентельпони, позвольте поинтересоваться?

— О… эмммм… — Сестра Шайн закусила губу, оглянув потолок. — Уже восемьдесят два. Возможно, восемьдесят три. Сомневаюсь, что он хоть сколь-нибудь в состоянии помочь вам с интервью, мисс Хартстрингс.

— Почему же?

— Ну, некоторые пони переживают свои золотые годы довольно неплохо. Мне жаль это говорить, но в случае с мистером Шафлом все несколько иначе. Последнее десятилетие весьма крепко сказалось на его разуме. Ему нужна очень особенная забота всего персонала, включая меня.

— Да… — выдохнула я, уставившись в уходящий вдаль стерильный коридор со множеством дверей в палаты.

— И все же, — я сглотнула и снова перевела взгляд на нее. — Его имя мне ужасно знакомо.

— Хмммм! — она кивнула, слегка зарумянившись. — Так и должно быть. Многие пони из этих мест знают его весьма хорошо. Он пользовался очень обширным влиянием по всему Понивиллю. Печально, что большинство жителей вашего возраста даже и не представляют, чем он действительно знаменит.

— Да. Да, так и есть, — сказала я, кивнув. — Но я не только потому узнаю его имя. Я недавно… ох… я недавно посетила местное кладбище… как часть своего проекта…

— О, да?..

— И я совершенно точно уверена, что видела его имя на одной из могил. В смысле, это, скорее всего, просто совпадение, но у записи нет даты смерти.

— В этом на самом деле нет ничего такого странного, мисс Хартстрингс, — сказала Сестра Гласс Шайн. Она протянула проходящей мимо медсестре дощечку с закрепленными на ней документами, продолжая со мной говорить: — Многие пони, за душой которых имеются большие богатства, заказывают себе могилы задолго до смерти. Мистер Шафл, например, подписал документ купли этого участка более десяти лет назад, пока еще был в более ясном сознании. С тех пор могила оплачивается его родственниками, которые также ответственны за поддержку его проживания здесь.

— Где… — я подошла ближе и проговорила тихим голосом: — Где его родственники?

— Мммм… живут в Троттингеме, мне кажется. Если, конечно, я правильно помню… — она постучала копытом по подбородку. — Один сын, одна дочь и по меньшей мере трое внуков.

— Все богаты?

Сестра Шайн усмехнулась.

— Это тоже часть вашей статьи в газету, мисс Хартстрингс?

— О, это? Нет! Что вы, совсем нет. Я просто… — я стиснула зубы и пробежалась копытом по гриве, оглянувшись на комнату 27. — Они когда-нибудь его посещают?

Сестра Шайн прокашлялась.

— Не так часто, как раньше.

— Не так часто… или вовсе нет?

Она ничего не сказала.

Я сглотнула и мрачно посмотрела на нее.

— Это ведь ужасно, разве вы так не считаете?

Она улыбнулась очень легко, но искренне.

— Моя забота и надежда всего остального персонала в том, чтобы пони, такие как Гранит Шафл, могли жить в мире и покое, пока они здесь.

Я протяжно и тяжко вздохнула и кивнула печально.

— И все же… у него бывают какие-нибудь посетители? Хоть какие-то?

Ее взгляд опустился к земле, а сама она медленно покачала головой.

Я вновь долгим взглядом поглядела на вход в комнату.

— О да. Антилопы гну безжалостны[57], — сказал Гранит Шафл. — Если возьмете верхнюю часть тела от минотавра и сделаете его нижнюю часть такой же сильной, как и верхняя, то то, что получится, даже и близко не удастся сравнить с тем, что преследует вас по пустыне. У меня ушло целое утро на то, чтобы убить своего первого. Отряд того гну продолжал часами кряду колоть нас и тут же убегать. Наконец-то мы их загнали в овраг и больше они убегать не могли. У них не осталось никакого выбора, кроме как драться с нами, с честью и достоинством. Редтрот одолел четырех этих рогатых уродов. Я сам записал на свой счет только одного, но до чего он был крутой! Стоит десятерых таких, каких пригвоздил копьем Редтрот. Мы сцепились в драке так близко друг к другу, что я даже чуял у него изо рта запах того, чем он позавтракал: тем же отвратительным дерьмом, которое они едят на этой их гнилой земле, с которой они пришли, чтобы захватывать оазисы зебр. Эгоистичные, жалкие существа эти антилопы. Кто вообще породил такое? Я даже не хочу знать. Блю Оутс думает, что знает, но он идиот. Еще бы — он однажды забрался на дерево у лагеря, чтобы достать кокос. Я ему сказал: «Это же пустыня, дурья твоя башка.» Прежде чем рухнул на землю, он мне ответил…

Слова утихли. Гранит Шафл заморгал. Он оглядел стены один раз, другой и затем увидел меня, будто я материализовалась прямо перед ним из ниоткуда.

— Что? Чем мы занимались?

— Вы мне рассказывали о своей службе в Зебрахарском конфликте, — сказала я с мягкой улыбкой. — Вы маршировали бок о бок с лейтенантом по имени Редтрот два года, прежде чем он перевел вас в пограничный лагерь…

— Перевел?! — выплюнул Гранит, затем нахмурился. — Но в самом деле, он же меня ждет прямо сейчас, пока мы тут говорим!

Он затрясся и зашатался, пытаясь встать на ноги.

— Я буду плохим солдатом, если я не…

Я встала со стула у шахматной доски и осторожно опустила его обратно на сиденье.

— Редтрот понимает, что вам нехорошо. Солдат ведь бесполезен, если он не в самой лучшей форме и не готов к службе, как думаете?

— Что? Почему? — он неловко моргнул, глядя на меня. — Я что, слег с чем-то?

Он бросил взгляд за танцующие занавеси и на многочисленные фотографии на стене.

— Где Грейс? Моим ногам уже лучше. Я могу теперь покинуть Сталлионоград. Мисс Смит прислала мне пять писем за прошлый год. Я очень, очень хочу ей ответить.

Я положила подбородок на копыта и нежно ему улыбнулась.

— Мисс Смит, должно быть, ужасно много для вас значит.

— Хмммф… — он внезапно криво мне ухмыльнулся. — Это все потому, что вы всегда знали, как выставить напоказ свои качества.

Я моргнула, а потом закусила губу.

— Эм, мистер Шафл, я не…

— Даже когда работаете в поте лица, чтоб приготовить целую партию своего грозаблочного джема, вы смотритесь красивее, чем рассвет Теплого Очага. Никогда мне не узнать ваших кобыльих секретов, которыми вы так свою красоту поддерживаете... Да что там, даже Виш Степ…

Он вновь остановился на полуслове.

Я вскинула бровь.

— Виш Степ, мистер Шафл?..

— Сказала, что заглянет ко мне в на днях, — выдавил он, заикаясь и сузив глаза. — Дела в Троттингеме всегда несутся в гору, как она говорит. Я знаю, что у Филси и Джуниора они в надежных копытах. Но рынок в последнее время... я не следил за его новостями уже многие годы. Газеты в последнее время тяжело читать. И по утрам тут ужасно холодно.

Он содрогнулся и провел двумя копытами по плечам, бросив издалека взгляд на шахматную доску.

— Пустыня тут по ночам… Блю Оутс продолжает хныкать во сне. Я не хочу, чтоб Редтрот ему устроил разнос. Он же просто жеребенок, на самом деле. Если бы он узнал, что я убаюкал бедолагу посреди ночи, я не знаю, что бы он… что бы он…

Он сглотнул и метнулся взглядом в кратком приступе страха по потолку крохотной комнатки.

— Я… Я побывал где-то. Я не знаю, сколько. Они захотят узнать, прежде чем уволить меня домой, мисс Смит, — он глянул на меня. — Можете узнать у Грейс, сколько времени прошло?

Я уставилась на него в ответ, но едва ли я могла сказать хоть слово. Я перевела взгляд за окно. Опустилась ночь. Я провела здесь весь день, слушая его, пробираясь по витиеватым, разбитым на кусочки кругам памяти, что остались от его жизни. После столь многих часов, я так и не оказалась хоть как-то ближе к сложению головоломки воедино. И что хуже всего, я чувствовала, что я единственная, кто знает, что что-то не цельно.

— Хммфф… — его глаза заострились, когда он уставился на шахматную доску.

— У них такой запах… — проворчал он. — Даже странно думать, что подобные животные разбираются в таком приличном спорте, как шахматы. Их изобрели зебры, но антилопы украли у них даже это. Мне интересно, эти рогатые твари вообще рожают детей или лепят их из дерьма, найденного в очередной захваченной деревне?

— Я… эм… — я усмехнулась, не удержавшись. — Я уверена, что те антилопы более чем способны иметь семьи, как и те, с которыми мы заключили мир тридцать лет назад, мистер Шафл.

Он меня не слушал. Вместо этого он выражал верность своему имени[58], вставая со своего плюшевого стула и шаркая на хрупких копытах к шахматной доске. Едва добредя до табурета с другой стороны от меня, он протянул копыто и немедленно выдвинул вперед белую пешку.

Я посмотрела на него. Я посмотрела на доску. Я посмотрела на него вновь.

Он продолжал разглядывать фигурки из мрамора и красного дерева, слегка качаясь от накопившейся за день усталости.

Было ли это приглашением или нет, так или иначе, я внезапно увидела единственный способ высказать свое уважение старшему.

— Ладно… — я сделала глубокий вдох для храбрости и выдвинула вперед черную пешку прямо напротив его. — Я уже давно не играла. Хотя могу представить, у вас перерыв, быть может, был побольше…

Он без промедлений выдвинул следующую пешку.

Я моргнула.

— Ну хорошо, — я пододвинула свою пешку, чтобы преградить путь этой фигуре.

Не медля ни секунды, он вывел своего коня вперед и встретил его с моим. Мы выставляли лицом к лицу пешки против пешек, слоны касались, проходя мимо, ладей и бесцельно неуловимых ферзей. Наш диалог заменился на скольжение фигур и тихие постукивания по доске. Я не могла точно сказать, как далеко это могло зайти, а потому пыталась найти легкий выход из этого кажущегося пустым занятия. Затем, откуда ни возьмись, его слон проскользнул и съел мою вторую пешку, немедленно ставя шах королю.

Я недоуменно на это посмотрела. Если я не подвину короля, следующим ходом я получу мат и все равно я внезапно поняла, что большинство моих важных фигур находятся под угрозой его коня и слона в течение следующих шести ходов. Я была уверена, что я относительно разбирающийся шахматный игрок. Я играючи размазывала других кобылок в общежитии Школы Селестии для Одаренных Единорогов. Часть меня, уверена, чувствовала, что игрой этой я просто уважу пожилой возраст мистера Шафла, но внезапно я осознала, что в этой игре несерьезно относиться надо не к нему.

Следующие десять минут были самой напряженной игрой в шахматы в моей жизни. Я с самого начала знала, что проиграю эту партию. Все свои ходы я делала только лишь для того, чтобы спасти последние остатки чувства собственного достоинства. Я не заметила, сколь тихо стало в этой крохотной комнатке. И более того, я практически без остатка забыла цель своего визита. Для меня сейчас имела значение только игра, единственная за всю мою жизнь шахматная игра, которая заставила меня вспотеть. Впервые за многие месяцы мне показалось, что пора уже постирать толстовку...

— Вы его по-прежнему зовете Большим Макинтошем?

— Эээ… — я подняла взгляд от того, что осталось от моей безжалостно вырезанной черной армии. — Простите?

— Когда ваша невестка родила, я готов поклясться, что слышал, как весь Понивилль содрогнулся от удара крупа ее сына по полу стойла, — сказал Гранит Шафл с лукавой ухмылкой. — Вы, должно быть, без ума от страха были за нее.

Я вскинула бровь. Он по-прежнему был только лишь отчасти в этом мире, и все равно голос его звучал гораздо уверенней, тверже и спокойней, чем у всякой другой фразы, что он произнес за целый день. Я не могла не улыбнуться в ответ.

— Ну, его назвали «Большим» неспроста, Гранит. И он верен своему имени всю свою жизнь, ну, если не считать ситуаций, когда дело касается его эго.

— Очень жаль, что он не пользуется преимуществами своей силы, когда становится горячо, — проговорил старый жеребец, продолжая уничтожать меня в шахматах. — Если бы только он был хоть немного как та мелкая злючка. Ну, знаете… та, что с веснушками.

Я хихикнула. Воздух, казалось, наполнился теплом и радостью, когда я наконец оказалась всухую разгромлена в игре.

— Ну, да, никто не идеален. И я уверена, Эпплджек не была бы даже близко столь сильной, если бы у нее не было Большого Мака, на которого можно опереться.

— Для того семья и нужна, — произнес тихо Гранит Шафл. Он расставил фигуры на доске заново, а я оказалась слишком медлительна, чтобы остановить его, прежде чем он начнет новую игру. Он выдвинул свою фигуру вперед и я кинулась отвечать на его вызов. А в это время, тупая усталость уже истекала из его взгляда. — Семья держится за вас вне зависимости ни от чего. Суть не в деньгах и не в доходах. Суть в жизни, в жизни вместе, даже если дела идут тяжело.

На этот раз терял фигуры он. Но я не радовалась своим победам. Я остановилась и увидела, как он смотрит в тени, хоть голос его был направлен по-прежнему ко мне.

— Я всегда… всегда восхищался семьей, которую вы вырастили, мисс Смит.

Я закусила губу, прежде чем наконец спросила:

— Вы когда-нибудь раньше это мне говорили, мистер Шафл?

Его глаза медленно открылись и закрылись.

— Мммм… я не… я не знаю, — он медленно сглотнул и склонил голову. — Но Грейс… Грейс говорит… говорит…

Его голос утих и вскоре сменился тихим храпом. Он сидел на табурете, опустив немного голову вперед.

Я вновь ощутила беспокойство и неловкость. Я услышала снаружи шарканье копыт медсестры. Наэлектризованная краткой вспышкой паники, я решила, что визит на сегодня уже достаточно затянулся. Я покинула его дом, но не раньше, чем схватила одеяло со стула и накинула ему на хрупкие плечи.

Той ночью я спать не могла. Рядом со мной лежал дневник Кометхуфа, вместе с результатами тщетных попыток собрать воедино и записать разбросанные ноты «Элегии Запустения». Несмотря ни на что, я не закончила даже одной страницы ни того, ни другого. Я лежала на койке в тенях своей хижины, уставившись в потолок.

Вместо размышлений о Царстве Неспетых или о горящих руинах Кантерлота в конце Пришествия Теней, я была поглощена бурей чужеродных чувств. Я видела пустыни, усеянные разоренными войной деревнями. Я представляла себе полевые госпитали у стен Сталлионограда, в которых за раненными солдатами ухаживали кобылы со старомодными прическами. Я видела банки грозаблочного джема, выставленные рядами на антикварных рыночных прилавках. Я видела шахматные фигуры, копящие на себе пыль, как и те фотографии лиц членов семьи, что слишком богата и отстранена, чтобы избавиться от накопившихся отложений столь великого множества отброшенных, как мусор, прошлых лет.

Где-то там, во всей этой дымке, я надеялась, я молилась, есть нечто достойное улыбки в свою честь. И на какое-то краткое мгновенье, это нечто я смогла обнаружить. Действительно ли именно игра в шахматы вытащила это на поверхность из души мистера Шафла? У него, очевидно, есть какая-то история отношений с Бабулей Смит и ее семьей. Я знала, это не мое дело… но…

Мог ли он сам позволить себе это сделать своим делом? Остался ли этот пони в большей или меньшей степени тем жеребцом, которым он когда-то был, оказавшись без воспоминаний, что возвели столпы его бытия? Что из себя представляет каждый из нас, когда мы оказываемся лишены всех наших прошлых лет? Достоен ли уважения оставшийся после этого чистый лист? Разве не заслуживаем мы возможности извлечь нашу сущность из глубин, если эта сущность действительно способна к жизни?

Надо мной нависает проклятье, требующее излечения. Надо мной всю жизнь нависало проклятье, требующее излечения. Это самый главный конфликт моей жизни.

Но что насчет Гранит Шафла? Проклятьем была его жизнь или, по крайней мере, то, что от нее осталось? Я не могу никак выкинуть из головы мысли о нем, о его крохотной комнатке, о его пыльных шахматных фигурах. Я не могу никак перестать задаваться вопросом: какие же мысли были у него в голове, когда он только открыл глаза утром, просыпаясь навстречу миру более пустому, чем любая пустыня под этим небом? Были ли его мысли полны растерянности и страха? Проживал ли он каждую минуту, стоя на обрывистом краю панически торопливого дыхания? Нашел ли он, как нашел Кометхуф, каким-то образом смысл и предназначение посреди этого ментального лабиринта, или весь его мир обречен был раствориться в водах безумия?

— Они не поклоняются ни Луне, ни Селестии в своем Сталлионограде, мисс Смит, — сказал Гранит, двигая в утреннем свете черную шахматную фигуру по доске. — Они поклоняются Королеве Звезд. Это такой сталлионоградский изощренный способ почитать обеих сестер-аликорнов под крышей одного храма. Вот почему Селестия не поднимала солнце в том городе так много лет. Пони Сталлионограда ожидают, что обе принцессы должны быть всегда вместе. С тех пор, как Луна стала Кобылой на Луне… хех… с этим начались некоторые сложности.

— Мистер Шафл, — начала я, улыбнувшись ему с другого края шахматного столика, отчаянно пытаясь защитить свои фигуры от его. — Выслушайте меня.

Когда я только пришла, он начал игру, не говоря ни слова. Я не знаю, подсказало ли ему это какое-то чувство чего-то знакомого или нет, но я решила подыграть. У меня не хватило духу сказать ему, что из-за табурета, который он на этот раз выбрал для себя, мы продолжаем игру поменявшись сторонами. Несмотря ни на что, пожилому жеребцу потребовалось всего ничего времени, чтобы обойти меня в игре, будто он играл за эту сторону с самого начала. — Что, если я вам скажу, что Принцесса Луна была освобождена из небес и более не Найтмэр Мун?

— Ба! Не надо сочинять сказок про святых сестер, мисс Смит! — выплюнул Гранит, хотя я заметила едва ощутимый подъем уголков его губ. — Это антилопьи бредни! Только Грейс может шутить так грубо!

Я хихикнула.

— Я так погляжу, от шуток Грейс у сталлионоградских пони уздечки, должно быть, отваливаются в ужасе.

— О! Постоянно! От нее даже другие медсестры краснеют! Да что там, однажды, когда она мыла губкой Редтрота, лейтенант попытался за ней приударить. По сей день солдаты думают, что он вывихнул себе плечо в засаде. Только Грейс рассказала мне другое.

Я усмехнулась. Как раз в этот момент Сестра Гласс Шайн прошаркала мимо комнаты. Увидев меня, она остановилась, вздрогнув, и быстро зашла внутрь.

— Извините, вы кто будете?..

Я прочистила горло и ответила как по ритуалу:

— Лира. Лира Хартстрингс.

— Извините, мисс Хартстрингс. Но сейчас не время для посетителей. Если, конечно, вы здесь не от лица родственников мистера Шафла, я обязана попросить вас зайти позже…

— О, в этом как раз все и дело, — я указала на дверь. — Разве вчера вечером не пришла записка от дочери мистера Шафла, Виш Степ, предупреждающая о моем прибытии?

— Записка? — Сестра Шайн наморщила нос в недоумении. — Какая записка?

— Вы ее не видели? — я указала дальше по коридору. — Она оставила ее на посту медсестры.

— Правда? Мне придется это проверить, — она развернулась и пошла прочь. — Подождите меня здесь.

— Хех. Обязательно, — я спокойно проследила за тем, как она прошла пять футов, десять, пятнадцать. После волны холода я поправила толстовку у себя на плечах и вернулась к шахматной игре. — Итак, что же большую часть времени делают пони в Сталлионограде?

— Ммф… — мистер Шафл с трудом двинул своего ферзя по доске. — Они делают гравий.

— Да? И что же они делают с гравием?

— Еще больше гравия, — его ферзь опрокинулся. — Клок обдери…

— О… Эм… — я улыбнулась и вежливо подняла его черную фигурку телекинезом. — Куда?

Он прокашлялся и спокойно распрямился на своем табурете.

— С6 на С2.

Я подвинула фигуру вместо него, убрав свою собственную пешку. Оглядывая свои фигуры, я проговорила тихо:

— Знаете, я поспрашивала у народа в городе, прежде чем сюда прийти.

— Правда, мисс Смит? И с каких это пор вы решили приехать в Сталлионоград?

Я осторожно и, по возможности, изящно обошла этот вопрос стороной.

— И я наслышана об одном великом шахматном чемпионе, легенде своего времени. Он победил в эквестрийском Мастерском Дивизионе четыре раза подряд. Установил рекорд и даже сыграл против Принца Блюблада Второго, и выиграл, если на то пошло. Представляете? Простой земной бизнеспони победил уважаемого члена королевской семьи.

— Хех… Поверю, когда увижу собственными глазами, — проворчал мистер Шафл. — Он когда-нибудь выигрывал какие-нибудь трофеи?

— Хммм… — я бросила взгляд поверх его головы. На стене висела дюжина плашек. Они сверкали в утреннем свете золотыми буквами и датами.

— Немного, — сказала я с улыбкой, опустив взгляд назад на него. — Уверена, ни один пони его ни разу не превзошел.

— Хватит тормозить. Будете делать ход или нет?

Я усмехнулась и пододвинула коня, чтоб поставить под удар его ферзя.

— У вас определенно в это утро нетерпеливый настрой.

— Разве меня можно винить?! Стинкин опаздывает на встречу! Он всегда опаздывает! Клянусь, он получает большую долю от продаж грозаблочного джема только потому, что его семья поселилась здесь первой. Не моя вина, что я родился в Балтмере! Если бы не война, я бы устроился в этом городке еще годы назад. Да что там, я бы здесь обустроился даже раньше вас, мисс Смит!

— Но как бы мы тогда встретились, мистер Шафл? — улыбнулась я ему. — И как бы вы тогда встретили Грейс?

— Грейс идет туда, куда хочет сама Грейс. Вы знаете, я не могу ей приказать.

— Знаю?

— Хммф… Могу представить, вы и так знаете достаточно, судя по тому, сколько вы вдвоем болтаете и все такое, — он указал на одну из своих пешек. — B7 на B5.

Я передвинула фигурку, поставив своего коня под угрозу. Пока я размышляла над выбором — съесть его ферзя или спасти своего коня, я говорила:

— Вы когда-нибудь заставали нас вместе?

— Хмммм? Кого?

— Грейс и мисс Смит… э… я имею в виду…

— Никого! — внезапно выплюнул он. — Ни единой кобылы на мили вокруг! Это к тому, почему Блю Оутс немного увлекся с флиртом в последний раз, когда мы были в Сталлионограде! Грейс всегда знала, что от него надо держаться подальше. После того, что она сказала, я знаю, почему!

— Хех… Что там такого с вами, солдатами и с тем, как вы пристаете к противоположному полу?

— Думаю, это для Блю Оутса выходит естественно. Только не говорите никому…

— Чего никому не говорить?

Тяжело сопя, он шкодливо улыбнулся.

— Его раньше называли Биг Оутс, но потом он зашел с неправильной стороны к одному офицеру по набору. Я вам вот что скажу, если вас лягнет не по тому месту сердитая клаудсдейльская кобыла, вы узнаете, что пегасы не только облака могут высушивать!

Он снова засипел, и я поняла, что так он заливисто смеялся.

Какое-то время я глядела на него с пустым выражением лица. Вскоре, впрочем, я не устояла и рассмеялась, надолго, без передышки. Пока знакомая фигура не прошаркала в комнату.

— Извините, мэм, — нависла над моим плечом Сестра Шайн. — Но сейчас не время для посетителей. Если, конечно, вы здесь не от лица родственников мистера Шафла, я обязана попросить вас зайти позже.

— О, в этом-то как раз все и дело. Дочь мистера Шафла отправила записку, в которой поручается за меня. Она должна была быть доставлена на пост медсестры.

— О? И когда это было?

— Буквально вчерашним вечером. Почему бы вам не сходить и не проверить?

— Пожалуйста, подождите здесь, — она ушла прочь.

Я развернулась обратно лицом к игре и продолжила смеяться.

— Кто это был? — почти не дыша, спросил Гранит.

— Действительно, кто? — я прочистила горло. — Итак, расскажите мне еще про пустыню.

— Солнце садится, прямо как и сейчас, — рассказывал Гранит с мечтательным блеском в глазах. — И земля загорается от цвета. Осознаешь, что здесь все не только песок, пыль и смерть. В камнях вьющиеся ленты поземки. Они перетекают от красных тонов к оранжевым, от янтарных к коричневым.

Мы сидели на паре кресел-качалок на краю веранды дома престарелых. Рядом со мной висел мой дневник, на страницы которого я лениво наносила впитанные мной слова его рассказа.

— За многие века, для зебр это были единственные в мире цвета, — говорил он. — И антилопы гну пришли отобрать даже это. И ради чего? Ради алмазов, камней, кучи дерьма глубоко под землей.

Он стиснул челюсти и потеребил деревянные полозья кресла под ногами.

— Когда меня в первый раз вызвали в бой, я хотел быть от войны как можно дальше. Но теперь, когда я увидел, что эти уродливые создания хотят сотворить с прекрасными вещами… — его глаза задрожали, а губы сжались. Он медленно, мягко перевел внимательный взгляд на меня. — А вы когда-нибудь теряли что-нибудь безвозвратно, мисс Смит?

Я остановилась на середине зарисовки грубого эскиза солнца, плавящегося на песчаном горизонте. Я подняла взгляд на него. Мягко выдохнув, я сказала:

— Гораздо чаще, чем мне бы хотелось, мистер Шафл.

Гранит кашлянул, потом еще раз. Он откинулся в кресле и сентиментально оглядел пылающие закатным огнем просторы Понивилля.

— Проходи, Дейзи.

Мои уши дрогнули. Я бросила ему взгляд уголком глаза.

— Простите?

— У тебя в волосах были хризантемы. Я не знал, что они их выращивают так далеко на севере. Это был медленный танец, и я постоянно путался в собственных ногах. Но ты не обращала внимания. Ты знала так же хорошо, как и я, что меня увезут на следующий день. Благодаря тебе этот момент длился вечность. Ты и твоя шелковая грива… Я закрыл глаза и внезапно стал самым центром танцевального зала. Это как плавать в реке у дома.

Я улыбнулась, тепло вздохнув.

— Мы, должно быть, чудесно провели тогда время.

Он усмехнулся. Этот звук был пронизан одновременно меланхолией и любовью.

— О… о, дорогая, не вы. Ваш жеребец меня бы убил, мисс Смит. Он всегда думал, что мы со Стинкином хотели разжиться не только грозаблочным джемом. И я не могу его по праву винить. В конце концов, после всего того песка и смерти, что я повидал, я выглядел, должно быть, ужасно одиноко.

— Тогда… — я сглотнула. — Кто, мистер Шафл?

— Я… — он закусил губу, а лицо его напряглось, когда он опустил взгляд на доски пола веранды. Нежный ветерок перебирал волосы его седой гривы. — Я не хотел пугать Виш Степ. Грейс думает, я слишком строго с ней обошелся. Может, она была права. Только вот Джуниор зашел слишком уж далеко. Я не виню Виш Степ за то, что она заняла его сторону. Они ведь брат и сестра, в конце концов. Но он вкладывается во всю эту чушь со спаржей. Он собирается увести семью от Ричей. Мне плевать, что там за бизнес в Троттингеме. Этот наш город растет и ему нужны пони, такие, как мы. Ему нужны…

Его лицо опять напряглось. Он поднял копыто и на мгновенье мне показалось, что он вот-вот свалится лицом вперед.

Потому я стремительно метнулась к нему и поддержала его. Он был совершенно не против, что я подставилась под его вес. Он просто дрожал, не сидя и не стоя, пока слова срывались с его губ:

— Как вы так хорошо управляетесь со своими детьми, мисс Смит? Хотел бы я, чтобы мои меня слушали. Я ведь просто не хочу, чтоб они уходили слишком далеко. Я не хочу, чтоб они блуждали, как я. Если бы я остался в Балтимере, если бы я не пошел в Кантерлот, меня бы никогда не призвали на службу. Я бы не вступил в армию. Мои родители этого никогда не хотели. А теперь я понимаю, почему, и я не хочу, чтобы Джуниор или Виш Степ узнали, что это значит… узнали бы запах…

Скривив губы, он показал желтые зубы, глядя в невидимые бездны.

— Грейс очень не нравится, когда я поношу антилоп. Она просто не знает. Она не видела их внутренностей. Что-то, что разваливается с такой легкостью, не может иметь души. Это столь… уродливо. Столь уродливо, что я…

Его губы задрожали. Он сглотнул и посмотрел отчасти в моем направлении.

— Мисс Смит?

Я уставилась на него вплотную.

— Да, Гранит?

Он захрипел, поморщился и сказал:

— Убедитесь, что ваши останутся на своих местах. Не позволяйте им падать слишком далеко от яблонь.

Медленно, я кивнула и похлопала его по копытам.

— Обязательно, Гранит. Я обязательно об этом позабочусь.

Он закусил губу и болезненно поглядел в сторону тающего горизонта.

Я посмотрела туда же следом. Какое-то время спустя, я накопила достаточно смелости, чтобы спросить:

— Вы по-прежнему видите цвета, мистер Шафл?

— Я… — выдохнул он. — Я не знаю. Солнце… садится или встает?

Я слегка поерзала. В итоге, я усмехнулась и сказала:

— А это важно?

Он моргнул, поглядев на меня, а потом улыбнулся. Я не знаю, полегчало ли мне или ему от этого, но воздух определенно потеплел на кратчайший миг.

— Передайте Стинкину за меня, — говорил тем вечером Гранит, пока я осторожно вела его по тускло освещенным коридорам дома назад в его комнату. — Передайте ему, что я не смогу прийти на встречу на следующей неделе.

— Я посмотрю, что могу сделать, — сказала я, осторожно похлопав его по копыту, за которое я вела его к креслу. Тусклая лампа, висящая в углу, облила его морщинистые черты красного лица оранжевым сиянием. — Я уверена, он поймет в любом случае.

— Лучше бы ему понять, — проворчал Гранит. Он зашипел, когда я принялась усаживать его усталое тело на обитое плюшем кресло. — Я не хочу похваляться, но я тащил весь этот бизнес на своей спине уже последние лет десять.

— Каким-то образом, я в этом нисколько не сомневаюсь, — сказала я, подмигнув.

— Кто вы такая, чтобы мне хамить?! — сорвался он, хоть и нес на лице легчайший намек на улыбку. — Мы с вами работали куда дольше, чем со Стинкином! Что думаете насчет того, что мы возьмем особый запас грозаблочного джема и распродадим весь урожай?

— Хммммм… — я уложила одеяло поверх нижней половины его тела на кресле. — Не думаю, что Стинкину бы это понравилось.

— Да? И что? Ему бы пошло на пользу!

— Но он и так владеет немногим. Что он будет делать, если узнает? Что он сделает с вами, с Джуниором и Виш Степ?

— Я бы отдал его Редтроту, чтоб тот преподал ему урок-другой, — сказал резко Гранит. — Сомневаюсь, что Стинкин может биться хотя бы вполовину как антилопа!

Я слегка поморщилась, но изобразила лучшую свою улыбку.

— Вы, скорее всего, правы.

— Конечно же, я прав. Я всегда прав. По крайней мере, куда чаще, чем желал бы, — он поерзал в кресле, со вздохом топя в нем свое тело еще глубже. Он бросил взгляд на изобилие фотографий на стене, но я очень сильно сомневаюсь, что они в его голове отразились чем-то большим, чем только лишь мимолетной мыслью. — Грейс говорит, из меня ужасный солдат. Я слишком много думаю. Потому Редтрот постоянно меня обгоняет в званиях. Я совершенно не предназначен к ходьбе строем. Но я все равно им хожу, потому что так надо. Грозаблоки сами себя не продадут. Джуниор не знает. Он думает… он думает…

Я просто стояла на месте, слушая, ожидая.

Гранит кашлянул несколько раз и выдохнул. После паузы он тихо проговорил:

— Виш Степ хочет, чтоб я оставался на месте. Она говорит, это к лучшему. Она на меня смотрит и при этом не видит. Я знаю, это не ее глаза. Я знаю, это не…

Я моргнула, услышав это. Что-то внутри него выходило, наконец, на поверхность? Я склонилась ближе и положила свое копыто на его.

— Когда она в последний раз вас навещала, мистер Шафл?

— Хмммм? — он посмотрел на меня, прищурив глаза. — Кто?

— Ваша дочь. Когда в последний раз она?..

— На Праздник Летнего Солнца! — усмехнулся он и захрипел, продолжая улыбаться будто назло себе. — Такая очаровательная маленькая кобылка. Веснушки как у старшего брата. Вы должны ими гордиться, мисс Смит. Когда они вырастут, с их заботой яблоки будут сиять.

— Нет, не мои… — я помотала головой, вздохнула, потом продолжила: — Я не говорю про внуков Эппл Смит. Я говорю о вашей дочери, Виш Степ. Когда в последний раз она вас навещала, мистер Гранит?

Он поглядел внимательно на меня. Глаза его моргнули, как в замедленной съемке.

— С F2 на E3.

Я моргнула.

— А?

— Шшшш… Но не говорите Блю Оутсу, — он устало улыбнулся. — Он думает, что этот ход никогда не работает.

Я глянула на шахматный столик, затем снова на него.

— Гранит, я… — я содрогнулась и наконец закрыла глаза. Спустя некоторое время, я снова сдавила его копыто. — Я… Я не скажу Блю Оутсу. Не волнуйтесь.

— Не волнуюсь. Что бы там Грейс ни говорила, — проговорил он. Глаза его были на самой границе сонной ночной тьмы. Сияние переносной лампы, казалось, откатывалось от него прочь по мере того, как его голова склонялась к креслу. — Она хочет, чтоб я перестал беспокоиться. Так же, как Стинкин мне говорит перестать его доставать числами. Он думает, я наступаю ему на копыта. Вы знаете, какой он, мисс Смит. Единственный, кто мне не хамит — это Редтрот, но только потому, что он постоянно на меня кричит, и на большее ему времени уже не хватает. А я не хочу кричать на ребят вроде него, как бы оно для них ни было полезно. Они иначе превратятся в таких, как Блю Оутс. А я бы этого не хотел. Вы бы такого хотели, мисс Смит?

Я открыла рот, чтобы ответить, но помедлила. Нехотя, я вместо этого сказала:

— А чего вы хотите, Гранит?

— Я? — выдавил он, опуская и поднимая плечи глубоким дыханием.

Я кивнула.

Он уставился куда-то сквозь пол. Что-то блеснуло в свете лампы. Я заметила, как по щеке жеребца катится слеза, когда он заговорил потусторонним голосом:

— Я просто хочу вернуться д-домой, мисс Смит.

Я прикусила язык на мгновенье. Чувствуя боль в горле, я погладила двумя копытами его переднюю ногу и сказала:

— Я тоже, Гранит. Я тоже.

Под светом звезд, я стояла перед крыльцом своей хижины. Я держала лиру перед собой и играла случайные ноты. Я не знала, какие мелодии я создавала. И мне было все равно. «Реквием по Сумраку» и «Элегия Запустения» были лишь фантомами будущего пути, призраками, что не принадлежали мне, ибо внезапно все, что было реально — это сейчас.

Все, что когда-либо будет реально — это сейчас. В чем еще мы можем быть твердо уверены? Прошлое — это материя, окрашенная в тона предвзятых предположений, а будущее — это мечтательное притворство. Когда она перепевает реальность в иную форму, она лишь только пересказывает историю того, что было, которая столь же схематична до вмешательства ее рефрена, как остается и после. Когда я умру, пони, что останутся здесь, меня, быть может, никогда и не вспомнят. Но важно ли это? Мое пустое будущее — это их далекое настоящее, и реальность будет в распоряжении только их желаний, вне зависимости от того, существовала я или нет.

Все ведь всегда так и было, разве нет? Если каждая жизнь столь драгоценна, тогда почему мы не воздвигнем великую библиотеку во имя каждой души, что когда-либо существовала? Сантименты — это, похоже, то, что редко кто позволяет себе в этом мире. Некоторые жизни просто гораздо легче выбросить на свалку времен, чем другие. Верить в обратное — это обращать жизнь в труд, полный механических регулярных действий, поддерживающих существование миллионов и миллионов тел, марширующих строем повсюду вокруг нас навстречу смерти.

Конечно, впрочем, мы можем позволить себе принести себя в жертву во славу частички того, что приходит и уходит; идей, что значат для нас все; мест, что ценны для нас больше всего; пони, которые повлияли на наши жизни. Но сколь многие из нас поистине столь благородны, поистине столь щедры, поистине столь благочестивы, чтобы отказаться от внимания к самим себе ради заботы о тех, кто уходит, тех, кто пришел раньше нас? Жизнь — наша единственная возможность быть самими собой, выражать себя, творить. Как мы можем делать все это и одновременно погружать себя в жизни, распадающиеся в прах с каждым мгновеньем, в благородной погоне за принесением им славы, которой они заслуживают, но которую они не могут получить самостоятельно, потому что слишком слабы?

Естественно, где-то необходимо найти баланс. Только сейчас я осознала, что ни разу не достигала подобного равновесия. На самом деле, я даже не пыталась. Я припоминаю, как читала однажды лекцию Флаттершай насчет знания имени своей прабабки. Едва ли это можно назвать похвальным для меня достижением. На самом же деле я только и знаю, что ее имя, но не знаю ее вблизи, достаточно близко, чтобы понимать и уважать материи ее надежд и мечтаний.

Я училась в средней школе, когда умерла моя прабабушка. У меня было полно учебных подвигов, которые требовали свершения, но их было не так много, чтобы расписание моей жизни оказалось поглощено без остатка. И несмотря ни на что, это мне не помешало отказываться от каждого шанса на посещение матриарха семьи, когда она была уже на смертном одре. Мои родители, любовью своей избаловавшие меня, дали свободу моему затворничеству.

И в результате, меня не было с ней, когда она угасала в постели, медленно, день за днем опускаясь в глубины тьмы. Я не удосужилась посетить ее в эти судорожные несколько часов, оставшиеся ее ясному созданию, чтобы позволить ей окончательно примириться с каждой душой, что несет в себе малейшую ниточку значения для нее. Ночью она умерла, и я услышала об этом позже, совершенно обыденно, подобно теме любого мимолетного разговора о погоде или политике в затененных коридорах моего дома. Мне сказали, что ее печень и поджелудочная железа разжижились. Она, по сути, утонула в собственных жидкостях, как жеребенок в холодной реке, барахтаясь у самого берега. Похороны, что были проведены через месяц, с тем же успехом могли бы быть обычной моей репетицией после школы. Я продолжала жить своей жизнью, думать о своем будущем, совершенно нетронутая пеплом в банке, который, в итоге, был отнесен в верхний кантерлотский Мавзолей и запечатан глухим куском гранита с именованной золотой табличкой.

Годами, пока я взрослела, я ни разу не оглядывалась на свое апатичное отсутствие реакции на ее уход даже с малейшей частичкой сожаления. Все это было задолго до того, как я прибыла в Понивилль, до того, как я стала призраком, до того, как я узнала, что это значит — быть игнорируемой, забытой, абсолютно лишенной чужой любви. Мир — это очень теплое место, пока у тебя есть хрупкая, но хоть сколь-нибудь надежная уверенность, что другие пони знают и говорят твое имя. Мне не нужны ее песни, чтобы замерзнуть до костей. Одна только жизнь безымянной холоднее, чем пустота космоса.

Но что это значит — быть забытой и при этом забывать факт, что ты забыта? Дает ли это тебе счастье неведения? Или только делает тебя растеряннее, грустнее, холоднее, превращает тебя в камешек, вечно лязгающий в банке, проткнутой иглами, и пытающийся найти путь к свету?..

Пытающийся найти путь домой?..

Я остановила игру и прижала лиру к груди. Я крепко зажмурила глаза, потому что иначе слезы бы потекли мгновенно после прихода воспоминаний о том пустом взгляде в глазах Гранит Шафла. Он не мог найти дорогу домой. Не мог и доктор Кометхуф. И как бы я ни не хотела этого признавать, сомневаюсь, что моя прабабушка когда-либо могла.

Но у меня есть элегии. У меня есть записи неспетого. У меня есть карта. Неважно, сколь бледна я, неважно, сколь жалка, но у меня есть путь домой. Что я здесь делала? Почему я тратила свое время?

Шмыгая носом, я нахмурилась и ворвалась в хижину. Я собрала седельную сумку. Схватила несколько звуковых камней. Наконец, я сгребла листы бумаги, затолкала их в дневник и потащила все это за собой, уверенным шагом направляясь к центру Понивилля под густой пеленой полуночи.

Город вокруг меня спал мертвым сном. Клянусь, есть моменты, когда мне кажется, что я могу закричать во всю глотку, и пони все равно не смогут услышать меня еще даже до того, как им выпадет возможность забыть, что я вообще кричала. Иногда кажется, что это очень важно — быть настолько неважной.

Я дошла до центра Понивилля, входя в ту область города, что была для меня самой теплой. Но это не так уж и много значит. Я по-прежнему дрожала даже в своей толстовке, раскладывая вокруг себя звуковые камни, стоя в центре этого круга с лирой наготове. Я остановилась на том самом месте, где приземлилась Найтмэр Мун больше четырнадцати месяцев тому назад. Я задалась вопросом: поражал ли когда-нибудь Луну приступ скорби во время ее тысячелетнего изгнания, или броня Найтмэр Мун все это время давала ей блаженное неведение?

Вскоре я узнаю все или не узнаю ничего. Все это не имеет значения, пока передо мной лежит надежда на преображение. Кометхуф преобразился, к лучшему или худшему. Даже если он так и не покончил с разгадкой этой тайны — это не так уж и страшно. Мне не избежать продолжительности пути к ее решению. Каким-то образом мне кажется вполне логичным, что, быть может, другой пони, неважно, сколь невезучий, подберет оставленное нами через еще одну тысячу лет. Сгодится все, что угодно, если это значит пренебрежение ею и ее песней.

Я замерла на мгновенье, прислушиваясь к песне одного лишь холода и моего нервного дыхания. Я ощущала себя ужасающе обнаженной, сколь бы ни была темной и спокойной понивилльская ночь. Сколько же других пони в позабытой истории мира получили ту силу, которой владею я, ту возможность пробивать границы реальности в искренней надежде изменить вселенную к лучшему?

И будет ли она действительно лучше? Все новое, что я узнаю, — окажется ли это тем, чего я желала узнать? Что, если я обнаружу, что не была одинока? Что, если здесь есть другие пони, проклятые столь же кошмарно, как и я, вечно меня окружающие, и при этом абсолютно и вечно невидимые для меня? Что, если прямо здесь, прямо сейчас стоит пони и кричит мне в лицо, пока я пишу эту запись в дневнике, и мне, для начала, так и не выпало удачи заметить его или ее?

Не было более причин для задержки. Я была на нужном месте. Я была готова. Я всегда была готова, даже если слезы иногда слепили меня, скрывая собою лежащую передо мной цель. Я коснулась струн. Я сыграла первые несколько нот «Реквиема по Сумраку». Воздух Понивилля наполнился призрачным ритмом, и только звезды были моими слушателями. Тем не менее, со всем изяществом и терпением надгробной статуи в мавзолее, я закончила играть восьмую элегию и села в тишине, ожидая, когда явит себя сияние.

Не явило.

Я содрогнулась. Мгновенным движением я вытащила из сумки дневник. Я перечитала страницы, что вновь изменились. Сияющий магентой текст был столь же ярок и столь же мерцающ, сколь и всегда. Тем не менее, они по-прежнему были теми же словами, которые я читала и прежде. Они отказывались изменяться; они не желали рассказать мне реальность того момента, в который я их написала.

Я ругнулась себе под нос. Я не понимала, почему ничего не произошло. У Кометхуфа ведь получилось. Почему же я не могу узнать правду? Была ли я недостаточно храбра? Была ли я недостаточно отчаянна?

Я поспешно сыграла Реквием еще раз. Это было убогое исполнение, но искреннее. Каждую ноту я выводила с яростью, и, когда композиция подошла к концу, я по-прежнему оставалась ничего не понимающей, сраженной амнезией пони, глазеющей на головокружительные нагромождения моих раскрашенных дневниковых записей.

Я села, сгорбившись, терзаемая раздосадованными мыслями. Я старательно думала, прочесывая глубины логики в поисках объяснения: почему же меня не затопило новыми богатствами знаний?

А затем мне пришло понимание, и даже теплейшее место в Понивилле не смогло защитить мои кости от промораживания насквозь.

— У меня нет Вестника Ночи.

Я провела копытом по лбу и чуть ли не рухнула без чувств посреди города.

— Благая Селестия, у меня нет того, что было у Кометхуфа…

Этот инструмент, один из последних физических кусочков священной песни, в последний раз был именно в его владении. Он был единственной неспетой душой во всей Эквестрии, способной отличить то, что истинно, от того, что неистинно, и при этом он был последним, кто владел древним инструментом.

А что же было у меня?

Вздохнув, я закрыла глаза и положила подбородок на траву. Часть меня хотела умереть прямо на этом месте, пусть даже самое лучшее, что меня в таком случае ожидает — это могила без имени.

Внезапно, дорога домой оказалась гораздо, гораздо длиннее, чем я ожидала.

— С B6 на G6.

Я уставилась на ряды рябящих в глазах белым и черным шахматных клеток, крутя в голове мысль о том, сколь чудесной была бы жизнь, если бы больше не было необходимости в цвете.

— Вам что, семечки яблочные в уши набились?! — просипел Гранит Шафл, кашлянул и постучал по своему краю стола. — Двигайте уже мою пешку на G6!

— О… эм… — очнулась я и поерзала. — Прошу прощения.

Я подняла его пешку телекинезом и передвинула ее лицом к лицу с моими королем и ферзем.

— Я была далеко.

— Лучше бы вам не наниматься на эти заводы, производящие доспехи. Ваши копыта сильные штуки, но лучше бы им давить мягкую землю, чем ковать суровое железо, — наклонился слегка на своем сиденье Гранит Шафл. Вечерний свет подчеркнул острые линии его морщинистой шкуры. — Кобылы должны быть так далеко от фронта, насколько можно. И того достаточно, что Грейс работает у самой передовой. Она видела больше крови, чем должна была бы. Редтрот, за всеми его разговорами и криками, на самом деле типичный трус по сравнению с ней.

— Ага, — сказала я, кивнув рассеянно. — Как и лучшие из нас.

— У вас хорошо дела, мисс Смит? Вы, похоже, давно не спали.

Я вздохнула. Я пододвинула ферзя, чтобы съесть его пешку, но сделав это, я подставила короля под мгновенный мат от его слона. Самоубийственное действие, должно быть, поразило его, ибо он уставился на доску, разинув рот в звенящей тишине. Я решила, что это как раз подходящий момент, чтобы заговорить.

— Мистер Шафл?

— А? Чего?

— Я не мисс Смит.

Он моргнул на меня.

— Нет?

Я медленно помотала головой.

— Мое настоящее имя — Лира Хартстрингс. И я пришла сюда не только для того, чтобы играть в шахматы.

— Ха! Ну, это видно! — он ухватился за слона трясущимся копытом и попытался съесть моего короля, чтобы закончить игру. — Вы играете как дура! Все прям как в тот раз, когда я попытался сыграть с Блю Оутсом! Даже чтоб спасти себе жизнь, он не сможет защитить своих пешек…

Он уронил слона.

— Чтоб тебя!

Я взяла фигурку за него. Вместо того, чтобы завершить его ход, я подняла левитацией фигурку между нами, разглядывая ее сияющие контуры в свете окна.

— Скажите мне, мистер Шафл, если бы вы могли вернуться назад и начать жизнь заново, вы бы так поступили?

— А? — он моргнул, прищурив один глаз на меня. — Вы к чему ведете, мисс Смит? Мы же там, где и должны быть, разве нет?

— Я не мисс Смит, Гранит. И это не яблочная ферма, не Зебрахарская пустыня и не лагерь у стен Сталлионограда. Это Понивилль. Это ваш дом.

— Понивилль? Дом? Ну, я проработал достаточно долго в этом проклятом месте, не так ли? Я бы вернулся туда, как только получил бы возможность, но…

— Что вам мешает?

Он застыл на месте.

Я продолжила напирать.

— Что вам мешает вернуться в Понивилль, мистер Шафл?

— Мммм... — пробормотал он, гладя копытами свой край шахматной доски. — Погода, эти проклятые пегасы, параспрайты и еще целая куча ерунды…

— Вы не хотите жить в этом месте?

Он только лишь пожевал верхнюю губу в ответ.

Я мягко улыбнулась.

— Где бы вы хотели быть, Гранит?

— Хммфф… — он поерзал в кресле, сминая в складки на боках свою морщинистую шкуру. — Танцевальный клуб. Еще самую чуточку. Я хочу двигаться, прежде чем мне прикажут двигаться, прежде чем мне опять придется видеть один лишь песок.

Показав зубы в широкой улыбке, я сунула копыто в седельную сумку.

— Каким-то образом я догадалась, что вы захотите там быть.

— Догадались?

— Мммхммм, — я достала лиру. — Именно потому я посетила сегодня отдел музыкальной истории в городской библиотеке.

— У них тут в Сталлионограде есть библиотека? Я думал, эти пони читают только то, что им прикажут.

Я хихикнула.

— Ну, ради одного раза, давайте просто представим, что можем делать все, что хотим, — я начала перебирать струны. — Скажите мне, если это вам как-то знакомо, мистер Шафл.

— Что? Музыка? Мои уши уже не такие хорошие, как раньше… — он остановился на полуслове, когда из его увядающих легких вырвался вздох. Сузив глаза, он глядел сквозь дрожащие струны моей лиры. Мелодия была короткой, и при этом она тронула его душу на многие мили вглубь, судя по дымке, возникающей в его глазах.

Закончив, я поставила лиру рядом с собой и улыбнулась ему.

— Ну? Вам понравилось то, что вы услышали?

— «Проходи, Дейзи», — выдавил он.

Я усмехнулась.

— Она куда милее, чем я себе ее представляла. Книга, в которой я ее отыскала, почти распадалась на части от возраста. Забавно, да? Вещи, о которых мы почти окончательно забываем, умудряются возвращаться к нам с неизмеримой свежестью.

Он смотрел в пространство пустым взглядом.

Моя улыбка угасла. Я склонилась над ним и положила копыто на его переднюю ногу.

— Мистер Шафл? Вы еще со мной?

Очевидно, нет. Когда он заговорил следом, он говорил не со мной, и, определенно, обращался не к Бабуле Смит.

— Твоя грива была как шелк, — проговорил тихо он. — Я тебя спрашивал, как ты умудряешься ее такой держать. Ты сказала, что покажешь мне, когда я вернусь со службы. И я внезапно понял, что ты хочешь показать мне куда больше. Разве можно представить себе жеребца счастливее? Самая красивая медсестра во всем лагере, и она хочет проводить время со мной. Я никогда не думал, что достаточно хорош собой… достаточно счастлив… я…

Его взгляд обежал комнату, и несколько черно-белых призраков отразилось в его влажных глазах.

— Я знал, что дерусь на этой проклятой войне за тебя. Тела и огни… Я их больше не видел. На моих копытах умирал Блю Оутс, и я прекрасно знал, как успокоить его плач. Ты была там со мной на каждом шагу моей дороги, и каким-то образом я понимал, что ты достаточно благородна, чтобы прожить со мной жизнь, когда я вернусь. Столь грациозна… — его глаза дрогнули, когда слеза высвободилась из болезненных глубин истины. — Грейс…

Я нахмурила лоб в краткой растерянности, но потом я ощутила, как останавливается мое сердце. Я увидела кладбище. Я увидела ряды имен. Я увидела плиту Шафла, ждущую его. И рядом с ним, с абсолютной ясностью, я вновь увидела, как увидел и он, имя, что тоже ждало его.

— О, Гранит…

— Грейс… — его лицо сломалось, обратилось в жалкие осколки, когда он провел копытом, вытирая слезы. — Грейс, ты ушла. Ты ушла и… и я не знаю, где наши дети…

Я задыхалась. Я кинулась на колени перед ним.

— Гранит, пожалуйста! Простите меня! Я должна была знать…

— Ыыхх! — жеребец махнул копытом в мою сторону и показал мне, сколь настоящим солдатом он по-прежнему был. Я упала на спину, оглушенная, пока пыль его сломанной жизни оседала вокруг меня. — Оставь меня! Я любил ее, мисс Смит! Я любил ее столько, сколько я жил! Ее глаза смотрели только на меня! И эти глаза… о милая Селестия, эти глаза…

Он закрыл лицо копытами, горько рыдая.

— Они не откроются. Они не откроются. Зови доктора, Виш Степ. Беги за Стинкином и Филси. Она не встает. Она никогда… н-никогда…

Его плач был пугающе тих. Если бы я была только лишь незнакомкой, плач бы этот слился для меня в единое целое со сдавленными стонами, хрипами и бормотаниями в этом доме. Но я не была незнакомкой и в этом была только моя собственная вина. Уходя от него, я чувствовала, будто отрываю себе ногу, и я только начала задумываться: смогу ли я жить с болью, подобной его, сопротивляясь ей с хотя бы малейшей частичкой храбрости, которой обладал Гранит?

— И тогда у него хватило духу обозвать меня лазоревкой! — жаловалась Рейнбоу Дэш, сидя за столом у дальней стены Сахарного Уголка. — В смысле, он что, не видит эти копыта?! Я же в самом деле не хотела этим утром создавать дождевое облако над кладбищем! В смысле, в самом деле, кто хочет слушать бредятину Граундкипера Вайни[59] о том, что я выгляжу как альбатрос цвета морской волны, или ястреб, или еще какая-нибудь чушь в этом духе?!

— Хихихи, — хихикала Твайлайт Спаркл, пока Рарити расставляла рядом с ними исходящие паром чашки чая. — Это не чушь, Рейнбоу Дэш! Если ты проведешь все свои дни, ковыряя землю для могил, разве тебе не захочется себя отвлечь чем-нибудь легкомысленным? Вот так и сложилось, что Граундкипер Вайни увлекается наблюдением за птицами в качестве хобби!

— Это скорее одержимость уже! — проворчала Рейнбоу Дэш. — Клянусь, он вбил в свою глупую башку, что все пернатое — уже птица! Я Рейнбоу Дэш, ну в самом деле! Главный погодный летун Понивилля! Победительница Соревнований Лучших Юных Летунов! К такому клюв не приделаешь!

— Тебе определенно стоит его приделать, пока я здесь, — сказала Рарити, изящно делая крохотный глоточек из своей чашки. — Я надеялась обсудить кантерлотскую моду, а не эго шумного пегаса или нездоровые пристрастия единственного гробовщика Понивилля.

— Ты его даже не видела, Рарити! — воскликнула Рейнбоу. — Он бы тебе наговорил, что твоя грива — как кончик хвоста павлина, а потом начал бы измерять тебя для гроба на пятьдесят лет раньше срока!

— Фу! — отстранилась от нее Рарити. — Ты, безусловно, шутишь! Как власти Понивилля могли нанять столь глубоко впавшего в маразм жеребца для похорон наших ближних?

— Потому что он хорош в своем деле! — воскликнула Твайлайт. — Граундскипер Вайни, может, немного неотесан, но его эксцентричность простительна в свете его стараний. И, к тому же…

Твайлайт глотнула из чашки и добавила:

— Он в основном проводит время наедине с собой и, похоже, совершенно счастлив. Никто не заставляет никого из нас идти на кладбище и с ним говорить.

— И почему нет? Боишься, что можешь узнать что-нибудь, чего не найдешь в своих книгах, в кои-то веки?

Твайлайт застыла. Она посмотрела пустым взглядом на Рарити и Рейнбоу Дэш, которые были столь же поражены словами, которые ни одна из них только что не произносила.

— Боишься, что узнаешь, что однажды будешь такой же старой и никому не нужной, как он, и что все твои любимые хобби будут высмеиваться на посиделках за чаем случайными незнакомцами?

Моргая, Твайлайт развернулась на стуле. Ее взгляд обежал комнату, полную нервно глядящих пони, и нашел, наконец, хмурое лицо.

— Извините?..

— За что же ты извиняешься? — пыша злобой, я подошла к их столу. — Я имею в виду, за что ты в действительности извиняешься?! Ты все подпитываешь свою одержимость знаниями, читая сотни и тысячи книг, и при этом история ждет тебя прямо здесь, в этом городе, всего в шаге отсюда. Для кобылы, что столь обеспокоена страхом быть навечно забытой, ты, похоже, слишком легко пренебрегаешь другими пони.

— Эй! — нахмурилась Рейнбоу Дэш, взлетая над стулом. — А кто, сеном тебя подери, ты такая?! Ты не можешь так говорить с моей подругой Твайлайт!..

— А ты! — я сердито уставилась на нее. — Сколько же ты уже продираешься, пробираешься, пресмыкаешься, чтобы вступить в ряды Вондерболтов?! Даже ты должна понимать глубоко в душе, что достижение такой мечты только превратит твою жизнь в пустой фасад, потому что ты откажешься от всех своих друзей и семьи, которым ты верна, чтобы стать только лишь символом с дымным хвостом в небе!

Рубиновые глаза Рейнбоу моргнули в недоумении.

— Я… э… э…

Я развернулась лицом к Рарити.

— А для тебя, неужели в жизни нет ничего, кроме моды?!

— Конечно же нет! Я… я…

— У тебя есть сестра, которая любит тебя! У тебя есть друзья, которые хотят проводить больше времени с тобой! У тебя есть жеребцы, что умоляют тебя, волочатся за тобой на коленях, чтобы подарить тебе самый романтичный вечер, который только можно представить! И ты думаешь, что одна смутная мечта о том, что ты можешь стать действительно знаменитой, стоит того, чтобы отбросить прочь все эти возможности? Разве не достаточно пони отдало все, чтобы получить родовое имя и при этом никто не знает ничего о том, кем и чем они действительно являются, потому что они только тем и стали: именами?!

Лицо Рарити увяло, сморщившись, а Твайлайт наклонилась вперед с растерянной гримасой.

— Мэм, что вы пытаетесь нам сказать?! В чем смысл этого?..

— Почему всем пони надо обязательно все подсказывать?! Почему никто не посмотрит просто перед собственным носом и не увидит, что мир не надо познавать; его надо чувствовать!

Я начала задыхаться. Я обняла себя и уселась на задние ноги перед ними.

— Вы все так красивы, — сказала я. — Каждая из вас, до единой. Все радости жизни, все вещи, что достойны сохранения: они все приходят не завтра. Они все не утеряны в прошлом. Они здесь, прямо перед нами. Все пони продолжают прикидываться, что есть более важные вещи, что есть стены, которые необходимо построить вокруг себя, чтобы защитить свои глупые поиски глупых целей, когда дорога к искомому счастью только удлиняется и удлиняется. Почему ни один пони не остановит вдруг свой бессмысленный бег и не полюбит то, что у него уже есть, и чем они сами являются? Если бы только у меня были ваше тепло и ваша радость и ваш смех и ваше товарищество…

Я подавилась своими словами и провела трясущимся копытом по гриве.

— Если бы я могла иметь такую дружбу, если бы я могла остаться в памяти пони хоть на один день, я бы ухватилась за первого же попавшегося пони и не отпускала бы никогда. Потому что когда все это уйдет, когда более не будет сейчас, более не будет ничего. Не будет ничего. Разве вы не понимаете? Не будет…

Я подняла на них взгляд, и дыхание мое перехватило. Рейнбоу Дэш морщилась, сжавшись. Рарити дрожала. Твайлайт Спаркл смотрела на меня, разинув рот. Но больше всего их выражения несли на себе недоумения. И не только у них. На весь Сахарный Уголок опустилась тишина, каждый посетитель встал в кольцо испуганных лиц, смотрящих на меня, сосредоточенных на аномалии, на проклятье. Это был первый раз с тех пор, как этот псих кричал на улицах на празднике Летнего Солнца, это был первый раз с тех пор, когда на мне было сосредоточено внимание стольких пони, и я знала, что все это канет в ничто в следующее же мгновенье, как в те же мгновенья год назад.

И в этой тишине я вновь услышала тихий звук, от которого я убежала за полгорода. Моя трусость не принесла мне никакой пользы. Рыдающий голос Гранит Шафла по-прежнему не желал покидать моих ушей. Я зажмурила глаза и закрыла лицо копытом, дрожа, ломаясь под ударами ледяного бурана.

Я хотела сыграть ему песню радости, чтобы вернуть его в места той самой радости. Но это так просто — позабыть, что радость это то же самое, что и боль, только по ту сторону весов, весов, что измеряют степень, с которой мы замечаем отсутствие всего того, что осмеливается быть. Я экспериментировала с хрупким жеребцом на осыпающихся границах его жизни. Несмотря на бытие единорогом, столь сосредоточенном на жажде стать чем-то постоянным, я, похоже, так и не научилась извлекать уроки из своих ошибок, равно как и страдать из-за них.

— Извините, — всхлипнула я.

— Мэм, прошу вас, — сказал утешающий голос Твайлайт. Он казался мне ядом. — Присядьте и поговорите с нами. Расскажите, в чем ваша беда…

— Я просто… просто… — давясь, проговорила я, развернулась и убежала прочь от ее протянутого копыта. — Извините меня, пожалуйста!

Я выбежала из Сахарного Уголка, нырнув в море слез.

Я потеряла счет бессонным ночам. И даже более того, я начала терять желание и вовсе вести этот счет.

Я лежала в тот вечер на койке, глядя на звезды за окном. В голове крутилась мысль: смотрела ли Вселенский Матриарх на созвездия со сколь-нибудь схожим чувством? Я задавалась вопросом: любила ли она все, что сотворила, или просто создала все во вселенной только лишь для того, чтобы узнать, что это значит: любить и быть любимой?

Это, должно быть, любопытно — быть богиней, быть бессмертной, привязываться к кому-нибудь исключительно как к хобби, а не из необходимости. Не удивительно, что Принцесса Селестия столь близка Твайлайт Спаркл. Сделать выбор взять себе ученицу, целенаправленно ценить и любить единственную капельку в бездонном колодце времен — поистине, это монументальное проявленье любви.

Я искренне, искренне дорожу каждым пони в этом городке. Я люблю их, потому что я так хочу. Они забывают меня, как последний вдох перед сном, но все это не стирает во мне жажды, жажды любить и быть любимой, жажды осознавать, что каждый из нас здесь — нечто куда большее, чем только лишь присутствие в мире само по себе.

Я люблю Твайлайт Спаркл. Я люблю Рейнбоу Дэш и Рарити. И что особенно важно, я люблю Гранит Шафла, и я желаю для него только самого лучшего. Я хочу быть рядом с ним так, как я ни разу не бывала рядом с моей прабабушкой, как я ни разу не бывала с родителями, как я по-прежнему не могу быть с ними.

Ночь уходила, и я свернулась клубком, зажмурилась крепко. И когда лишь только я подумаю, что я пролила все слезы, что эта вселенная способна хранить, приходит еще один день и я вновь разорвана заживо новым знанием. Несмотря на то, что та истеричная кобыла несла в Сахарном Уголке в тот день, мне казалось, что все бы сложилось куда лучше, если бы я никогда не обнаружила Гранит Шафла, если бы я никогда не попыталась с ним подружиться.

И чего же наши «отношения» смогли достичь? Я для него нереальна. Я была Бабулей Смит, я была Блю Оутсом, я была одной из медсестер. Я не служила ничем больше, чем только лишь средством, благодаря которому он пробирался по яростным течениям разбитых воспоминаний. Я надеялась, что каким-то образом он найдет подобие порядка во всем этом, в точности, как я надеялась, что сможет найти и Доктор Кометхуф. Я никогда не смогу пообщаться с Алебастром, но я могу пообщаться с Гранитом. Неужели это все столь просто, столь эгоистично, столь жалко?

Я сыграла Граниту мелодию, и он увидел свет. Конечно, я должна была понимать, что произойдет следом. Жизнь кончается на холодной и горькой ноте не просто так. Восемь десятилетий — достаточно долгий срок, чтобы утратить больше, чем было достигнуто. Пони, живущие в тенях своих жизней, не нуждаются в воспоминаниях. Они нуждаются в мире, уважении и дружбе. Я должна была бы оставить его одного, но я не оставила. Я сыграла ему «Проходи, Дейзи», и пробудившаяся в результате ясность его ума познакомила его вновь с тем, что поглотило Грейс, с чем-то, что уже совсем скоро поглотит и его самого. Я пожелала, совершенно внезапно и очень страстно, что могу взять ту мелодию, сыгранную мной, и сделать ее неспетой.

Резкий выдох сорвался с моих губ. Распахнув глаза, я вскочила и села прямо. Вытерев глаза насухо, я вновь посмотрела в окно.

Звезды были ярки, далеки и неизмеримо многочисленны. Попытка познакомиться с ними всеми обернулась бы поглощающей жизнь катастрофой. Тем не менее, это не делало звезды чем-то недостойным взгляда на них. Было бы очень просто, очень легко и удобно просто вытереть ночные небеса начисто, оставив только лишь пустое пространство. Но что тогда будет со всей красотой?

И тогда я осознала единственный извечный недостаток Вселенского Матриарха, грех, определивший суть каждого греха. Когда она создала для нее Царство Неспетых, когда она похоронила ее меж Небесных Твердей, то было не проявление смелости, не проявление благородства. Это была обычная трусость. И если я оставила Гранит Шафла одного навсегда, как она оставила ее навсегда, я, получается, стала тем же трусом, каким была она, тем же трусом, как и та маленькая кобылка, что оставила свою прабабушку тонуть в собственных жидкостях.

Впервые, более не было слез. Я на самом деле заснула, но только лишь потому, что должна была. Как иначе мне сохранить силы, чтобы навестить его утром?

Когда я медленно вошла в крохотную комнатку, мистер Шафл был не в кресле. Он был в кровати, лежал на спине. Он не спал, впрочем. Его легкие скорее прикидывались, что дышали, чем действительно выполняли свою работу.

Я повидала в своей жизни ужасные вещи. Я бывала в месте, где молнии ударяют со всех сторон, и стонут, гремя цепями в бесконечном лимбе, скованные пони. Ничто из этого не требовало той храбрости, в которой я нуждалась в тот момент, когда вошла и села в этой самой комнате, из которой меня выгнал днем ранее рыдающий жеребец. Скорее снег выпадет в Тартаре, чем Гранит меня вспомнит. Но имело значение вовсе не это. Проблема никогда не была в этом. Что действительно значило, так это то, что помнила я. Я помню всегда.

— Я знаю, что вы, скорее всего, не ожидаете никаких посетителей, — сказала я. — Но я все равно хотела зайти. И если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду. Я просто… хотела вас снова увидеть.

— Снова?.. — его глаза блуждали по потолку. Он шевельнулся под одеялом, двигая изборожденными морщинами копытами себе по груди. — Вы… вы здесь бывали раньше?

Я моргнула, услышав это. Он не перепутал меня с бабушкой Эпплджек. Он изменился? Говорила ли я с тем же Гранит Шафлом? Говорила ли я с тем же жеребцом?

— Ну? — проворчал он. Злость в его голосе меня не беспокоила, потому что я слишком рада была знать, что у него хватает на нее сил. — Вы еще здесь, или вам кошка язык откусила?

Мои ноздри раздулись, и краткий смешок сорвался с моих губ. Я облокотилась на табурет и потерла копыта под подбородком, оглядывая его одеяло. Некоторое время спустя, я сказала:

— Да, я бывала здесь раньше. Я пробыла здесь, на самом деле, три дня за эту неделю. Четыре, если считать сегодняшний день.

— О? — кашлянул он, захрипел, а потом расслабился вновь на долгом выдохе. — Посещали родственников?

— Нет… Не совсем… — сказала я. Я бросила на него взгляд. Его глаза были по-прежнему прикованы к потолку. Медленно, я заговорила: — На этой неделе я нашла себе друга, друга, которого совершенно не рассчитывала найти. Он хорош в шахматах. Я думала, что разбираюсь в пешках и слонах, но он мне показал, что это не так. Он очень крепкий парень и повидал в Эквестрии многое: и прекрасное, и пугающее. За свои годы он нашел себе много друзей и… и потерял их тоже немало. Эм…

Я прочистила горло и поправила рукава толстовки. Услышав, что момент тишины так и остался не прерван, я храбро продолжила:

— У него есть дети, все умные и богатые, как и он. И хотя они и не посещают его так часто, как должны были бы, я знаю, что он их любит… и что он желает для них только блага. Это та же любовь, что он показывал своим товарищам, душам, к которым уходил он в дальние уголки земли, чтобы защитить их от чистого зла. Он прошел так много, столь многого достиг и все равно… дорога будто бы тянется в бесконечность, каким бы долгим уже ни было его путешествие. Он сам мне сказал, что хочет вернуться домой, и тогда я поняла, что он был мне куда больше, чем друг, он был…

Я закусила губу. Я вытерла слезы, ради него, даже если он и не смотрел на меня.

— Он оказался в такой же ситуации, что и я, — сказала я дрожащим голосом. — Но он об этом не подозревал. И я знала, нет, я верила, что он заслуживал узнать. Мне казалось, что это его право — вспомнить себя. Я пыталась заставить его вспомнить что-то связное, что-то образовавшее его внутреннюю сущность, а не только лишь окраску его растерянной оболочки. Я думала, что если смогу достичь глубин его духа, я смогу проделать достаточно широкую дыру, через которую он смог бы посмотреть на себя… и найти нечто, с чем он может быть счастлив. Несмотря на то, где он был, несмотря на то, чего у него больше не было, я просто хотела принести ему приятные мысли. Хотя бы одну приятную мысль.

Я содрогнулась, закрыв глаза, ощущая, как тени сгущаются вокруг нас.

— Дело в том, — сказала я. — Что я думала, будто делаю все это ради него. Но я, на самом деле, делала это только лишь для самой себя. Потому что я хотела знать, и по-прежнему хочу знать, что когда весь этот безумный мир более не будет принадлежать мне, когда я более ничего не смогу с ним поделать, я тоже останусь в мире с мыслями приятными, возвышенными, спокойными и величественными. Потому что в конце все, что у меня будет… все, что у всех нас вообще будет — это только наши собственные мысли. И разве не должны быть они хорошими, целостными мыслями, пока мы их можем себе позволить?

Я потеребила копыта, чувствуя каждую пылинку в этой комнате. Оба мы — осколки прошлого, ожидающие, когда время унесет нас с собой. Я знала, мы сражались с разложением и распадом столь храбро и столь долго, что и я тоже не собиралась останавливаться после такого долгого пути.

— Существование важно. Это нечто, что издает звук, но не просто звук, а красивую симфонию. И более того, звук этот редко воодушевляет, если он звучит один, даже если несет в себе множество восхитительных композиций. Видите ли, я не знаю, заработает ли когда-нибудь моя жизнь себе выход на бис. Но, помоги мне Селестия, я хочу, чтобы жизнь моего друга его заслужила.

Я поглядела в его сторону. Хотела бы, чтобы я этого не делала. Лицо Гранит Шафла было пусто, как и всегда. Его глаза по-прежнему бессмысленно оглядывали очертания потолка.

Я почувствовала, как в глотке моей образуется яма. Следующий вдох был изможденным, и я поднялась с ним вяло с табуретки. Я склонилась над его кроватью в жалком поиске повода, чтобы похлопать по его копыту, сжать его.

— Ну… я думаю, я навещу его как-нибудь в другой раз. Сможет ли он меня простить или нет, я думаю, это не имеет особого значения. Я просто хочу, чтобы он знал, что его компания приносит мне радость и что я… что я стала лучшей пони, узнав его голос, даже если он никогда не узнает моего.

Я уковыляла прочь от кровати, проходя сквозь тени, чтобы бежать из заключения его комнаты. К тому времени, как я достигла двери, я услышала шепот. На мгновенье, я подумала, что он задыхается. В панике, я развернулась, чтобы посмотреть на Гранита. Оказалось, что он напевает, ну или пытается. Я едва могла разобрать ноты, что пыталось вывести его хрипящее дыхание. Несколько секунд спустя я поняла, что это было.

— «Проходи, Дейзи», — воскликнула я.

Он сглотнул и заговорил, неподвижно лежа на кровати:

— Никак не могу выкинуть ее из головы. Я… я не знаю, почему…

Я зажмурилась и прошипела сквозь зубы:

— Простите, Гранит. Мне не следовало…

— Не извиняйся, Грейс, — проговорил он. — Тот танец — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Он сделал пустыню прохладнее. Я почти и не слышу даже, как орет Редтрот. И буквально вчера…

Он резко вдохнул.

Я открыла глаза. Я оказалась поражена увиденным.

Гранит не корчился, но и не улыбался. Его лицо несло на себе печать изумления, как у жеребенка в первый в его жизни Вечер Теплого Очага.

— Деревня пустовала. Там не осталось ничего, кроме смерти. Мы убили столько антилоп… Песок покраснел. Еще один солдат потерял свой обед. Я над ним посмеялся. Я не хотел показаться жестоким. Я просто больше ничем не мог удержать себя от слез. Тогда я вспомнил «Проходи, Дейзи». Я вспомнил твою шелковистую гриву и то, как мы танцевали. И вот тогда мне на глаза попался люк. Его ручка была цвета твоих волос, Грейс. Я указал на нее Редтроту. Мы подошли по одному. Лейтенант дернул крышку вверх. Я кинулся в проход подвала с копьем наготове, и… и…

Он начал дышать быстро и мелко. Я чуть не запаниковала, задаваясь вопросом, не следует ли мне позвать медсестру. Но потом его легкие расслабились и следом его голос простонал:

— Там их было больше сотни: море тесно прижавшихся друг к другу полосатых шкур. Дети и родители, целые семьи, цепляющиеся друг за друга. Они думали, что мы антилопы. Они кричали на своем пустынном языке. Мы открыли дверь шире. Они увидели нас, мы увидели их. Мы думали, что каждая зебра в этой деревне мертва. Но они были живы. Они были столь же живы, как и в день, в который они родились и…

Гранит содрогнулся. Он поднял копыто над лицом и следом пришли слезы. Но они были другими на этот раз, столь чудесно другие. Он улыбался.

— Мы выпустили их наружу и они не просили у нас ни еды, ни воды. Они просто обняли нас. Они рыдали и обнимали и даже целовали нас. И так я понял, Грейс. Так я понял, что все это того стоило. Эта ужасная война, резня, устроенная антилопами, Блю Оутс, зовущий маму, пока умирал на моих копытах. Все это стоило той красоты, что мы отыскали, той жизни, что мы нашли и освободили вновь. Ничто не бессмысленно. Все это того стоило. И все равно ничего из этого не было столь красиво, столь мило мне, как мысли о тебе, Грейс, и о том, что однажды я вновь буду с тобой танцевать.

Он плакал — как всегда тихо. Но едва ли теперь это было его соло. Я прислонилась, утратив силы, к дверному косяку его комнаты, разделяя его улыбку с заплаканными глазами, стоя будто за мили от него.

— Вам следует ее отыскать, Гранит, — сказала я ломающимся голосом. — Вам следует пойти, отыскать ее и станцевать с ней.

— В этом-то все и дело… — сказал он, и его увлажнившиеся морщины стали мягче, когда его лицо практически озарило комнату. — Мне кажется, я уже танцевал. И до чего замечательным был этот танец…

Я медленно выдохнула, чувствуя, будто весь вес с моей груди ушел без следа.

— Почему бы мне не зайти к вам завтра, мистер Шафл, чтобы вы мне все рассказали о том танце?

— Да… — он медленно кивнул, шмыгнув носом. — Я… я думаю, я бы не отказался.

Он сглотнул, и его глаза встретились с моими впервые с того момента, как я сюда вошла.

— Если… если вы не будете слишком заняты визитом к своему другу.

Я издала тихий смешок, вытерла насухо глаза и улыбнулась ему.

— Нет. Я не буду так уж занята. Я вам обещаю…

Он вновь повернулся к небесам за потолком, катая головой по подушке из стороны в сторону. Его дыхание шепотком исполняло «Проходи, Дейзи». Я сделала то, что просил текст песни, и почувствовала вскоре на своей шкурке теплые объятья жаркого солнца.

Следующее утро было ярче обычного, на удивление лишенное обычных плывущих над землей туманов. Я провела всю ночь, вчитываясь в дневник Кометхуфа, сравнивая его со своим. Я задавалась вопросом: если бы Пенумбра прожила дольше, впал бы Алебастр в то же безумие и отчаяние? Было ли его безумие чем-то, что он сам навлек на себя? Мог ли он мне дать куда более четкую карту, по которой я могла бы следовать к освобождению, если бы он выбрал сосредоточение на великой песне, что он сотворил со своей женой, вместо того, чтобы позволить одержимости Ноктюрном поглотить себя?

Я наконец-то поняла, как не кончить, как он. Жизнь, одержимая Царством Неспетых, только лишь обречена стать неспетой самой. Ее жизнь — нечто беззвучное во имя самого беззвучия. У меня есть возможность, дар — быть ей противоположностью. Сваливать все свои горести на ее проклятье — это не оправдание. В конце концов, если мистер Шафл нашел что-то, чему можно улыбнуться, то смогу и я.

С этой мыслью, я расслабленно двинулась к его дому. Я увидела Кэррот Топ со своей тележкой товаров. Я увидела мисс Хувз, что летела мимо, запутавшись раздраженно в лямках почтовой сумки. И затем я увидела нечто, что заставило меня застыть на месте.

Это было окно комнаты мистера Шафла. Глядя снаружи, я могла сказать без ошибки — на окне не было занавесок.

Буквально три мгновенья спустя я вбежала в здание и затормозила прямо перед входом в его палату. Я стояла там, сгорбившись, оглядывая внимательно стены комнатки. Все больше и больше волн дрожи пробегало по моему позвоночнику от зрелища столь бескрайне зияющей ее пустоты. Я увидела несколько коробок, лежащих на пустой кровати. Они были заполнены плашками и фоторамками, а сверху лежала сложенная шахматная доска.

Шаркая копытами, ко мне подошли и остановились позади меня.

— Могу… могу я вам помочь, мисс?

Я резко развернулась, не дыша. Сестра Гласс Шайн тревожно смотрела на меня. Я видела что-то в линиях ее век, и что-то в этом говорило о той же пустоте, которая зияла позади меня. Я глянула на номер над дверью, сглотнула и затем посмотрела печально на нее.

— Когда это произошло?

Она бросила взгляд в комнату, тихо вздохнула, затем вновь перевела взгляд мне в глаза.

— Вчера поздно вечером. У него случился инсульт. Это был не первый раз, но на этот раз он в тот момент спал. Простите, что вам пришлось узнать об этом вот так. Вы родственница мистера Шафла?

— Я… — мои глаза блуждали по комнате. Закусив губу, я провела копытом по гриве, чувствуя волну холода, накрывающую меня, как объятья старого друга. — Здесь так пусто…

Сестра Шайн медленно кивнула.

— Двенадцатая комната была слишком долгое время забита. Контракт семьи Шафл расторгнут и они более не владеют этой частью здания. Один из жильцов двенадцатой комнаты вскоре переедет сюда. Он ждал такого уединения уже довольно долго, бедолага. Просто до настоящего момента никто, кроме родственников Шафла, не мог позволить себе эту палату.

— Я... ясно…

Она сочувственно посмотрела на меня.

— Я могу что-нибудь сделать для вас, дорогая? Может, вы бы хотели поговорить с главным куратором?

— Нет, спасибо, все нормально. Просто я… — я сглотнула. Затем я моргнула и повернула голову к ней. — Эм. Может, есть кое-что, что бы вы могли для меня сделать.

— Хмммм? Да?

— Скажите мне… эм… — я поерзала. — Что с ним будет дальше?

Два дня спустя я стояла перед его именем. «Гранит Шафл» теперь было дополнено законченной строкой чисел. На линиях гравировки по-прежнему лежали свежие крошки высеченного мрамора. «918–1001». Затем, под цифрами на полированной поверхности была нацарапана единственная строка: «Отец, Солдат, Бизнеспони».

Я выдохнула долго и тяжко. Я стояла на понивилльском кладбище, глядя на свежую кучу земли, что покрыла собой душу, с которой я однажды играла в шахматы. С одним лишь наклоном головы, я изучала соседнюю могилу: «Грейшес Силвер — 922–988 — Жена, Мать, Медсестра».

— Что ж, мисер Шафл, — проговорила я. — Это почти что как танец. Вы вдвоем, по крайней мере, достаточно близко друг к другу.

Ветерок кратко пробежался по полю. Моя грива взвилась в лучах солнца. Камни не сдвинулись ни на дюйм. И волей Селестии, они не сдвинутся никогда.

Я знала, что существует другой мир. Я знала, что Вестник Ночи существует где-то. Но поиск новых знаний об этом более не значил для меня ничего. Я была жива. Я ощущала ненасытную жажду прочесать ландшафт в поисках тел Пенумбры и Алебастра, хотя бы только лишь для того, чтобы похоронить их в том же покое, в котором Грейшес и Гранит лежали передо мной.

— О! — воскликнул голос за моей спиной, сломав мою мрачную цепочку мыслей.

— Прыгучая Луна! Я вас тут не заметил! — усмехнулся жеребец. — Извините, значит, все-таки организовали церемонию?

Я обернулась и столкнулась лицом к лицу с заляпанным грязью старым пони с парой лопат, свисающих из его седельной сумки. Перед тем, как остановиться, чтобы, разинув рот, уставиться на меня перед могилой своими тусклыми серыми глазами, он катил за собой вверх по склону тележку цветов.

— Граундскипер Вайни? — спросила я.

— Однако, да! Хехех… Так меня и зовут! — он сдвинул на самый край лба свою до смешного огромную шляпу и улыбнулся. — Мы с вами раньше встречались, милая?

— Я… — я бросила взгляд на могилу, затем на него. — Скорее всего нет. Эм…

Я прочистила горло и спросила:

— Я вас правильно расслышала?

— Не зна, а чо?

— Похорон… похорон не было? — спросила я.

— Нет, насколько я знаю, — пожал плечами он. — Просто закопал здесь бедолагу собственными копытами. Он был легкий, как перышко, хотя, судя по гробу, он не был пегасом и все такое. Хехехех…

Он широко распахнул глаза, приложив запачканное копыто ко рту.

— Ой, я страшно извиняюсь! Вы пришли сюда его почтить, не так ли? А я тут треплюсь, как чирикающая канарейка…

— Нет. Нет, мистер Вайни, все совершенно нормально, — сказала я с мягкой улыбкой. — Я ему не родственница. И все же… я…

Я закусила губу и болезненно поглядела в очередной раз на могилу.

— Я его знала. И… И мне безгранично больно от мысли, что для него не устроили никаких похорон.

— Я и сам жуть как растерялся! Это была щедро предоплаченная могила! Он ведь был важным пони или типа того?

— Больше, чем важным, — проговорила я. — Он был бесценен для Понивилля в годы его основания. Он был храбрым солдатом. Он был…

— Хех, звучит прям как будто вас наняли, чтоб вы зачитали надгробную речь, — сказал Вайни. — Эм… Если бы, конечно, вообще организовали бы похороны.

Я медленно перевела на него взгляд и кивнула по-кладбищенски мрачно.

— Да. Надгробная речь.

— Эт было бы весьма уместно, как думаете?

— Я… Я думаю, я могу это сделать, — сказала я.

— Кхм, — он встал прямо и вежливо снял шляпу.

Я повернулась лицом к могиле. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы приготовиться. Затем я заговорила:

— Гранит Шафл был самоотверженным жеребцом, храбрым жеребцом. Он выступил на просторы жизни, чтобы найти себя. Но обнаружил он вместо того невиданные ужасы в дальних уголках земли. Но он никогда не давал этим вещам обескуражить себя. Он освободил незнакомых ему зебр от боли и разрушения. Он повстречал бесценных друзей, чье влияние на его жизнь было заметно до последних дней его жизни. Души, такие как Эппл Смит, Редтрот, Стинкин Рич; он любил каждого из них, всех до единого, столь же, сколь он любил своих детей — Виш Степ и Гранит Джуниора. И среди всех пони, кого ему посчастливилось знать, самой возлюбленной была его жена, Грейшес Силвер. Он хранил в своем разуме особый уголок для Грейс, тихий и нетронутый ничем. Когда его жизнь обратилась в сложный и бурный поток спорящих друг с другом чувств и идей, он сохранил память о ней нетронутой, заботясь о ней, как он мог бы заботиться о саде…

Мое дыхание оборвалось, ибо внезапная волна холода ошеломила меня. Я видела, как с губ моих срывается пар, и слышала позади насвистывание, пока дыхание, тот свист издававшее, не сорвалось резким испуганным вскриком.

— О! Прыгучая Луна, я вас тут и не заметил, барышня! — усмехнулся Граундскипер Вайни. — Извините, я вас застал за чем-то?

Я задержала на нем взгляд. Мои губы задрожали. Закрыв глаза, я сглотнула болезненный ком в горле.

— Мне… — я тяжко вздохнула и скорбно посмотрела на могилу. — Мне просто было интересно…

— Интересно? — он почесал голову. — Что интересно, милая?

— Какой звук издает камень, — проговорила я. Я посмотрела на имя Гранита в последний раз и развернулась лицом к лицу Вайни.

— Это красивое место, — сказала я. — Постарайтесь п-проследить, чтобы оно таким и осталось.

Глаза Вайни сузились и он улыбнулся мне безмятежно.

— О, можете на меня в этом рассчитывать, дорогая. Ни о чем не волнуйтесь.

— Нет смысла волноваться, — сказала я. Я поглядела на небо над кладбищем. Все было серо и уныло, подобно бесконечному царству полному грома и лязга. — Иногда нет вообще никакого смысла ни в чем.

И я ушла.

Боулинг-клуб заполонила какофония падающих кеглей.

— Хаааа-ха-ха! — Рейнбоу Дэш вскинула в воздух копыто. — Четыре страйка подряд!

Она взлетела в воздух вниз головой и подлетела задом наперед к Эпплджек, чтобы ткнуть ей в лицо своей улыбкой до ушей.

— Что?! Что?! Что?!

Эпплджек пришлось боднуть ее лбом, чтобы видеть дорожку.

— Смейся-смейся, пустоголовая! Я собираюсь рано или поздно вытереть пол твоей наглой ухмылкой.

— И тогда пол такой будет… — Рейнбоу Дэш прижала к щекам копыта и вытаращила глаза. — Я только что поцеловал Рейнбоу Дэш! Я теперь, пожалуй, могу быть потолком!

— Игра тольк началась! — проворчала Эпплджек. — Слышала когда-нить, шо рано считать цыплят, пока они не вылупились, а?! Я тя еще догоню!

— О, типа как тебе это совершенно не удалось неделю назад, а?

— Э, закуси язык! — Эпплджек развернулась, зашипела и пнула шар, отправив его по дорожке. — Рррр!

— Полегче, Эпплджек, дорогая, — сказала Рарити со своего стула, шлифуя переднее копыто металлической пилочкой. — Ты так себе потянешь одну из своих бесценных для фермера ног, если будешь продолжать такую грубую показуху.

— Кто бы говорил! — проворчала Твайлайт, сидя у доски со счетом. Сложив передние копыта на груди, она бросила Рарити хмурый взгляд. — Поверить не могу, что ты вторую неделю подряд отказываешься играть!

— Прости меня, но я леди, и я не могу выбросить на ветер всякую осторожность, как какой-нибудь обычный хулиган! — Рарити махнула нежным копытцем. — Я нуждаюсь в моей драгоценной ловкости, чтобы завтрашним утром пошить платье для Сапфайр Шорз. Если ночью накануне я сделаю что-нибудь утомительное, что повредит моим копытам художника, я никогда себя не прощу!

— Нестрашно, Рарити, — сказала Флаттершай, растягивая в улыбке порозовевшие щеки. — Мы просто рады, что ты с нами.

— О, благодарю тебя, Флаттершай, — улыбнулась с закрытыми глазами Рарити, прежде чем сжать губы на высокомерном выдохе. — Хотя бы одна пони понимает суть этих наших маленьких встреч.

— Фу! — Твайлайт вполне буквально уткнулась лицом в доску со счетом. — Я не знаю, зачем я вообще тогда продолжаю открывать для тебя участие в игре…

Пинки Пай прыгнула в мое поле зрения.

— А может, мы просто позволим Эпплджек кидать дважды? Она так сможет догнать Дэши!

— Кхкхкехе…Хахаха! — смех Рейнбоу Дэш раздался у всех над головами.

— Не поощряй ее, Пинки! — крикнула Эпплджек. — Не нужна мне ничья помощь!

— Расскажи это пяти кеглям, которые ты не смогла опрокинуть, ведро с овсом!

— Почему ты…

— Девочки! Мы же должны расслабляться! — воскликнула Твайлайт. — Пинки, почему бы тебе не покидать дважды до конца игры? По крайней мере, ты не кидаешь шары в аркадный зал, как на прошлой неделе.

— Ооо! У меня есть идея получше! — ноги Пинки слились в одно пятно, когда она стремительно пронеслась по клубу и встала прямо перед моим столом. — Эй, ты! Не хочешь присоединиться к жутко крутющей игре кряхтения и тяжелых шаров?

Я была затеряна в своем тихом мире. Я моргнула и подняла взгляд на Пинки от дневника, который я только прикидывалась, что читаю.

— А? Шаров?

— Обещаю, будет очень весело! — улыбнулась сияющими зубами Пинки. — В игре есть даже пони в шляпе, которая много злится!

— Это шо за сено ты щас тут ляпнула?

— Тихо, Эпплджек! — рявкнула в ответ Пинки. — Я пытаюсь затащить абсолютную незнакомку в нашу сцену в жанре повседневности!

— О небеса, Пинки… — Твайлайт уже закрыла лицо копытом, тогда как Рарити и Флаттершай тихо хихикали, наблюдая за этой неловкой ситуацией.

— Спасибо, но… эм… — я поерзала на стуле. — Я не могу, на самом деле, играть. Я здесь только чтобы…

Я остановилась на полуслове. Стол передо мной сиял слегка, отражал в точности как надгробный камень Гранита, и был столь же холоден. Я начала задумываться: а я точно знала, для чего я здесь, и надо ли мне об этом знать вообще? Я подняла взгляд; голубые глаза Пинки были полны жизни, полны тепла и полны никогда не прекращающего свой танец «сейчас». Позади нее несколько ярких, разноцветных пони смотрели в мою сторону. Они все были молодыми, красивыми и настоящими. На кратчайший миг я ощутила, что это значит — услышать зов давно утерянных друзей. И сейчас как раз пришло время мне ответить на него.

— На самом деле, да, — сказала я с мягкой улыбкой. — Я… я думаю, я не откажусь от игры с вами, девочки.

— Правда? — спросила Твайлайт Спаркл, вскинув удивленно бровь.

— Ууухууу! — скачущий силуэт Пинки Пай занял собой все поле моего зрения. — Знаете что, девочки? Наше мороженое только что получило привкус мяты! Присоединяйтесь к нашей боулинговой бонанзе!

Я так и поступила. Зайдя в круг стульев, я слегка покраснела. Я осознала, что никогда этого прежде не делала. За год слепых попыток выбраться из ледяных просторов этого крохотного городка, я так ни разу и не попыталась провести время в компании Твайлайт и всех ее близких друзей одновременно. Ситуация эта казалась слишком теплой, чтобы быть реальной, именно потому, что она таковой быть никак не могла. Но для меня это в тот момент не имело значения. Все, что было важно, — это только лишь тепло, нечто, чем я делилась, пусть даже на кратчайший, почти бесконечно малый момент времени.

— Добро пожаловать на вечеринку, сахарок, — сказала Эпплджек с улыбкой на веснушчатом лице.

— Ага, только не думай, что даже близко сможешь подобраться к тому, чтобы меня побить! — бросила мне Рейнбоу Дэш, высокомерно подмигнув.

— Мне нравится ваша грива, — сказала мягко Флаттершай. — Она очень блестящая.

— С-спасибо, — нервно ответила я.

— Но этот ваш наряд выглядит положительно изношенным, — добавила Рарити с грациозной улыбкой. — Быть может, вы осчастливите швею, такую, как я, возможностью пошить вам новый?

— Эм… не знаю. Я не ожидала присоединиться к чьей-нибудь компании, потому оделась как обычно, — я сглотнула и улыбнулась. — У меня, на самом деле, есть действительно восхитительный красный свитер дома…

— Вы живете здесь, в Понивилле? — заметила Твайлайт с пораженной улыбкой. — Чудесно! Вы когда-нибудь бывали в библиотеке?

— О… — я усмехнулась легко и почесала шею. — Несколько раз…

— Надеюсь, там по крайней мере был Спайк, чтобы помочь вам с чем-нибудь. С тем, как дела в последнее время идут, я не могла себе позволить выделить время на полноценную работу библиотекарем, как я изначально хотела.

— Ага, — кивнула я. — Это был действительно сумасшедший год, не так ли?

— Аааагааа! — все шестеро воскликнули в один голос в идеально слаженном хоре. Следом пришел громкий всплеск смеха. Я присоединилась к ним. Мой голос казался вне мелодии, но едва ли это имело значение.

— Твайлайт, ты следующая! — махнула ей копытом Эпплджек.

— О! Ну… эм… была не была! — она подошла к подающей шары машине. — Может кто-нибудь вести счет за меня в моем фрейме?

— Пинки? — спросила Рарити.

— Ммммффкк! — ответила Пинки, набив рот попкорном. — Мммфлк ммммфлк мфф мффчше!

— Фу, следи за манерами, дорогая!

— Эм… — я сглотнула и, подойдя, шаркая, к счетной доске, села на стул. — Я этим займусь, если никто не против.

— Вы уверены? — спросила Флаттершай. — Вы же наш гость.

— Поверьте мне, — сказала я, поднимая карандаш со стола, разглядывая список пронумерованных клеток. — Это мне только в радость.

— Ну, если настаиваете, — сказала Эпплджек, наклонив поля шляпы, когда Твайлайт бросила шар по дорожке. — Может, когда Пинки закончит глотать вредную еду как параспрайт, она поделится парочкой этих вкусных лизальных камней с вами.

— Э-эй, может быть… — я застыла на месте. Я слышала Реквием в ушах, как далекий погребальный звон. — Ха…

— С вами все хорошо? — спросила Флаттершай.

— Эм… — я поглядела на счетную таблицу. На ее краю я быстро вывела карандашом слово «параспрайт». И едва я закончила привносить буквы в реальность, они засияли глубоким магентовым сиянием.

— Ага, — сказала я, выдохнув с любопытством. — Все в полном порядке…

Я подняла на них взгляд. Я не чувствовала холода даже в малейшей мере.

— Все идеально, — улыбнулась я.

— Мы рады с вами познакомиться, мисс…

— Хартстрингс, — сказала я. Я понаблюдала за тем, как Твайлайт бросила шар во второй раз, добив последние кегли и заработав себе остаток очков. — Но вы меня можете звать Лира.

— Как долго вы уже живете в Понивилле, Лира? — спросила Флаттершай.

— О… На самом деле мой дом не здесь, — сказала я. Я снова поглядела внимательно на слово «параспрайт». У меня не было Вестника Ночи, в отличие от Кометхуфа. Но владение ключом не значит ничего, пока вы не обнаружили дверь. — Но я начинаю думать, что я туда в скором времени отправлюсь.

Твайлайт вернулась с дорожки, выдохнув:

— Фух! Итак… Каков счет?

Я провела линию через ее фрейм.

— Я так посмотрю, похоже, кто-то догоняет.

Я так долго стремилась заработать себе право выйти на бис…

Но вы не сможете что-то хорошо повторить, если у вас для начала нет красивого звука.

XIII — Проще, чем чувствовать

Дорогой дневник,

Сколь самоотверженной может быть пони, прежде чем эта самоотверженность станет чем-то противоположным? Всегда ли мы можем считаться благородными существами, когда жертвуем всем в нашей жизни ради идеи, проклятыми будучи или непроклятыми? Мы на этой земле ограниченное время. Не задолжали ли мы самим себе немного уступок? Например, позволить себе удовольствие, чтобы лучше ценить и понимать боль?

Всю свою жизнь я подходила ко всему с философской точки зрения. Это невозможно отрицать. Иногда я даже теряю себя в спиральных узорах аналитической и самонадеянной мысли. Тем не менее, иногда приходит время, когда философия служит более не средством, но скорее костылем.

Возможно ли такое, что я использовала философию лишь в качестве способа удалиться от тех вещей, что поистине ранят, что заполняют меня ужасом, что напоминают мне о том, сколь же чудовищно я одинока? В конце концов, есть куда более надежные пути исцеления от этих недугов, что заходят куда дальше ловкости заученных слов.

Полагаю, у меня всегда была музыка, к которой я в любой момент могла обратиться за утешением. Где слова подводят меня, музыка подхватывает оброненное. Она дает нечто мне, что философия дать не в состоянии, и за это я благодарна музыке еще больше.

Она дает мне право чувствовать.

Коридоры льда. Ряды пони маршируют скорбно. Дрожащие глаза васильков голубы. Сегодня служба. Всегда служба. Слезы, и поэзия, и буквы неполучены. Звонящий колокол. Город, покрытый изморозью. Это не ее война, но они сажают цветы в ее тени. Я не вижу ничего, кроме шипов. Меж пробелов неспетых стихов звучат крики. Где-то я слышу, как ты плачешь. Я должен тебя отыскать. Я люблю тебя. Я обожаю тебя. Она обожает своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного.

Куда я ни повернусь, война впивается в меня. Я скольжу под нею, как поток замерзающей гальки. Я должен играть музыку там, где никто меня не услышит, даже она. Черный металл грызет мою кожу. Струны не порвутся. Копыта кровоточат. Рог перестал резонировать уже часы тому назад. Каждый раз, когда я пробиваю барьеры магии, я вижу ее глаза. Она догоняет меня. Я должен найти тебя первым. Я должен найти тебя прежде, чем отыщет она. Может, я смогу отвлечь ее. Может, если я найду ее возлюбленного. Может, если я проведу переговоры с разрушителем миров. Может, он сможет помочь мне с элегией Запустения. Может, к тому времени мой рог будет вновь работать на меня. Потому что я боюсь, что он работает на нее.

Лед повсюду. Я теряю волосы. Серый след тянется за мной. Старый жеребец глядит на меня из воды пруда. Стану ли я им? Я всегда ненавидел свет, и даже сейчас он предает меня, запутывает меня. Может, если я закрою глаза, ты будешь там. Я смогу прижаться к твоему боку и целовать твои уши так же, как ты любила играть моими. Я хочу, чтобы ты услышала эту симфонию, когда она будет закончена. Я обнаружу ее, когда я обнаружу тебя. Вместе мы обратим Ноктюрн в нечто прекрасное. Мы вновь найдем нашу красоту. Она не сможет, но сможем мы. Ибо ты — моя возлюбленная, и я никогда не покину тебя, как она покинула своего.

Больше шипов. Струны не могут сквозь них проломиться. Стражи кричат на меня. Что-то про «Солнечную Защиту». Все, что ярко и восхитительно в этом мире, — мертво. Все тьма, кроме кратких всплесков огня. Борьба сестер. Падающие звезды. Они уничтожат звезды своей праведной яростью. Поднимется ли она в их отсутствии и заполнит ли ночь цепями? Я должен это остановить. Я должен принести рассвет, прежде чем опустится ночь. Парадокс — есть ответ, есть песня. Струны не порвутся. Кровь на моих копытах. Я люблю тебя. Подожди меня еще немного. Не слушай ее. Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного. Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного...

Я ничего не могла с собой поделать: я прекратила чтение. Глубоко вздохнув, я уселась посреди койки под мягкими лучами вечернего солнца, затекающими сквозь окна хижины. Я пробежалась копытом по зажмуренным глазам, растирая их. Такие объемы голубого текста буквально обжигали.

В предыдущий раз моей целеустремленности хватило едва ли на час чтения. Чем дальше я углублялась в бредовые тексты доктора Кометхуфа, тем сложнее каждый раз становилось сосредотачиваться на магически сияющем материале. И определенно не несло облегчения то, что следующие четыре страницы подряд состояли из беспорядочно нацарапанных фраз «Она обожает своего возлюбленного. Она изгнала своего возлюбленного» снова и снова. Тем не менее, между ними были вплетены небольшие детали: буква, замененная другой в одном месте, слово, перевернутое вверх ногами, в другом. Закономерность была бессмысленна, но это была закономерность все равно и потому требовала к себе моего пристального внимания. Более трех четвертей записей Кометхуфа были заполнены бессмысленным нагромождением слов наподобие этого, и содержимое только становилось все более неразборчивым по мере того, как тянулся голубой текст от страницы к странице. Я безо всяких сомнений чувствовала, что это мой долг — преодолевать абсурдные бездны этого бреда, ибо с чем же еще мне оставалось работать?

Я отчаянно жаждала узнать, что же за истину мог постичь Кометхуф в своих маниакальных исканиях. Но как бы тщательно я ни вчитывалась в этот циклический текст, я не могла отыскать ни единого слова из числа тех, что так неистово искала. Ни разу я не увидела упоминания «параспрайтов». Я прочитала каждое слово, что сияло передо мной неземной магентой. По мере того, как цвета угасали, я исполняла Реквием снова и снова, чтобы поддерживать сосредоточение. Каждый раз, когда запретный цвет появлялся передо мной, он оставался только лишь отсылкой к одной из четырех вещей: к ней, к написанию Ноктюрна, к Царству Неспетых или ко взрыву, который должен был предположительно произойти в комнате встреч Селестии сразу после прихода к власти Найтмэр Мун.

Мне нравится считать, что обратиться к записям Кометхуфа было моей совершенно естественной реакцией. Его тексты были, в конце концов, моей метафорической библией неспетых. Благодаря его записям я узнала о «Ноктюрне Небесных Твердей». Я узнала о двух последних элегиях… ну, я узнала всяко больше, чем могла бы когда-либо отыскать сама. Я также узнала судьбу Вестника Ночи: он был при докторе Кометхуфе до последнего его дня. Но что случилось с ним после того, как Кометхуф оказался потерян для проклятья времени и забвения?

Я не была уверена, что чтение и перечитывание текста Кометхуфа, вне зависимости от того, сколь тщательна и прилежна моя работа, подарит мне истину касательно судьбы Вестника Ночи. Я всего лишь одна-единственная пони и едва ли являюсь экспертом в расшифровке безумно запутанного и таинственного словесного нагромождения. Я задавалась вопросом: специально ли Кометхуф скрыл свои записи в неясности потока сознания? Если бы я была столь потеряна для реальности, чтобы поверить, что мой гипотетический супруг по-прежнему жив даже после того, как я лично видела его ужасную кончину, то, быть может, я бы тоже сделала что-нибудь столь же дерзкое, вроде посвящения своей жизни, целиком, до конца своих дней, охране судьбы и местоположения Вестника Ночи. С учетом моего обычного везения, вневременной инструмент скорее всего сокрыт где-то в недрах Кантерлота, где он ускользал от глаз многих дюжин прошедших поколений. В конце концов, куда же еще Кометхуф мог унести священный инструмент, кроме как не с собой в могилу, и причем наверняка неотмеченную?

Поддаться отчаянию несложно. Вестник Ночи — единственный ключ, открывающий возможность исполнения Ноктюрна от начала до конца и постижения истины, что была сокрыта даже от меня. Нелегко писать в этот дневник, зная, что если я переверну всего лишь десяток страниц назад, я обнаружу сияющий магентой текст, показывающий, где я в действительности лгала сама себе, чтобы защитить Царство Неспетых. Я отчаянно жаждала узнать, что в действительности произошло в первую ночь, когда я сыграла «Плач Ночи», или что в действительности стало с визитом Принцессы Селестии в Понивилль в неделю, ознаменовавшуюся заражением параспрайтами.

Параспрайты. Были ли они действительно чем-то выдуманным? Были ли они действительно подделкой? Неописуемо странно даже думать об этом. Как будто я говорила самой себе, что белок никогда не существовало, или что не было никогда такого места, как Голубая Долина, или что насыщали кислородом кровь вовсе не легкие. Все отныне можно оспорить. Овладев знанием о существовании Царства Неспетых, мне пришлось смириться с тем фактом, что абсолютно все в этом мире, все в моей жизни на этом плане бытия с легкостью может оказаться лишь только фальшивкой, созданной забытой богиней-аликорном. Я застала себя за странными действиями, пугающе глупыми действиями, действиями, которые мог бы совершать разве что только сам доктор Кометхуф. Я просыпаюсь посреди ночи, исполняю «Реквием по Сумраку» и записываю затем случайные слова на листы бумаги, чтобы убедиться: не засияют ли они тут же магентовым светом? На самом деле, написание этой записи уже заняло у меня в два раза больше времени, чем обычно, потому что после каждого абзаца я останавливаюсь, чтобы привычно исполнить тот же самый параноидальный тест.

Что такое параспрайты? Надоедливые маленькие насекомые. И при этом они просто не могут быть насекомыми. У насекомых должна быть голова, грудь, брюшко. Параспрайты же состоят только из головы, которая одновременно служит основной частью их тела. Они, по сути, представляют собой только лишь круглые морды с крыльями по бокам. И как же уложить что-то подобное в существующую классификацию?

И при этом я помнила их всегда. Нет. Это неправда. Я всегда знала о них, но я ни разу не видела ни одного параспрайта… до одного ужасного инцидента в Понивилле. И при этом, оглядываясь назад, начиная с лет, когда я была маленькой кобылкой и до совершеннолетия, я всегда знала о параспрайтах. Или, может, я только думала, что я все это время знала о параспрайтах? Осознание того, что ложь вшита в самый мой мозг, поистине ужасало. И тем самым я уверилась в абсолютной ложности всего моего прошлого и реальности в целом.

Определенно, я не была в этом одинока. Каждый пони в городе верит в параспрайтов. Здесь даже ходит фраза, предположительно поговорка старых кобылиц: «не кормите параспрайтов». Это пословица стара как мир… или нет? Она была где-нибудь когда-нибудь записана? Понимали ли вообще пони, что она значит, когда произносили ее? Могло ли в действительности существовать нечто меньше, чем год на этой земле и казаться мне при этом старее, чем я сама? Более того, какую же роль параспрайты играли в сокрытии прошлого?

Голова разболелась от одной лишь попытки понять это. Становится трудно писать на эту тему. Я все чаще застаю себя за тем, что отвлекаюсь на кое-что другое, кое-что случившееся недавно, кое-что, что меня также отвлекло и в тот день, когда я зависала над повторяющимися текстами Кометхуфа.

Это был царапающий звук. Он раздался с той стороны входной двери моей хижины. Звук меня не напугал. Наоборот, мое сердцебиение ускорилось, а на лице появилась детская улыбка. По правде говоря, я слышала этот звук раньше. Я спрыгнула с кровати и стремительно приступила к делу. Я схватила коричневый мешок, заполненный сушеным рыбным мясом, и насыпала несколько кусочков в деревянную миску. Затем, прячась, как койот, охотящийся на добычу, я прокралась к двери. Облизав губы, я повернула ручку и, слегка потянув телекинезом, медленно отворила дверь.

Едва дневной свет показался по ту сторону рамы, крохотная фигурка застыла на месте, уставившись на меня янтарными глазами с вертикальными зрачками. Она выгнула спину слегка и изогнула хвост. Затем, несколько секунд спустя, она успокоилась и ее рыжая шерстка вроде как улеглась на место под прохладным сентябрьским ветерком.

— О, привет тебе, Ал, — сказала я с мягкой улыбкой. Да, именно так я и решила назвать этого кота — в честь самого покойного доктора Кометхуфа. — Ты здесь сегодня рано. Ночная жизнь становится одинокой? Хмм?

Кот уставился на меня в ответ, неподвижный, как статуя, с любопытством крутя ушами. Большая часть блюдца снаружи была пуста, но не потому, что он все уже съел. Утром я положила только чуть-чуть еды — это была часть плана.

— У меня есть еще, знаешь ли, — сказала я. Я пододвинулась поближе и осторожно подтолкнула миску к порогу.

— Должно быть не менее… э… мясисто, чем все остальное, — добавила я.

«Ал» посмотрел на предложенную мной миску, затем на меня, затем снова на миску. Нескольких задумчивых секунд спустя, он вернулся к блюдцу, которое уже стояло перед ним до того, и продолжил хрустеть маленькими кусочками меж своих зубов.

Я выдохнула и улеглась, оперев подбородок на правое копыто.

— В моем распоряжении целая деревня, набитая пони, которые с удовольствием заболтаются с абсолютной незнакомкой так, что у них чуть ли не отвалится голова, и при этом ты все равно мне не скажешь даже единого «мяу». В чем же дело?

Есть причина, по которой я не писала ничего про Ала. Последние несколько недель были очень тяжелы, если не сказать большего. Между освоением восьмой элегии, путешествием в Царство Неспетых и чтением дневника Кометхуфа, у меня почти не осталось никаких сил на сосредоточение на менее драматичных гранях моей жизни. Может, это целая неделя, проведенная с мистером Шафлом, поменяла меня, позволила мне остановиться и пересмотреть то, что должно, а что не должно попасть в записи этого дневника. В моем существовании найдется не много вещей, которых я могу себе позволить, и еще меньше вещей, о которых я, по-видимому, могу позволить себе написать.

Ал впервые появился поблизости моей хижины в июле. Это было вскоре после моего второго Праздника Летнего Солнца. Я не знаю, откуда он пришел или были ли у него предыдущие владельцы. Все, что я знаю — это то, что я проснулась однажды утром и столкнулась с очаровательным рыжим полосатым котом, охотящимся у стен моей хижины, ищущим мышей или ящериц. Поначалу я не обращала на него никакого внимания. Он — неразумное животное, да, но все равно обычное живое существо, и я не надеялась, что он заметит мое существование в сколь бы то ни было большей мере, чем пони, которые здесь обитают. Но хоть я сознательно и не обращала на него внимания, моему сердцу было нелегко его игнорировать.

Потому все началось с того, что я оставляла маленькие тарелочки, полные воды. В первый раз я ушла в город и, вернувшись, увидела, что миска опустела задолго до того, как солнце могло бы успеть испарить влагу в ней. Я повторила этот жест и осталась дома на день, чтобы «стоять на посту». Можно было и не сомневаться, что вскоре я увидела кота, вылезшего в ранние утренние часы из ряда ближайших кустов и принявшегося жадно лакать воду. То же самое повторилось и в следующие несколько дней, пока я не осознала, что должна, как всякая достойная пони, добавить также и еды. Коту понадобилось времени чуть больше, чтобы приспособиться к этому подарку, но вскоре он с хрустом умял предложенные кусочки.

Такое случалось весьма регулярно. Мне пришло понимание, что невозможно было бы доказать, что кот помнил существование меня или хижины. Он знал только то, что на этом краю леса находится источник пищи. Он возвращался сюда, чтобы поесть. Вот и все. Несмотря ни на что, хотя бы одна душа извлекала пользу из этих регулярных визитов; это нельзя отрицать.

— Думаю, ты не встретился, случаем, по пути с Эпплджек, а? — прошептала я коту. Поправив рукава толстовки, я села на задние ноги перед порогом, наблюдая за тем, как он хрустит едой. — Она работала без продыху, чтобы собрать последнюю партию яблок. Она как бы впадает в мерзкое настроение, когда спешит уложиться в последнюю секунду перед концом назначенного срока. И все равно, у нее есть слабость к животным и, я уверена, она обрадуется, если наткнется на тебя.

Я улыбнулась.

— Да что там, она, может быть, даже решит дать тебе достойный дом. Тебе больше не надо будет жить бродячей жизнью; ты сможешь жить на Ферме Сладкое Яблоко. Как тебе такое, а?

Ал даже не посмотрел на меня. Он продолжал рыться в миске с едой, а хвост его танцевал у него за спиной в солнечном свете подобно оранжевому следу кометы.

— Ты живешь где-то в лесу, так? — я продолжала бормотать про себя, вглядываясь в темный лес позади него. — Ты там, случаем, не натыкался на параспрайтов, нет? Они на глаз достаточно маленькие, достаточно миленькие и достаточно прыгучие, чтобы такой кот, как ты, с удовольствием порвал бы их безжалостно в клочья. Как думаешь?

Тишина. Звон пчел и пение цикад затекало ко мне через дверь.

Я вздохнула и пробежалась копытом по гриве.

— Я не знаю, как мне быть, Ал. Даже если я узнаю правду о параспрайтах, что мне с этим делать? У меня нет Вестника Ночи. Я даже не знаю Ноктюрна целиком, — мороз пробежался по моему телу. Прижав передние ноги к себе, я застучала зубами. — Ыыыхх… думаю… думаю, я просто боюсь, что если буду заниматься этим слишком старательно, если вложу всю свою энергию в исследование, то я сведу себя с ума… что и случилось с твоим тезкой.

Я услышала, внезапно, щелчки. Только это не было щелчками. Потом что-то теплое скользнуло по мне.

Моргнув, я глянула вниз. Ал мурлыкал. Более того, он устроился на бетонном фундаменте моей хижины. Он пересек порог моей двери. Миска снаружи была пуста; потершись немного о мою Метку, Ал прошелся к другой деревянной миске внутри дома и принялся рыться в кусочках еды посвежее.

Я улыбнулась и закусила губу, протянув к нему нервно подрагивающее копыто. Я нежно коснулась спины Ала и шерсть его дрогнула слегка, но он не бросился прочь. Медленно я гладила его гладкую оранжевую шкурку. Его хвост обвил мою ногу и вздрагивал в воздухе, пока я продолжала нежную ласку.

— Хмммм… — выдохнула я со слегка разрумянившимися щеками, сделав этот наш самый первый контакт. — Думаю, потерять разум не так уж и страшно, пока у моего сердца есть якорь, а?

Тончайшая трель исходила из глубин его мурчащих связок. Он продолжал есть, и он не бежал от этой незнакомки. Это был простейший из жестов внимания, но он озарил мне всю прошедшую неделю.

Я почувствовала, как челюсть моя сжалась, когда обновленная энергия понеслась по моим конечностям.

— Что я вообще здесь делаю четырех стенах?

— Я и не говорю, что с боулингом что-то не так! — громко воскликнула Рейнбоу Дэш, когда Твайлайт Спаркл открыла дверь библиотеки. Обе они вошли широким шагом в просторный дом в дереве. — Я согласна сыграть на этих выходных, но я не хочу убогое повторение предыдущего раза! Не все из нас просто обычные игроки, знаешь ли!

— Я тебе говорю, я совершенно без понятия, что произошло! — воскликнула Твайлайт Спаркл, сняв с себя седельную сумку и сложив ее на стол. — Я обычно куда лучше веду счет!

— Ты потеряла половину фреймов, Твайлайт! — нахмурила лоб Рейнбоу Дэш. Она подлетела повыше, к потолку, сложив передние ноги на груди с возмущенным и сердитым видом. — Единственное, что мне нравится больше, чем побеждать, — это иметь возможность ткнуть своей победой в нос Эпплджек в результате! Как ты вообще могла пренебречь целым здоровенным куском таблицы?!

— Я знаю! На меня это не похоже! — вздохнула Твайлайт, понурив голову с тревогой на лице. — Может, у меня были чем-то сильно заняты мысли. Мне нужно было написать эссе для Принцессы и… ну… ты знаешь, как я легко отвлекаюсь.

Она покачала головой и прошлась по библиотеке.

— Клянусь, миру будто нравится швырять мне в лицо всякие случайности… — она врезалась в мой табурет и неловко шагнула назад.

— Ох… — она мило моргнула. — Эм. Здравствуйте.

— Вам того же, — ответила я с улыбкой. Я бросила боковой взгляд на нее, водя копытом по страницам нескольких специально отобранных альманахов, сложенных передо мной на столе. — Вы главный библиотекарь?

— Эм… О. Да. Кхм. Да, так и есть. А вы?..

— Лира. Лира Хартстрингс.

— Добрый день, мисс Хартстрингс. Эм. Могу я у вас узнать, как вы сюда?..

— Ваш ассистент, детеныш дракона, — заявила я. — Он помогает мне с исследовательским проектом. Поверить не могу, что он нашел все эти зоологические тексты так быстро! Он весьма впечатляющий маленький ассистент.

Я улыбнулась дальней части библиотеки, где малыш-дракон тащил стопку книг из другой комнаты.

— Не так ли, красавчик?

— Привет! Меня прет твоя крутая толстовка!

Я усмехнулась и улыбнулась Твайлайт:

— Он к тому же так сосредоточен на своей работе! Меня как будто здесь и нет.

— Мне в это непросто поверить, — пробормотала Рейнбоу Дэш.

Твайлайт бросила на нее сердитый взгляд:

— Рейнбоу…

— Короче, мне еще есть чем заняться, — Рейнбоу Дэш зевнула и полетела в сторону выхода. — Давай, помоги этой мисс Болтушке. Только пообещай, что на следующей неделе будешь готова вести счет, как ты обычно это круто делаешь.

— Не беспокойся, Рейнбоу, — сказала Твайлайт, игриво подмигнув. — Я тебе обещаю, если тебе выпадет шанс зажать Эпплджек, можешь ожидать, что я буду за этим пристально наблюдать.

Твайлайт моргнула и слегка покраснела.

— Погоди… это звучит как-то не совсем пра…

— А-га. Увидимся! — и Рейнбоу ушла.

— Итак, вы главный библиотекарь, я права? — произнесла я.

— Эм… — Твайлайт вырвалась из ступора и вежливо улыбнулась мне. — Да. Так и есть. Могу я вам протянуть копыто помощи? Мой вечер пока свободен.

— Ну, с учетом того, что вы главный в Понивилле по сбору материалов, вы должны быть хорошо подкованы в биологических науках.

— Ну, я подкована достаточно. Магия и космология все-таки куда более сильная моя сторона, но…

— Скажите мне… — я развернулась на стуле к ней целиком. — Что вы знаете о параспрайтах?

Твайлайт Спаркл моргнула. Очевидно было, что она не ожидала расспросов по конкретно этой теме.

— Ну, эм, у нас с ними связана, честно говоря, весьма неприятная история.

— Неужели?

— Да, — она нервно переступила с ноги на ногу, мечась взглядом по деревянным стенам помещения. — Параспрайты самостоятельно сожрали половину Понивилля несколько месяцев назад, в неделю, на которую был назначен визит Принцессы Селестии.

— Правда? — откинувшись, я прислонилась к краю стола. — Это, должно быть, было кошмарное происшествие.

— О, еще как, — она прищурилась на меня. — Вы ведь не отсюда, не так ли?

Я улыбнулась.

— Думаю, можно сказать, что я здесь приезжая.

— Ну, тогда знайте, что каждый магазин, каждый дом, каждое здание во всем этом городе благодарно за свою структурную целостность исключительно прилежной работе сообща всех пони, — сказала Твайлайт. — Если бы не тяжкий труд каждого способного к нему пони в городе, разрушительный эффект нашествия параспрайтов был бы виден даже по сей день.

— Нашествие было настолько серьезным, а?

Она содрогнулась.

— Мне по-прежнему неприятно об этом думать.

— Почему?

Она моргнула.

— Ну, потому что как бы хорошо я ни старалась, чтобы убрать этих созданий из города, они только размножались все больше и больше. Они были практически готовы обрушить всю свою разрушительную силу на саму Принцесу Селестию. К счастью, впрочем, она отменила визит в последнюю секунду, чтобы разобраться с делами где-то в другом месте в Эквестрии. В противном случае, эта катастрофа обернулась бы самой ужасной за всю историю мира.

— Принцесса Селестия когда-нибудь узнала об этом нашествии?

— Ну… эм… — Твайлайт нервно переступила с ноги на ногу. — Нет. Думаю, она так и не узнала об ущербе, нанесенном ими Понивиллю…

Я вскинула бровь.

— Богиня Солнца, мудрый правитель-аликорн всей Эквестрии, ни сном ни духом не проведал про почти полное уничтожение Понивилля?

— Ей пришлось разбираться с параспрайтами так или иначе! — воскликнула Твайлайт. — Она специально отправилась в Филлидельфию, чтобы разобраться с нашествием там. Очевидно, ничего ужасного из этой ситуации не вышло, потому что она вернулась в Кантерлот без каких-либо проблем.

Твайлайт прочистила горло.

— Вы… эм… случаем здесь не по заданию королевского кабинета?

— Хехех… — усмехнулась я. — Расслабьтесь, мисс Спаркл. Я не какой-нибудь агент, работающий на Принцессу Селестию.

— Тогда для чего вы здесь? — вскинула бровь Твайлайт. — Какого вообще исследования достойны параспрайты?

— Не спешите, остановитесь, будьте так любезны, и подумайте об этих созданиях, мисс Спаркл, — сказала я, жестикулируя копытом. — Они чуть ли не уничтожили половину города, так?

— Правильно.

— Что заставило их причинить такой большой урон?

— Ну… — Твайлайт Спаркл подошла ближе и села на задние ноги рядом со мной и моей табуреткой. — Они ненасытные едоки, для начала. И их рацион позволяет им есть практически что угодно, что съедобно…

Она сглотнула и слегка покраснела.

—… или несъедобно, после небольшой магической настройки.

— А?..

Твайлайт потерла одно копыто о другое, избегая моего взгляда.

— Я, может быть… немного расширила их рацион одним импульсивным заклинанием, которое должно было отбить у них тягу к еде.

— Значит, мы говорим о рационе из сена, яблок и цветов?

Она закусила губу.

— Скорее, о желании поедать дерево, металлические рамы, ткань, бумагу, надписи чернилами…

— Надписи чернилами?! — я недоуменно на нее посмотрела. — Мисс Твайлайт Спаркл, мы говорим о научно возможном организме или о стае гремлинов?

— Я сама и многие другие пони видели параспрайтов собственными глазами!

— И я этого не отрицаю. Но подумайте немного, — сказала я махнув копытом, чтобы подчеркнуть свои слова. — Разве в этом всем есть хоть какой-то смысл?

— Ээээ…

— Как одно крохотное существо может проглотить столько предметов, которые, к тому же, многократно больше его самого? Разве материя не должна быть преобразована во что-то? Она же не может уходить в никуда. Мы с вами обе знаем, что вселенная работает совершенно не так.

— Да, вы правы, — сказала Твайлайт, кивнув. — Только вот так получилось, что параспрайты размножаются пропорционально количеству поглощенной материи. После поглощения достаточной массы они отрыгивают органическую субстанцию, которая преобразуется в нового здорового параспрайта.

— Итак, значит, поглощенную материю они превращают в генетическую копию самих себя?

— Такую гипотезу выдвигала и я сама.

Я прищурилась на нее.

— Какие же такие замечательные, беспрецедентные системы органов внутри таких крохотных существ способны даже теоретически обладать столь научно невозможными характеристиками?!

— Я… — Твайлайт поерзала. — Я не совсем понимаю вопрос…

— Преобразование инертной материи в живой организм со скоростью столь пугающей, что успевает возникнуть целый рой, способный снести этот город до основания, должно требовать неизмеримых мощностей метаболизма, как думаете? — заметила я. — И какая же вообще пищеварительная система может так работать? Более того, как все это способно поместиться в столь малом насекомоподобном существе, не теряя возможности все это делать?

— Ну, для начала…

— Только не смейте говорить «магия».

Твайлайт Спаркл тихо хихикнула.

— Ну, мисс Хартстрингс, не так уж это и сложно такое представить, разве нет? В конце концов, в Эквестрии хватает таких существ как Виндиго, Большие Медведицы и древесные волки. На этом плане бытия обитают столь много существ столь странных, что куда более сложная, чем обычная, метафизическая наука только-только начинает вникать в особенности их существования. Эквестрия, в конце концов, — это земля, что существует в космическом царстве хаоса, если верить самым древним и уважаемым текстам. Не так уж и странно поверить, что существа из космоса, существа, определенные состояниями чистой энергии, способны прижиться на этом земном ландшафте.

— Вы хотите сказать в таком случае, что устройство параспрайтов необъяснимо? — заметила я. — Как ученый, вы со спокойной душой миритесь с таким заключением?

— Ну, честно говоря, — сказала Твайлайт. — У меня так и не выпало возможности изучить их вблизи.

Она сглотнула.

— Не то чтобы я хотела. Все, о чем я на тот момент беспокоилась, — так это о том, чтобы прогнать этих мелких мерзких тварей из деревни, чтобы они не смогли более причинить никаких разрушений.

— И вы в этом преуспели?

— Ну, деревня же стоит на своем месте по сей день, разве нет? — она кратко хихикнула. — В последний раз, когда я их видела, их уводили в гущу Вечносвободного Леса.

— Вечносвободного Леса?

— Да.

— И они по-прежнему сохраняют способность поглощать все, что им попадется в больших количествах и размножаться по экспоненте?

— На… наверное…

Я склонилась ближе.

— Тогда что же им к этому дню помешало размолотить весь лес в труху?

Твайлайт моргнула. Ее взгляд растерянно упал на пол.

— Эм…

— Судя по тому, что вы описали, — заговорила я. — Они практически неостановимы. Каким же образом они не съели весь лес, весь ландшафт, да что там, всю планету? Судя по наблюдениям, никаких причин считать, что мы сидим на гигантском, спрессованном в монолит шаре бессчетных параспрайтов, одиноко летящем в космосе, у нас нет.

— Я не… я не понимаю, чего вы от меня хотите, мисс Хартстрингс, — сказала Твайлайт, нервно содрогнувшись. — С той кошмарной недели, в которую нам пришлось разбираться с этими маленькими жуками, я с ними больше ни разу не сталкивалась.

— Ни с единым?

Она помотала головой.

— Нет.

— Разве вам это не кажется немного странным, с учетом их скорости размножения и урона, который они, очевидно, причинили… — я сглотнула. —…если на то пошло, почему же нашествие, с которым пришлось разбираться Селестии где-то в другом месте, не нанесло никакого вызывающего достаточно беспокойства ущерба?

— Вы хотите сказать, что в природе параспрайтов что-то не сходится?

— Нет, мисс Спаркл, — сказала я. — Я пытаюсь дать вам понять, что даже само существование параспрайтов, для начала, абсурдно. Они фундаментально, научно, логически нереальны.

— Но… — Твайлайт нервно улыбнулась. — Это же невозможно! Мои друзья и я, мы все видели их собственными глазами! Мы выгнали их из города! Нам пришлось чинить полдеревни, ну ради же светлых небес!

— Я не пытаюсь ставить под сомнение вашу память, мисс Спаркл, — сказала я. — Только лишь сущность того, на чем ваши воспоминания сосредоточены.

— Если вы мне не верите, просто сверьтесь с зоологическими архивами! — сказала Твайлайт. — Определенно, вы найдете там какую-нибудь информацию об этих созданиях.

— На самом деле, я так и поступила, — сказала я с ехидной ухмылкой. Махнув ей, чтобы она посмотрела, я вновь развернулась к столу, полному исследовательских материалов. — Я провела весь день, вчитываясь в эти книги из вашей коллекции Семейства Насекомых Эквестрии. Ни разу параспрайты даже не упоминаются ни в одном из этих томов. Так что, перейдя к другим источникам, я просмотрела книги по криптозоологии, космической астробиологии, об элементальном интеллекте и призванных магией существах.

— И как?

Я помотала головой.

— Ничего. Ни одна из этих книг также не содержит никакой информации по параспрайтам, — я бросила на нее взгляд. — Вы же знакомы, случаем, с содержимым этих книг?

— В этой библиотеке очень мало книг, которые я хотя бы не просмотрела вкратце…

— Вы помните, что читали когда-нибудь о параспрайтах?

— Ну…

— Подумайте хорошенько, мисс Спаркл, — отметила я. — За все ваши годы чтения, разве вам никогда не доводилось наткнуться на текстовое их упоминание?

Ее лоб наморщился в задумчивости, но она не сказала ничего.

Я посмотрела на нее.

— Вы когда-нибудь видели иллюстрацию с ними?

Она закусила губу.

— Слышали о них?

Она подняла на меня взгляд, сглотнула и сказала:

— Только потому, что нет никакого записанного знания об этом виде, вовсе не значит, что они никогда прежде не появлялись в Эквестрии.

— Даже если это существа, единственным способом размножения которых является поглощение всего, что попадется им на глаза, и сотворение дубликата самого себя с пугающей скоростью? — спросила я. — Мисс Спаркл, то, о чем мы говорим, является существенной угрозой жизни цивилизации.

— Ну… — Твайлайт пожала плечами. — Единственный возможный ответ, который я могу придумать, — это то, что они возникли совсем… недавно…

Я мягко улыбнулась, глядя пристально на нее.

Она моргнула несколько раз рассеянно, а затем бросила взгляд на меня.

— Но… но как это вообще может быть возможно?

Я усмехнулась и захлопнула книгу.

— Вопрос века… для роя века.

В хижину я вернулась затемно. При мне было несколько библиотечных книг, но я не слишком-то ожидала извлечь из них что-нибудь полезное в одиночку. Я провела весь вечер с Твайлайт Спаркл. Вместе мы прошерстили множество номеров научных журналов, охотясь на самую неуловимую из добыч. Единственная причина, по которой я наконец ушла, заключалась только лишь в волне холода, что принесли с собой несущие забвение нити судьбы.

Войдя в дверь и засветив лампу телекинезом, я тут же застыла на месте. По центру моей койки сидела знакомая оранжевая фигура. Кот посмотрел на меня своими ярко-янтарными глазами, отразившими звездную ночь за окном. Он даже близко не казался напуганным.

Я моргнула, глядя на него. Я оглянулась на стены хижины. Я увидела, что одно из окон открыто: я оставила небольшую щелку, чтобы, пока меня нет дома, внутрь затекал прохладный воздух. С понимающей улыбкой, я вновь повернулась к коту.

— Ну что, значит, ты уже устроился здесь как дома, а, Ал?

Кот только лишь продолжал глядеть на меня неотрывно.

Настороженно оглядываясь на него, я закрыла дверь хижины за собой. Я заперла нас обоих внутри, а он по-прежнему сидел, не пытаясь сорваться прочь.

— Хммм… Ну, ты определенно храбр, в этом тебе не откажешь, — я принялась стягивать с себя седельную сумку и кошель, полные библиотечных книг. — Но тебя ждет реально скучное времяпровождение, если ты уверен, что сможешь здесь остаться надолго. Не думаю, что ты захочешь жить с незнакомой пони, которая снова становится незнакомой каждые несколько часов.

Кот только лишь зевнул и несколько раз лизнул себе плечо.

Я положила рядом с койкой лиру, помедлила немного и пошла к мешку с кормом. Насыпав немного рыбных сухариков в деревянную миску, я слегка ей потрясла и наклонила на бок. Внезапно Ал, спрыгнув с койки, подбежал ко мне и наклонил голову к миске с едой.

— Хммм… — криво улыбнулась я. — Ясно, что тебе действительно от меня надо. Спасибо, что подал надежду мне на то, что будет, когда я заживу с красивым жеребцом.

Я поставила миску на пол. Ал опустил свои усы в нее, зарылся носом в еду и принялся хрустеть.

Я подошла к койке, поднимая на ходу библиотечные книги. Середина кровати по-прежнему была теплой в том месте, где лежал, свернувшись, Ал. Это было странным образом радостное ощущение. Расслабившись с глубоким вздохом, я уселась на задние ноги и кинула взгляд на моего неожиданного гостя. Я не знаю, что в действительности меня вдохновило начать говорить. Может, причина в том, что весь день я изучала совершенно абсурдную тему, а потому мне захотелось сделать что-нибудь не менее глупое.

— Я зашла к Твайлайт Спаркл и принудила ее к краткой исследовательской сессии, — рассказывала я, пока Ал ел. — Только между нами: мы нашли всего одно-единственное упоминание параспрайтов.

Я перебирала книги, продолжая рассказывать:

— Это был журнал Эквестрийских биологических исследований. И угадай… он был напечатан меньше трех месяцев тому назад, — я вскинула бровь, бросив взгляд в сторону Ала. — Единственная записанная информация о параспрайтах, и она была написана каким-то ученым всего несколько месяцев спустя после того, как эти твари уничтожили пол-Понивилля.

Ал продолжал с увлечением жевать, размахивая передо мной хвостом.

— Ну, естественно, раз это был действительно абсолютно новый вид, обнаруженный буквально только что, вполне логично было ожидать, что что-то будет написано про этих жуков уже после факта открытия. И все же я просто не могу себя заставить поверить в то, что целая библиотека, которой управляет Твайлайт, хранит в себе ровно одно упоминание признанного существования параспрайтов. Насколько я знаю, пони, который написал эту статью, был под влиянием ее попыток переписать историю, точно так же, как и я сама, Селестия и любой другой житель деревни. Ты же знаешь, о ком я говорю, когда говорю «она», так? Она — всего лишь внеземной дух-аликорн, хранящий души в лимбе Царства Неспетых меж Небесных Твердей. Это же… не звучит безумно, нет?

Ал облизал себе щеки и уставился на меня издалека. Его уши дрогнули.

Я вздохнула.

— Ага… звучит так же безумно, как и вера в то, что параспрайты способны съедать в миллион раз больше своего веса и мгновенно размножаться, — пробормотала я. Я обвела взглядом освещенную масляной лампой хижину и остановила глаза на древнем фолианте, покоящемся на полке. — Звучит не менее безумно, чем бред в личных записях доктора Кометхуфа. Но… Но Царство Неспетых существует! Она существует! Я знаю это, я видела его собственными глазами…

Лицо мое исказила гримаса, когда холод пробежался по моим ногам, заставив их задрожать. Я поправила рукава толстовки.

— А теперь я начинаю говорить как Твайлайт…

Ал потянулся, помотал головой и прошелся, крадучись, по комнате. Он остановился на полу у моей койки и свернулся в ленивый клубок.

— Хммм… — я болезненно улыбнулась ему. — Как раз то, что мне нужно — живое существо, которое будет слушать, как я вслух говорю свои мысли по кругу.

Вздохнув, я протянула копыто и погладила ему спину. Он не сопротивлялся моему нежному касанию.

— Бедолага, — проговорила я. — По крайней мере, ты будешь сыт, пока будешь рядом со мной. Это ведь самое главное, ведь я права?

Кот уложил голову между рыжих лап и закрыл глаза, медленно вздымая и опуская бока.

Я села прямо и сделала глубокий вдох.

— Может, единственный вариант моих действий, благодаря которому я не буду чувствовать себя сумасшедшей — это допросить как можно больше пони в городе насчет параспрайтов и посмотреть, насколько сумасшедшее меня они, раз верят во что-то, во что их верить заставили, — я улыбнулась и снова потянулась погладить Ала. — Кто знает? Может, я смогу этими красками написать картину. Как только у меня появится запретное знание истины, которую хочет скрыть от меня она, я смогу читать между строк, так?

— Параспрайты? Фу. Отвратительные мелкие вредители. Они съели веранду моего любимого кафе. Мне пришлось жить целую неделю без возможности посетить мое самое любимое местечко для чтения в городе. Хммм? Ну, нет, я не думаю, что это странно, что мы перестроили все поврежденные дома так быстро. Жители этого городка и раньше совершали вместе великие дела. Вы здесь бывали во время большой бури в 992 году? И все равно, ничего не может сравниться с тем, что параспрайты сделали с этим местом около года назад… погодите, это было уже год назад? Так много странных вещей творилось в этой деревне. Да что там, мы только-только отошли после атаки взбесившейся Малой Медведицы, как буквально через месяц жуки заполонили тут все.

— Ага, я тут была, когда атаковала Малая Медведица. Гигантский медведь развалил два дома в жилом квартале, но на этом все и закончилось. Спасибо Селестии, что она не причинила еще больше разрушений! Хммм? Почему она не причинила больше ущерба? Хотите сказать, что вас здесь тогда не было? Я видела собственными глазами: Твайлайт Спаркл вышла как из ниоткуда и успокоила чудовище, отправив его затем с миром назад в Вечносвободный Лес. Думаю, она тогда немного перетрудилась, хех. Хмммм? Ну, потому что она невероятно облажалась, когда пришла спасать город от параспрайтов. Она только ухудшила нашествие!

— Едрена вошь, для нас всех это было сюрпризом! Твайлайт Спаркл — умнейшая, самая здравомыслящая и талантливая единорожка в этих местах. Я видела, как она превращает камни в шляпы, призывает двери прям из воздуха и даж выращивает магические усы на малышах-драконах! Хех… Она наша милая фокусница, наша Твай. Но она не какая-нибудь ловкачка; она ученица самой Принцессы Селестии! Я смотрела, разинув рот, как она унесла левитацией целую здоровенную Малую Медведицу совершенно в одиночку. Так шо, думаю, вы себе можете представить, как мы все были поражены, когда она взяла и испортила свое вороченное-навороченное заклинание, которым она хотела заставить параспрайтов перестать жрать все подряд. Они оттого стали еще опаснее и практически стерли наш семейный амбар в порошок! Я, конеш, никогда не смогу винить Твайлайт в том, шо эти твари сотворили с деревней. Думаю, эт потомушт я по сей день никак этого не пойму, и, я так думаю, она тоже. Но так всегда ведь, когда имеешь дело с чем-то, в чем нет смысла, так? Хммм? Нет, я и не думала искать этих вредителей после того, как мы их выгнали из города. Вам лучш поспрашивать Мэра. Она следит за местным лесничими делами!

— Я посылала мисс Дэш на несколько пролетов над Вечносвободным Лесом, буквально сразу после восстановления центра Понивилля. Я подумала, что пегас с ее способностями к скорости и ловкости сумеет не только обнаружить этих ужасных монстров, но и к тому же поймать одного-другого. К сожалению, после трех дней прочесывания страшного леса подряд она вернулась с пустыми копытами. Когда Рейнбоу Дэш не может что-то найти и догнать — можете быть уверены, значит, это безнадежно. После того напряженного месяца, мы никогда более не пытались искать этих существ. Мне неприятно признавать, что это как раз прекрасный пример «с глаз долой — из сердца вон», но у нас и без того было слишком много других неотложных дел, а потому весь этот изнуряющий труд по продолжению поисков совершенно того не стоил. К тому же, это было не в моей власти, так как судьбу экспедиции для поисков параспрайтов решал городской совет, и ни один из правящих членов кабинета не считал, что на этот проект имеет смысл тратить время и деньги. Параспрайты просто больше ничего не значили. И, честно говоря, я… в некотором роде забыла про них, пока вы мне только что не напомнили.

— Любопытно, кстати. Я даже и не думала об этих ужасных крылатых злодеях уже очень давно. Вполне логично было вам предположить, что они должны были бы быть на передовой моих ночных кошмаров, с учетом того, какой ужасный беспорядок они сотворили с этим Бутиком. Это весьма досадно, в самом деле. Я помню о первом моем впечатлении о них как о милых и очаровательных существах. Почему столь чудесное должно обязательно обернуться такой напастью? Определенно, какой-то странный каприз природы, если интересно мое мнение. Именно потому я не слишком люблю отдых вдали от цивилизации. То, что живет в Вечносвободном Лесу, должно оставаться в Вечносвободном Лесу, и нам самим лучше не совать свой нос в их дело. Хммм? Ну... нет, я не знаю в точности, пришли ли они из Вечносвободного Леса или нет. Я только предположила, что дело может быть в этом, с учетом того, что отель Подкова стоит на самом дальнем краю города, как раз на границе с Лесом, и именно эта постройка получила больше всего повреждений.

— Нам пришлось перестроить Отель Подкова с самого фундамента. Ну, я говорю «мы», потому что мы со Спайком добровольно вызвались в прорабы стройки. Я… чувствую личную ответственность за то, какими опасными обернулись эти существа. Никто мне этого не говорил в лицо, но мне кажется, большинство жителей деревни считало, что я задолжала деревне слишком много, чтоб это можно было выразить словами. И все же это был интересный опыт. Я думаю, я от природы одарена способностями в руководящих областях и потому я постаралась убедиться, что отель был восстановлен этаж за этажом, стена за стеной, кирпич за кирпичом, с абсолютной точностью и заботой. Ни единого кусочка строительного материала не было потрачено впустую. И к тому же, мы уложились в рекордный срок и отель был сдан к концу месяца! Верно, для перестройки остального Понивилля потребовалось времени гораздо меньше, но это потому, что это место пострадало гораздо больше всего остального города. Что? Ну, нет, думаю, я не знаю, почему параспрайты съели у этого здания так много несущей структуры, не тронув практически остальные дома. Может, что-то было в материалах, из которых он был изначально сложен, что их привлекло. Они были голодны, в конце концов. Даже во всем этом хаосе вкус в любом случае напрямую зависит от аппетита. К тому же, отель Подкова был ближайшим к краю Вечносвободного Леса зданием и, вполне возможно, что создания порвали его уже на пути из Понивилля. Хотела бы я объяснить, каким образом работают организмы параспрайтов, но, честно вам признаюсь, я не знаю. Да и нельзя сказать, что я — единственная пони, что провела с этими существами больше всего времени.

— А? Да ничего подобного! Это не я! Я ненавижу этих существ! Я спала на облаке, никому не мешала, когда они вдруг такие: «Эй, давайте посмотрим, сколько наших братьев и сестер сможет прилепиться к твоей шкуре!» И я типа: «Это не круто, чуваки. Грубо». А потом они были везде. Я полетела сквозь них, и было это будто я плыла по детсадовскому шариковому бассейну. Ыыххх. Совсем не круто, я скажу. Я не знаю, что вообще Флаттершай увидела в этих мелких дерьмецах. А? Ага, вы меня правильно услышали. Флаттершай чуть ли не замуж собралась выйти за этих проклятых штуковин, она с ними только и делала, что обнималась. Откуда мне знать, что она в них увидела?! Сами идите у нее спросите! Это именно она первая обнаружила параспрайтов! Если кто-нибудь знает что-нибудь про них, так это она!

Я постучала в дверь коттеджа на краю Вечносвободного Леса. После нескольких часов бесед с разными пони мои поиски привели меня сюда. Тихий говорливый ручеек сверкал подо мной, а холодный сентябрьский воздух звенел от пчел, бабочек и певчих птиц. Я весьма завидовала необычному и красивому месту, которое себе выбрала в качестве дома местная укротительница животных. Я сделала в уме пометки по поводу садоводческих приемов, которые хотела бы опробовать у своей хижины в свободное время.

Хех… будто у меня в эти дни вообще есть «свободное время»…

Я осознала, что прошла целая минута, а Флаттершай по-прежнему не ответила на мой стук. Так что я постучала вновь, на этот раз громче. Я знала, что она внутри. Я видела, как она поливала цветы у стены коттеджа, когда я шла по длинной тропинке. Она… Она убежала при виде меня?

Вздохнув, я постучала в третий раз. Наконец полный страха писк раздался изнутри здания:

— Ч-чего вы хотите?

Я дружелюбно улыбнулась и заговорила:

— Мисс Флаттершай, меня зовут Лира Хартстрингс. Я беру у жителей Понивилля интервью для исследовательского проекта и мне интересно, можете ли вы быть столь любезны, чтобы уделить мне несколько минут вашего времени?

— Эм… о к-каком таком интервью вы говорите?

— Ну, видите ли, я работаю над изучением параспрайтов и я слышала, что вы были непосредственной свидетельницей нашествия, случившегося несколько месяцев назад…

— Ааай! Н-нет! Я не знаю ничего о параспрайтах! С чего вы решили, что я знаю что-нибудь о параспрайтах?

Я моргнула в неловкой растерянности.

— Эм… кое-кто упомянул мне, что… ч-что вы были первой, кто их обнаружил, прежде чем они размножились по всей деревне…

— Я… Я-я не знаю, о чем вы говорите! Я не вывожу параспрайтов! Эти маленькие существа ужасно меня пугают!

— Мисс Флаттершай, я вас ни в чем не обвиняю! — тревожно воскликнула я. — Мне просто надо узнать больше об этих насекомых, и вы были той пони, которая, вроде как, провела с ними больше всего времени…

— Я не могу вам помочь! Мне очень-очень жаль!

— Я только хочу задать несколько…

— Мне очень жаль! Но я не могу!

Коттедж затих внутри. Я постояла на месте, раздув ноздри в кратком выдохе. Я прошлась в задумчивости копытом по подбородку. Чувствуя, как меня затапливает волна холода, я развернулась кругом и пошла прочь от дома.

Я постучала в дверь коттеджа.

С другой стороны пискнул голос:

— Д-да?

— Мисс Флаттершай? Меня зовут Лира. Ваша подруга, Твайлайт Спаркл, сказала мне, что вы здесь, в Понивилле, местный знаток животных.

— Да?..

— Мне интересно, могу ли я задать вам пару вопросов, на которые может ответить только пони с вашими знаниями и опытом?

— Вам… Вам нужна помощь с проблемой, как-то связанной с животными?

— Да. На самом деле, именно так… — я наклонилась вперед. — Но мне было бы гораздо проще задавать вопросы, если бы между нами не было толстой двери.

— И… извините. Я ужасно занята. У меня много животных, которым нужна забота и еда. Это срочно?

— Ну, вы единственная пони в этой части Эквестрии, которая знает что-нибудь о животных, которых меня послали изучать.

— Каких животных?

— Ох… — я топнула по обочине тропинки и оглядела газон перед коттеджем. — Вы знаете, ну, обычные. Белки. Бурундуки. Синие сойки…

Я сглотнула.

— …параспрайты…

— Параспрайты?!

— Н-но по большей части белки! Можем мы…

— Нет! Извините! — пропищал голос. — Но я не могу вам помочь. Вам придется попросить кого-нибудь другого!

Я вздохнула. Я развернулась и пошла прочь.

Я постучала в дверь коттеджа.

Голос пропищал с другой стороны:

— Чего вы хотите?

— Это Капитан Хартстрингс из Кантерлотской комиссии по животным! — сказала я твердым властным голосом. — От лица самой Принцессы Селестии я должна немедленно поговорить с живущим в Понивилле укротителем животных! Это вопрос эквестрийской национальной безопасности! Мисс Флаттершай, я прошу вас, чтобы вы вышли и поговорили со мной!

— Я… я-я… Я…

— Мисс Флаттершай?! Пожалуйста, откройте дверь немедленно! Судьба государства зависит от этого!

— К-капитан… Кантерлот… Селестия… Б-Безопасности… — раздался протяжный стон и затем мягкий удар у самой двери.

Я моргнула.

— Флаттершай? — я моргнула еще раз. — Флаттершай? Вы…

Я закусила губу.

— В-вы в сознании?

Ответа не было.

Я застонала раздраженно. Упершись в дверь, я стукнула об нее головой несколько раз. Со вздохом я развернулась и, опустив голову, двинулась по тропинке.

Я постучала в дверь коттеджа.

— Ыннх… Эм… К-кто там?.. — устало спросил голос с другой стороны.

— Мисс Флаттершай, с вами все нормально? — спросила я, прижавшись к двери. — На слух, вам явно нехорошо.

— Ооохх… Я… Я не знаю. Похоже, я долго спала, но я не помню, чтобы я засыпала… особенно на п-полу… — наступила краткая пауза, затем прозвучал тревожный писк. — Эм, а вы кто?

— Меня зовут Лира Хартстрингс. Я только что вернулась из библиотеки Понивилля, и мне было интересно узнать…

— Да?..

Я закусила губу и переступила с ноги на ногу. Я оглянулась назад, глядя сквозь край Вечносвободного Леса в направлении сердца городка. Я представила себе хижину на противоположном его конце, где меня ждало, мотая хвостом, одинокое существо. Я медленно улыбнулась. Прочистив горло, я вновь развернулась лицом к двери коттеджа.

— Ну, я в городе новенькая. И… и я обнаружила кота у хижины, в которой я поселилась.

— Кота?..

— Ага, такой замечательный малыш. Очаровательный до невозможности. Но… Эм… мне кажется, он бездомный. И, типа, он гуляет постоянно вокруг моего дома, и мне очень жалко стало бедолагу. Так что я начала его подкармливать чем-нибудь, день ото дня. Сначала только водой, потом кусочками сухого корма из рыбы, а теперь он настолько освоился у моего жилища, что даже зашел внутрь и устроился, как у себя дома. И, ну, мне нравится, когда этот мой новый маленький дружок рядом со мной, но я не знаю, все ли я делаю как положено. Потому этот милый библиотекарь из центра города, ее зовут Твайлайт Спаркл, сказала мне, что у нее есть подруга по имени Флаттершай, живущая на краю Понивилля и она… ну… вы — величайший знаток диких и домашних животных в этих местах, и что если я хочу узнать, что мне делать дальше с котом, вы будете лучшей пони, к которой можно обратиться. Так что мне интересно, можете ли вы мне помочь?

Наступил краткий момент тишины. Затем я услышала звук открываемой защелки замка в двери коттеджа, который ни с чем нельзя перепутать. Дверь открылась и с той стороны порога на меня уставилась хрупкая пегаска.

— Как его зовут?

Я улыбнулась.

— Оооо… — проворковала Флаттершай, опустившись на передние колени посреди моей хижины. — Иди сюда, Ал! Какой ты красавец, а?

С впечатляющим изяществом, она смогла заманить рыжего кота себе в передние копыта. Прижав его ласково к груди, она нежно гладила его макушку.

— Ох! Да ты просто машина для урчания, не так ли? И у тебя такая восхитительная янтарная шкурка! Как живой апельсиновый шербет! Хихи!

— Как… — я прищурилась, обходя ее кругом и разинув рот на то, с какой легкостью она держала маленького зверька. — Как вам удалось с такой легкостью заставить его запрыгнуть к вам в копыта?

— Я не заставляла его ничего делать! Ал от природы очень ласковый! — сказала Флаттершай, качая его в копытах. — Вы хотите сказать, что никогда не пытались его поднять?

— Я… эм… — я почесала затылок. — Думаю, я просто считала, что коты любят личное пространство, или типа того. Они же противоположности собак, разве нет?

— Все животные разные, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай. — Как и пони. Все, что нужно — это узнать их поближе, и вот, глядите: этот паренек очень любит вести себя дружелюбно.

Она склонилась и потерлась нос к носу с маленьким котом.

— Хихи. О да, он очень ласковый. Не сомневаюсь, что ему здесь очень уютно.

— Хех. Ну, я старалась.

— Ммммм… — Флаттершай указала на ковер рядом с моей койкой. — Может, даже немного чересчур уютно…

— А? — я глянула туда и увидела нечто, чего определенно не было там, когда я уходила. И это определенно объясняло внезапный посторонний запах в доме.

— Ох, ради любви Луны… — проворчала я и, схватив совок, немедленно убрала кучу. — Чувствую себя идиоткой.

— Ни к чему. Вы сделали много хорошего для этого кота, — сказала Флаттершай, медленно проводя копытом по его шерсти и внимательно ее разглядывая. — Волоски у него выглядят здоровыми. Зачастую сбежавшие из дома страдают от недоедания, но этот выглядит так, будто у него с питанием не было никаких проблем уже давно.

— Значит, он все-таки сбежавший? — спросила я, возвращаясь после завершения своей работы. — В смысле… эм… вы же можете сразу понять, если он был рожден диким?

— О, едва ли он дикий, — сказала Флаттершай. — Он слишком дружелюбный и ласковый. К тому же он кастрирован.

Я моргнула.

— Правда? О-откуда вы знаете?

Она только лишь мягко и знающе улыбнулась.

Я покраснела.

— Хех. Ну, думаю, вы стали знатоком животных благодаря тому, что обращаете внимания на… кхм… маленькие жизненные детали.

— Скорее всего, он принадлежал пони, которые жили в этой хижине до вас, — сказала она, поставив Ала обратно на лапы и погладив ему спину. — Вы знаете чего-нибудь о предыдущих жителях этого дома?

— Ээээээ…

— Или он мог прийти сюда из другого дома. На самом деле, по Понивиллю бродит несколько бездомных кошек. Я думала, что подобрала их всех и раздала желающим, но, по-видимому, одного я пропустила.

— Ненадолго, пожалуй, — сказала я с улыбкой. — Итак, типа, что я могу сделать, чтобы удостовериться, что он будет настолько здоров, насколько это возможно?

— Ну, в самую первую очередь… — Флаттершай посмотрела на меня. — Кастрирован он или нет, нельзя сказать, когда в последний раз он прививался, если прививался вообще.

— Ох, убиться мне! — я стукнула по лицу копытом.

— Ему это не повредит, — сказала Флаттершай. Мы сидели вдвоем у стены стерильной комнаты, наблюдая за тем, как понивилльский ветеринар ставил первый из нескольких уколов тревожно вздрагивающему Алу. — Вам ни к чему волноваться. Это только поможет ему и вам тоже быть здоровее на долгое время.

— Ага… — проговорила я тихо в ответ. Мой взгляд не отрывался от ярко-янтарных глаз Ала, смотрящих на меня издалека. — К-кто волнуется? Я не волнуюсь…

Я сглотнула.

— Все будет просто прекрасно.

Флаттершай тихо хихикнула.

— Хотела бы я, чтобы все горожане, повстречавшие бездомного кота, проявляли столько заботы и беспокойства, как вы. Очень жаль, что так много животных остаются без дома.

— Я только хочу убедиться, что о нем кто-нибудь позаботится. Разве это так уж безумно?

— Что вы, совсем нет, мисс Хартстрингс, — Флаттершай мягко похлопала по рукаву моей толстовки. — Вам ни к чему так нервничать.

— Дело не в этом… — я помотала головой и посмотрела на нее. Я была удивлена, сколь быстро наши роли поменялись местами. Интересно: сработал бы такой разговорный трюк с Эпплджек, если бы я упомянула ей яблоневые сады, или с Твайлайт, если бы я упомянула ей книги, или с Рейнбоу, если бы я упомянула ей… взрывы?

— Есть… эм… — я сделала глубокий решительный вдох, готовясь упомянуть то, с чего начались все волнения сегодняшнего дня. В конце концов, невозможно предсказать, когда наш разговор окажется обрезан заиндевевшей волной забывчивости. — Есть кое-что, о чем я собиралась у вас узнать. Кое-что о… животных в целом.

— О, конечно, это ведь моя любимая тема для разговора! — сказала Флаттершай.

— Хех… — я тихо усмехнулась. — Я бы и не догадалась.

Я прочистила горло и попыталась заговорить…

Только Флаттершай заговорила раньше меня.

— В конце концов, связь между пони и животными — самая фундаментальная вещь, лежащая в основе процветания Эквестрии, — сказала она, наблюдая за тем, как Алу ставят последний укол. — По крайней мере, я в это верю. Мы все слуги этого мира, в конце концов. Это, конечно, относится не только к пегасам. Если мы все не будем заботиться о животных с глубочайшим уважением и величайшей нежностью, мы рискуем превратить этот мир в неприятное, разоренное место. Пони положено общаться с землей, не менять ее. В противном случае мы будем похожи на кого-нибудь вроде алмазных псов или минотавров, и вы знаете, на что похожи их родные земли. Там почти нигде нет лесов и дикой живности.

— Да, но…

— Я думаю, что природа Творения таит в себе энергию, благодаря которой пони не перестают желать защищать все, что ценно, — сказала Флаттершай со спокойной, теплой улыбкой. — Нас тянет быть добрыми, творить добро всякой жизни, что нас окружает. Это сила, что выходит далеко за пределы нормального общения.

— Это все очень интересно, но мне действительно нужно спросить вас о…

— Как вы думаете, разве опора на написанное слово не ограничивает нас?

Я поглядела на нее, разинув рот. Медленно я восстановила дыхание, чтобы сказать:

— Все мое существование определено словами, Флаттершай. Чем больше я читаю, чем больше я позволяю словам поглощать меня, тем больше я чувствую, что теряюсь. Иногда… иногда я боюсь, что сойду с ума от всей этой информации, что окружает меня, как логичной, так и нет, — я сглотнула и провела копытом по гриве. — Но… все-таки это я обычно философствую внезапно и без причины. Может, это всегда было моей ошибкой: верить в то, что слова столь бессмысленны, и при этом все равно так много их использовать, чтобы нести всякое…

К этому моменту к нам подошел ветеринар и положил Ала мне на копыта.

— Вот и все, — сказала она, улыбаясь милой улыбкой нам с Флаттершай. — Совсем как новенький. Он такой ангел, кстати. Практически совсем и не дергался.

— Ну… эм… — я нежно гладила его, глядя снизу вверх на кобылу. — К вечеру с ним уже будет все хорошо?

— Ну… Он, может, будет немного не в себе, но вы просто постарайтесь дать ему ту пищевую добавку, которую я вам записала, и он вскочит на ноги уже максимум через пару дней.

— Хорошо. Большое спасибо, доктор, — я опустила взгляд и повернула усатую мордочку Ала, чтоб он посмотрел на меня. — Ну, ты, похоже, не возражаешь, чтобы в тебя тыкали так много иголок и все такое. Уверен, что ты не дикобраз?

И в этот момент Ал мяукнул и потерся носом о мое копыто.

Я моргнула, приоткрыв рот.

— Это… это первый раз, когда он издал передо мной хоть один звук!

Флаттершай наклонилась вперед.

— Скажите мне, мисс Хартстрингс, вы его поняли?

— Я-я… — заикалась я. Чем дольше я смотрела на маленького кота, тем быстрее улетучивался груз с моих плечей. Внезапно я перестала понимать, почему я чувствовала себя так тревожно и беспокойно о чем-либо вообще. Он замурлыкал и устроился уютно в моих передних ногах, в которых я его нянчила. Я никогда не чувствовала ничего теплее, мягче и любимее во всей своей жизни.

— Думаю, я начинаю, Флаттершай, — в конце концов ответила я, пробивая голосом хрупкую улыбку.

— Значит, годится любой песок? — спросила я.

Флаттершай подошла со мной ко входу моей хижины в янтарном сиянии заката.

— Раз он так долго прожил снаружи, вы можете заполнить лоток песком, что есть вокруг вашей хижины. К тому же, я вам могу посоветовать добавить листьев и сосновых иголок по краям лотка, чтобы окружение ему было привычнее. Кто знает, сколько он прожил на краю леса, в конце концов.

— Да… — я повернула голову и улыбнулась Алу, свешивающемуся с края моей седельной сумки и сонно моргающему от эффекта ветеринарных уколов. — Тогда, типа, через несколько недель я могу попробовать покупать наполнитель в магазине?

— Пока вы будете делать все постепенно, вы тем самым не нарушите его комфорт, — сказала Флаттершай с доброй улыбкой. — Я рада за вас, мисс Хартстрингс. Это самый милый рыжий котик из виденных мной уже за долгое время.

— Хех… ага, — сказала я. — Такая я вот везучая. Сколько же ему лет, как думаете?

— Я вынуждена согласиться с ветеринаром. Ему, похоже, около двух лет, или, самое меньшее, шестнадцать месяцев.

— Это нормально, что он такой маленький?

— С учетом того, что пока он не встретил вас, у него была весьма скудная диета, я этому совершенно не удивлена.

— Я постараюсь кормить его дважды в день, как вы и посоветовали.

— Я бы с радостью зашла к вам еще через месяц, чтобы его повидать, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай. — Не могу дождаться, как я удивлюсь тому, сколь здоровее он будет выглядеть!

— Хех… — я нервно вспотела, уведя взгляд в сторону леса. — Вы однозначно удивитесь.

— Я… эм… — Флаттершай внезапно поежилась, избегая моего взгляда. — Извините, если показалась вам негостеприимной, когда вы впервые постучали мне в дверь. Если спросите моих друзей, они вам расскажут, что… эм… Я редко когда открываю незнакомцам.

— Почему же? — спросила я, глядя на нее краем глаза. — С вами можно поговорить об очень многих интересных вещах, Флаттершай. Думаю, у нас с вами есть некоторые общие взгляды на общение.

— Очевидно, нет, — сказала она, покраснев. — Иначе я бы не держала так долго дверь моего коттеджа запертой, когда вы со мной встретились.

— Ну что вы… — я подошла и положила нежно копыто ей на плечо. — Я уважаю ваше мнение относительно превосходства выражения чувств над словами. Но иногда структура социального этикета, сколь бы она ни была пугающей или сковывающей, — это прекрасный путь, следуя по которому, пони могут лучше раскрыться друг другу. В смысле… Мне нравится считать, что сегодня я повстречала нового дорогого мне друга, пони, что помогла значительно изменить мою жизнь и жизнь Ала к лучшему.

Я тихо хихикнула.

— Только подумайте об этом. Чем это вам повредит, если вы решите пустить в свою жизнь новых и замечательных друзей?

— Я просто.. я просто не очень люблю других п-пони, — сказала Флаттершай, опустив голову. — Я не храбрая, не авантюрная, не смелая…

— Вы иная, Флаттершай, — сказала я. — Очень мягкая, добрая, заботливая разновидность иной. Вы добавляете в жизнь пряный вкус. Если бы вы были как любая другая пони, какую пользу принесло бы нам знакомство с вами?

Я улыбнулась.

— Я думаю, что то, что вы сегодня сделали, помогая мне, говорит о вас как о пони куда более храброй, чем вы сами себя считаете, и уж что-что, а это можно считать ступенью, с помощью которой вы, с точки зрения социума, сможете протянуть копыта гораздо выше.

— Я… думаю, вы правы, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай. Она застенчиво улыбнулась и размяла крылья в кратком жесте облегчения. — И вы очень умный единорог, заставляющий задумываться. Мне кажется, будто я…

— Что?

— Ну, я не знаю… но мне кажется, будто вы пытались у меня что-то спросить весь день и я вам так и не дала возможности говорить свободно…

Я уставилась прямиком на нее с пустым выражением лица.

— Я совершенно не представляю, что вы имеете в виду.

Она пожала плечами.

— Значит, это, наверно, просто мне показалось, — она наклонилась и быстро коснулась носом Ала, тепло улыбаясь. — Полагаю, не я одна легко отвлекаюсь на очаровательные вещи.

Ал устало мяукнул и попытался замурлыкать. Звук вышел похожим на бурчание глохнущей моторной лодки. Мы вдвоем захихикали. Я почувствовала приближающуюся волну холода, и я поняла, что сейчас самое лучшее время, чтобы разойтись своими путями.

— Ну, мне пора вас покинуть. Мне нужно еще многое прочитать.

— Вы в Понивилле, чтобы заниматься исследованиями? — спросила Флаттершай.

— Да… — сказала я, осторожно подбирая слова. — Что-то… в этом роде. Наверное.

— Хмммм… — она подмигнула мне. — Думаю, кому-то нужно хорошенько поспать.

— Вы правы… как всегда, Флаттершай, — я помахала ей вслед. — До встречи. И… спасибо еще раз…

— Не стоит благодарности, — сказала она… но внезапно оказалась сражена волной мороза. Она задрожала, застыв на месте, дыхание ее пошло паром изо рта. Моргнув с любопытством, она оглядела окрестности, пожала плечами и медленно пошла к дальнему краю деревни.

Я не стала надолго задерживаться, смотря, как она уходит. Я зашла широким шагом в хижину, положила седельную сумку и разместила вялое тело Ала посреди кровати.

— Ну, все было не так уж и плохо, а? — заметила я, ходя туда-сюда по дому, зажигая лампы и раскладывая вещи по местам. — Мы о тебе позаботились. Мы получили отличный план твоего кормления и ухода за тобой. Мы узнали, что ты не можешь… эм… делать маленьких Алов. Но это все хорошо! Думаю, это начало прекрасных отношений. Очень жаль, что мне опять приходится зарывать свой нос в записи Кометхуфа и узнавать о вещах куда менее достойных улыбки.

Я остановилась на месте, глядя с любопытством на дальний угол кровати. Там, рядом с подушкой, лежала стопка книг и даже под угрозой смерти я не смогла бы сказать, откуда они здесь взялись.

— Ха. Странно, — я прошаркала ближе и подобрала несколько книг, оказавшихся подборкой журналов по зоологии Эквестрии. — Откуда они здесь? Из библиотеки? Я не помню…

Ал мяукнул.

Я посмотрела на него сверху вниз.

Кот смотрел на меня в ответ и мурлыкал. Он уже куда больше пришел в себя, чем мне казалось. Я задумалась: не будет ли это считаться жестоким обращением с животными, если я привяжу его к ножке кровати на ночь, чтобы он не пошел сворачивать все мои вещи с полок? В чем бы то ни было дело, было что-то такое, что привлекло мое внимание, в том, как он терся о мои вещи. Урчащий зверь невинно терся мордочкой о мои седельные сумки, скребя усами по золотой лире, лежащей внутри.

Я прищурилась на это зрелище. Затем я посмотрела на книги в копытах. К тому времени, как Ал принялся уже тереться о мои ноги, я укладывала журналы обратно на койку. Шаркая, я подошла и подобрала лиру. Я уставилась на нее пустым взглядом. Мое скучающее лицо отразилось в ее золотой раме.

— Я… — проговорила я. — Я… должна была сегодня что-то сделать…

Все было погружено в тишину, не считая урчания и случайного мяуканья Ала. Я обернулась и посмотрела на дневник Кометхуфа. Я подошла к нему и подняла, открывая, книгу в левитационном захвате. Я пролистала несколько страниц. Каждое слово сияло голубым светом.

— Это... выглядит как-то неправильно, — проговорила я голосом будто откуда-то со стороны. Холод в комнате удвоился. Я не могла сказать, чувствовал ли его Ал, но я не собиралась задавать этот вопрос коту вслух, так как в моей власти было узнать самостоятельно. — Где… где?..

Еще одна волна холода обрушилась на меня. Я представила себе лязг цепей. Тело мое напряглось. Мне оставалось сделать только одно — расслабиться. Я подняла лиру повыше в телекинетическом захвате. Мне было все равно, что мой новый забывчивый питомец может услышать проклятую музыку. Я должна была сыграть «Реквием по Сумраку». Я должна была сыграть его прежде, чем внезапная, отчаянная жажда играть произведение не испарилась следом прочь из моего сознания.

Композиция кончилась столь же быстро, как и началась, ну или так мне показалось. Но следом, поглотив собой все, пришел звенящий кровью в ушах поток разрывающих голову воспоминаний.

Я споткнулась, чуть не выронив лиру. Страницы дневника Кометхуфа взметнулись в потоке магического ветра. Дрожащими глазами я смотрела, как многие слова, мерцая, окрасились в насыщенную магенту и взлетели над поверхностью страницы. И тогда я вспомнила что-то, что я была готова вот-вот забыть безвозвратно.

Я упала на колени, вцепившись в раскалывающуюся от боли голову, пока мой рог сиял, пульсируя в ответ на каждую резонирующую волну понимания. Я видела трепещущие крылышки, шарообразные тела и город, который разносил в щепки и пожирал кошмарный рой хищного цвета.

— Параспрайты, — прошипела я, практически скрежеща зубами. — Параспрайты. Параспрайты. Параспрайты. Я должна была спросить Флаттершай о параспрайтах. Но почему я не спросила? Что меня остановило? Что?..

Я застыла на месте. Трясущимися копытами я подобрала дневник Кометхуфа и бросила взгляд на освеженные слова цвета магенты, плавающие в дюйме над страницей. Дьявольский смешок медленно соскользнул с моих губ, когда я замотала головой, улыбаясь.

— Ооооо-хооо, нет. Не дождешься. Ты от меня чуть было не избавилась, ты, жалкая кучка тощих аликорновых костей, — проворчала я. — Ты чуть не сбросила меня со своего следа. Хорошо сыграно, должна сказать. Но я не собираюсь отставать от тебя так легко. Пока я играю Реквием, я иду за тобой. Тебе не удастся сбросить этого неспетого единорога со своего хвоста. Это, может, сработало с Кометхуфом, но со мной такое не прокатит!

Я обернулась и улыбнулась Алу.

— Ты думаешь, я хотя бы даже наполовину такая идиотка, за которую она меня держит?

Ал только лишь наклонил голову набок и мяукнул.

— И я тоже так не считаю, — я захлопнула книгу, встала прямо и прошлась по хижине. — Я знаю, чем я займусь первым же делом этим утром, так что помоги мне Селестия.

Я громко застучала по двери коттеджа.

Изнутри, голос в ответ пропищал:

— Чего вы х?..

— Эй, я тут просто проходила мимо… — сказала я, — И мне интересно: вы знаете, что здесь на дорожке лежит мертвое пушистое животное?

— О богиня! — нежная пара копыт затеребила замок на двери. — О богиня! О богиня!

Дверь коттеджа резко распахнулась и из нее как стрела вылетела задыхающаяся Флаттершай.

— Эйнджел?! Мистер Пушистик?! Элизабарсук?! Что случилось?..

— Вот беда, виновата, — фыркнула я и описала глазами круг. — Куда я сегодня дела прописанные мне очки? Могу поклясться, я все сильнее теряю зрение день ото дня!

Я пнула кусочек светлоокрашенного пуха на земле.

— А это просто торфяной мох. Хехехех… Оххх… Кхм. Приношу извинения.

— О… эм… — Флаттершай сглотнула и нервно задрожала. — Это… ох… не страшно, наверное…

Я уставилась прямиком ей в глаза.

— Параспрайты.

Она отстранилась от меня, как качнувшийся манекен.

— Простите?

— Я здесь в городе для того, чтобы изучать этих разноцветных жуков, и мне сказали, что у вас есть опыт работы с ними.

— Я… эм… — она попятилась от меня, прижимая не только уши, но и все тело. — Эээ…

— Вы же главный знаток животных в Понивилле, так?

— Вам, н-наверное, п-полезнее будет п-поговорить с местным ветеринаром, — выдавила, заикаясь, Флаттершай.

— Ветеринар никогда лично не имела дел с параспрайтами. Я знаю, потому что я уже спрашивала, — я сделала твердый шаг в ее направлении. — Тем не менее, вы с ними взаимодействовали. И я бы очень хотела узнать об этих существах…

— Я правда уверена, что это не слишком хорошая идея, — сказала Флаттершай. Пискнув, она развернулась и галопом бросилась в свой коттедж. — Извините, но вам лучше попробовать спросить у кого-нибудь еще…

— Но я сомневаюсь, что кто-то еще мне сможет помочь, Флаттершай! — крикнула я ей вслед. — Никто больше не знает, как говорить с животными, как заботиться о них, как общаться с ними только через одни чувства, когда слова нас подводят…

Флаттершай замерла в дверном проеме. Закусив губу, она покраснела и обернулась на меня.

Я медленно подошла к ней с нежной улыбкой.

— Мудрая пони однажды сказала мне, что мы — слуги этой земли, и что Творение подарило нам силы на поиски жизни и защиту ее. Вы ведь верите, что вы — пони, благословленная этой задачей? Или ваша тяга сбежать слишком велика?

Флаттершай переступила с ноги на ногу. Она глубоко вздохнула и кивнула мне.

— Не желаете зайти?

— Твайлайт Спаркл всегда чувствовала вину за то, что случилось с параспрайтами, — сказала Флаттершай неразборчивым голосом. Мы обе сидели за столом в гостиной ее коттеджа, а между нами исходил паром сервизный набор с чаем. — Но она слишком много на себя возлагает. В конце концов, не она была той пони, кто в первую очередь представил параспрайтов Понивиллю. Не она была той, кто оставил нескольких параспрайтов при себе после первой попытки загнать их в Вечносвободный Лес.

Я медленно кивнула. При мне была лира, и я играла тихую мелодию, пока мы сидели рядом. Музыка, похоже, утешала Флаттершай, успокаивала ее, позволяя вести тихую беседу. Она и не подозревала, что я играла смягченную версию «Реквиема по Сумраку» снова и снова, магически усиливая свою способность сохранять память о теме разговора.

— Меня просто сразило тогда, насколько очаровательны и милы эти насекомые, — сказала Флаттершай с утомленной улыбкой. — Я никогда раньше не видела ничего подобного, честно. Трудно было поверить, что что-то настолько очаровательное способно на столько разрушений. Они буквально зачаровывали, как будто пришли из детской сказки…

— Вы говорите, что сперва нашли только одного? — спросила я. — Был только один параспрайт, и затем он размножился, породив всех остальных, которые и налетели на Понивилль, так?

Флаттершай кивнула.

— Я совершила ошибку: я его покормила, не подумав о предосторожностях. Я пошла в центр города, чтобы показать его друзьям, и по пути он создал двух новых параспрайтов. И с этого момента каждое новое насекомое размножалось так же стремительно, если не быстрее.

— Вы их видели, — прокомментировала я, склонившись над столом и продолжая перебирать струны. — Вы чувствовали их, когда держали их в своих копытах…

— Да?..

— Разве вам не показалось все это невероятно странным? — заметила я. — Разве способ, которым они ели и размножались, не показался вам нереалистичным?

— Я… — она прищурилась на меня. — Боюсь, я не совсем понимаю, о чем вы говорите, мисс Хартстрингс. Они были столь же реальны, сколь и любое другое существо, с которым я когда-либо имела дело.

— У вас врожденный дар — заботиться о животных, — сказала я.

— Да, но я ничего не могла поделать с этими существами. Они игнорировали меня, будто меня там и не было.

— Разве вам не кажется, что это немного странно? — заметила я. — Вы главный знаток животных в Понивилле. Ваша подруга Твайлайт Спаркл сказала мне, что однажды вы укротили взбесившуюся мантикору в Вечносвободном Лесу, и что в течение всего лишь одного года вы взглядом победили алого дракона и жестокого кокатрикса.

— Мммм… — она покраснела и попыталась укрыться от моего взгляда, потирая второе копыто с еле заметной улыбкой. — Да. Я все это сделала…

— И при этом вы не смогли заставить вести себя прилично маленьких крылатых насекомых?

Она содрогнулась.

— У нас у всех есть свои ошибки, мисс Хартстрингс. И они обычно совершаются в самое неподходящее время.

— Флаттершай, я не пытаюсь вывести на чистую воду какую-то вашу ошибку или что-то такое, — сказала я. — Разве вы не видите, к чему я веду? Я считаю, что это по определению абсурдно, что параспрайты не хотят делать совершенно ничего из того, что вы им говорите делать. У вас есть способность общаться с животными, выходящая далеко за пределы обычного языка или простой логики. У вас золотое сердце, и ваша способность чувствовать отзывается в сердце практически каждого существа. Так почему же это не работает с параспрайтами?

— Я… — она задрожала слегка. — Я не знаю…

— Может… – я прищурилась на нее. — …параспрайты существуют вопреки реальности, чтобы конфликтовать со всем, что должно работать нормально. Может, они просто функционируют не по правилам этого мира.

— Эм…

— Подумайте об этом, — попросила я. — Разве их рацион, их скорость размножения, их безудержная жажда разрушения — разве все это имеет хоть какой-то смысл? Разве они походят на хоть что-то из области ваших знаний о животных?

Флаттершай закусила губу. Ее дрожь утихла, будто она плыла к поверхности теплого пруда пробуждения.

— Мне это всегда было интересно. Это… просто для меня никак не сходилось. Меня с Твайлайт Спаркл грызла вина за ситуацию с параспрайтами в течение нескольких месяцев, но я думаю, даже она верит, что мы должны были справиться с нашествием. Ее магия должна была помешать им пожирать в городе все подряд. А мои увещевания вообще изначально должны были остановить их от набега на деревню.

— И что же в итоге вывело их из города? — спросила я. — Параспрайты просто ушли по собственной воле после того, как учинили здесь столько разрушений?

— Не… совсем…

— Нет?

— Почти уже перед тем, как приехала на свой назначенный визит Принцесса Селестия, параспрайтов наконец-то удалось выгнать из Понивилля, — сказала Флаттершай.

— О, правда? — заметила я. — Чем же? Факелами?

— Не-а, глупая! — прощебетала Пинки Пай, скача на месте рядом с нами. — Музыкой!

Я чуть не свалилась с табурета. Прижав лиру к груди, я уставилась на Пинки, глотая ртом воздух.

— Какого сена?!

— Если бы у параспрайтов были пальцы, они бы выстукивали ими любой ритм, что звучал бы в воздухе! — воскликнула Пинки Пай, светло хихикая. Она остановилась и наморщила нос. — Если подумать, если бы у нас у самих были пальцы, разве мы бы не делали то же самое?

— Как вы вообще попали в коттедж Флаттершай?! — спросила я.

Пинки Пай моргнула.

— Это коттедж Флаттершай? — она развернулась кругом. — Ха. Ну, теперь понятно, почему тут пахнет птичьим кормом и хорьковыми хвостами!

— Гамми на кухне, спит у плиты, Пинки, — сказала Флаттершай с нежной улыбкой. — У меня разогревается партия маффинов, и я знала, что ему понравится лежать рядом с чем-то теплым.

— Оки доки локи! — Пинки Пай беззаботно поскакала на кухню, находящуюся по ту сторону передней. — Спасибо, что приглядела за ним, пока я ездила на турнир по пейнтболу!

— Твоя команда выиграла?

— Неа. Орлиные Глаза из Кантерлота опять нас побили. Проклятые единороги с их чешущимися рогами…

— Эй, подождите! — крикнула я вслед Пинки Пай. — По поводу того, что вы сказали ранее…

— Что, про то, что жилище Флаттершай пахнет хорьковыми хвостами? Хихи. Это вежливый вариант для хорьковой вони и…

— Нет, я про параспрайтов и музыку, — перебила я. — Как музыка связана с тем, что они были изгнаны из деревни?

— Эм… очевидно же! — Пинки Пай закатила глаза и захихикала. — Параспрайты любят музыку! Даже несколько чересчур, если вам интересно мое мнение! Всего-то понадобился один пони-оркестр, чтобы превратить их в пастельный парад паразит… паразитности… паразитичности?

Она на мгновенье скрестила глаза. Затем помотала головой и уставилась вперед.

— С ума сойти! Они как будто живые музыкальные ноты, только без зазубренных и изогнутых штуковин сверху. Вы же знаете, о чем я говорю, так?

— Ээээ…

— Короче, еще раз спасибо, Флаттершай! Не против, если я захвачу парочку маффинов?

— Не стесняйся, Пинки.

— Спасибочки! — она направилась на кухню. — Эй! Гамми! Вылезай из мойки! Плохой гатор! Жуй лучше собственный хвост!

— Эм… — я провела копытом по гриве, бросила взгляд на лиру, затем снова на Флаттершай. — Надеюсь, случаем, вы не против небольшой вечерней прогулки?

— Мне… мне это не нравится, мисс Хартстрингс, — сказала Флаттершай, дрожа и тревожно ступая бок о бок со мной. — Чего вы вообще надеетесь достичь?

— Не «чего», — сказала я, борясь с волной холода. — Скорее «кого».

Мы вдвоем уже десять минут пробирались по Вечносвободному Лесу, войдя в него у самой хижины Флаттершай. По-прежнему было светло, а потому тени густого леса только лишь незначительно скрывали изумрудные расцветки растений, свисающих над головой.

— Примерно в этом месте параспрайтов окончательно выгнали из города, так?

— Мммм… — она только кивнула, испуганно пискнув. — Если быть до конца откровенной, я всегда боялась, что они могут вернуться и тогда мой коттедж окажется первым, что они сожрут.

Я улыбнулась, несмотря на стучащие зубы.

— Но они так и не вернулись. Разве это не кажется вам странным?

— Ну…

— Я имею в виду, они сожрали почти весь Понивилль в течение двух дней. Что же их остановило от поедания леса, вашего коттеджа и всего остального?

— Я… я правда не знаю, — заикаясь, проговорила Флаттершай. — Чем больше вы заставляете меня об этом думать, мисс Хартстрингс, тем страннее сама идея параспрайтов мне кажется. Я никогда прежде не думала, что эта тема стоит столько внимания, но все ваши вопросы действительно абсолютно логичны. Но что же вы, в самом деле, пытаетесь доказать?

— Я не знаю в точности, Флаттершай, — сказала я. — Но я думаю, что ответ может лежать у нас под самым носом.

— В смысле?

— Я хочу увидеть параспрайта собственными глазами.

— Ч-что?! — съежилась и задрожала Флаттершай. — Но… но зачем? Вы только накликаете беду!

— Но заодно накликаю и правду, — проговорила я, вглядываясь в каждую тень и каждый темный силуэт вокруг. — Я в поисках понимания, Флаттершай. И я боюсь, что я не получу ответов, пока не возьму это существо в собственные копыта.

— Но… но это же значит, что нам придется зайти дальше в Вечносвободный Лес…

— Я вполне это осознаю, — сказала я. — Я не боюсь, и вам также бояться нечего.

— Тогда почему вы так сильно трясетесь? — заметила Флаттершай. — Эм… если вы не против, что я спрашиваю…

— Это не от страха, Флаттершай, — сказала я, дрожа. — Это от холода.

— Холода? Но почему, ведь сейчас положительно знойно!

— Поверьте мне, — сказала я, пытаясь успокоить мои ледяные спазмы. Нельзя сказать, чтобы я планировала этот поход. Плащ и дополнительную одежду я оставила дома. Тем не менее, я не собиралась покидать Флаттершай, чтобы бросить на ветер весь тот прогресс, что на данный момент проделал наш разговор. — Меньше всего я сейчас бы хотела находиться в этом месте. Но если я хочу узнать хоть что-то, я не могу отступиться, особенно после того, как зашла так далеко.

— Ваша храбрость вдохновляет, мисс Хартстрингс.

— Так же как и ваша, — сказала я с мягкой улыбкой. — Спасибо вам, что поговорили с абсолютной незнакомкой, такой, как я. Мне… мне жаль, что пришлось прибегнуть к настолько мерзкому трюку, чтобы выманить для начала вас из коттеджа.

— А мне очень жаль, что другим пони приходится прибегать к глупым вещам, чтобы заставлять меня иногда показывать свой нос из-за двери, — сказала она, зарывая передние копыта в мягкую землю. — Я никогда не была особенно общительным пегасом, но я знаю, что во многом в этом моя собственная вина. У меня так много друзей, и мне пора бы уже научиться доверять их искренним чувствам вместо того, чтобы поддаваться напирающим страхам…

— Вы очень добрая душа, Флаттершай, — сказала я, пробивая взглядом почти что настоящие джунгли впереди. — Не надо так на себя наседать. Ваша мягкость и терпение помогли вам преуспеть в приручении дикой природы. Я уверена, что это вам только помогло заслужить любовь, и уважение ваших друзей, и даже больше того.

Я остановилась на месте, выйдя на опушку, и улыбнулась, несмотря на дрожь.

— Ага. Вот этот подойдет.

— Эм… — Флаттершай заглянула мне через плечо. — Что подойдет?

Я обернулась к ней, указывая копытом на пень посреди зарослей травы и невысоких кустов.

— Поверьте мне. Я узнаю хорошую сцену с первого взгляда.

Она пошла за мной следом, когда я направилась к пню и уселась на него, будто он был широким табуретом.

— Так. Можете мне быстренько описать свойства той музыки, которую играли, чтобы выманить параспрайтов из Понивилля?

— Эм… — Флаттершай поерзала, глядя на ряды окружающих нас деревьев. — Пинки Пай исполнила очень задорную композицию. У нее был быстрый темп и повторяющаяся мелодия. Тем не менее… эм… у нее было с собой несколько инструментов. Не уверена, что у всего лишь одной вашей лиры получится подражать их звучанию.

— Это нестрашно, — сказала я, поднимая лиру перед собой. — Думаю, у меня как раз найдется жизнерадостная мелодия, чтобы ее здесь исполнить.

— О?

— Расслабьтесь, Флаттершай, — заявила я, начиная перебирать струны телекинезом. — Присаживайтесь. Вам вполне может вдруг понравиться шоу, раз уж вы здесь, а?

— Ладно…

Я сосредоточилась, закрыв глаза, проникая мыслями за пределы обрушивающихся на мое тело волн холода. Вскоре я уже играла ускоренную версию «Закатного Болеро». Магические аккорды эхом разносились между стволами лесных деревьев. Эта полянка в лесу, как оказалось, обладала поразительными акустическими свойствами, и вскоре весь Вечносвободный начал резонировать звуками быстрой симфонии.

— Хихихи… — тепло произнесла Флаттершай. — Это очень забавная мелодия. Не знаю почему, но мне от нее так легко внутри…

— Шшш, — выдохнула я, закрыв глаза и сосредоточившись на стремительном темпе.

— Рада, что вам нравится, Флаттершай, — прошептала я. — Но мне необходимо сосредоточиться…

— О, извините.

— Не страшно, — проговорила я, а затем закусила губу, исполняя «Закатное Болеро» во второй раз, затем в третий и четвертый. Я вносила легкие вариации в каждое исполнение, но не ради художественного самовыражения, а, скорее, чтобы проверить, сможет ли какая-нибудь из этих версий лучше привлечь мою «добычу». Продолжая игру, я чувствовала, как моя дрожь уходит, сменяясь облаком беспокойства. Непохоже было, чтобы что-то вообще работало. Я не улавливала на слух появления параспрайтов, и вскоре ничего более не значило для меня, кроме музыки самой по себе. Я боялась, что если я слишком сильно сосредоточусь на симфонии, то она заставит меня забыть причину, по которой я пришла сюда. Меня невероятно искушало желание переключиться с Болеро на Реквием, чтобы усилить свою память об абсурдных насекомых, когда внезапно голос Флаттершай пискнул:

— Эй! Мисс Хартстрингс!

— Просто дайте мне сыграть композицию еще раз…

— Нет! Смотрите!

Я открыла глаза. В мутном, промораживающем тело мире я увидела крохотную фиолетовую точку, висящую в воздухе, как тусклая шаровая молния. Я моргнула, и пастельный кружок вошел в резкость. На трепещущих стрекозиных крылышках существо плавало в воздухе, перемещаясь то влево, то вправо, непрерывно улыбаясь и отражая в ярко сияющих, как стекло, глазах солнечный свет, льющийся сквозь листву.

— Однако, привет тебе, — проговорила я. Я глянула на Флаттершай. Она глянула на меня. — Значит, они настоящие, так?

— Вы хотите сказать, что за все это время вы ни разу не видели ни одного собственными глазами? — прошептала она мне в ответ.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но помедлила. Я думала о Царстве Неспетых, о записях Доктора Кометхуфа, о столь многих безумных и невообразимых вещах, которые были, на самом деле, столь ужасающе реальны. Мой разум пытался вернуться на несколько месяцев назад, когда этот городок разрушался повсюду вокруг меня, и я, внезапно, почувствовала полную беспомощность в попытке призвать из воспоминаний хотя бы одну деталь. Надо ли винить Реквием в этой ясности… или нехватке ясности?

— Я… я, похоже, не знаю…

Параспрайт тихо-тихо чирикнул. Он был до смешного очарователен. Но он все равно нагонял на мои внутренности дрожь, от которой я чуть не выронила лиру. Каким-то образом я чувствовала, будто скорее слышу стоны закованных пони в затопленном измерении, чем наслаждаюсь голоском насекомого.

— Они очень дружелюбные, — приглушенно сказала Флаттершай. — Если вы к нему подойдете, он только захочет подлететь к вам поближе, и даже решит в итоге угнездиться у вас в гриве.

Она обернулась, чтобы поглядеть на меня.

— Что… эм… что вы хотите с ним сделать?

— Давайте просто посмотрим, что я могу с ним сделать, — проговорила тихо я, не отрывая глаз от живой фиолетовой сферы передо мной. — Вот, подержите.

Я протянула ей лиру.

Флаттершай осторожно ее взгляла.

Я сбросила седельную сумку, не отрывая взгляда от параспрайта.

Параспрайт глядел в ответ, вечно широко улыбающийся, бесконечно счастливый.

— Так… — выдохнула я, пытаясь успокоить свою дрожь от ожидания того, что будет следом. — Мне нужна будет ваша помощь. Идите за мной…

Флаттершай нервно кивнула. Она положила лиру на пенек и пошла следом, когда я медленно двинулась к существу, левитируя седельную сумку перед собой. Мы ползли по опушке, казалось, десятилетие, пока не оказались от насекомого на расстоянии, на котором он мог бы слышать наше дыхание. Я прошептала Флаттершай:

— Посмотрите, сможете ли вы с ним подружиться, — я открыла клапан седельной сумки. — Мы его заманим сюда.

— Хорошо, — сказала она, кивнув. Подойдя ближе, она с умиротворяющей улыбкой протянула копыто.

Параспрайт подлетел ближе и потерся о ее переднюю ногу. Он издал еще один чирикающий звук и затем подпрыгнул от копыта вверх, чтобы потереться о ее лицо.

— Хихихи… — Слегка порозовев щеками, Флаттершай заметила: — Я уже и забыла почти, насколько они умилительны вблизи…

Я прочистила горло.

— Не дайте себя заворожить слишком быстро, Флаттершай, — я указала ей на открытую седельную сумку передо мной.

— Кхм. Точно… — она снова потерлась носом о параспрайта и заговорила: — Мы не собираемся тебе вредить, дружок. Мы просто хотим тебя узнать получше. Не бойся мисс Хартстрингс. Ей просто любопытно, и она ведь не сможет ничего про тебя узнать, пока ты прячешься в чаще леса, ведь так?

Параспрайт только пискнул и высунул язык. Погодите, откуда у насекомого язык? Все это с каждым мигом становится только страннее и страннее.

— Вооооооот так вот, — проворковала Флаттершай, укладывая маленькое шарообразное существо в мою седельную сумку. — Видишь? Не так уж все и плохо, малыш.

Я закрыла седельную сумку и защелкнула ее на замочек. Я вцепилась в нее, протяжно выдохнув. На моем лице появилась глупая улыбка.

— Где бы вы ни были, Кометхуф, надеюсь, вы мной гордитесь…

— А?

Я прочистила горло и встала, поднимая седельную сумку.

— Не обращайте внимания на меня. Я просто радуюсь, что это действительно сработало.

— Как вы дальше хотите изучать это существо в вашей сумке? — спросила Флаттершай. — Вы собираетесь магически его просканировать своим рогом?

— Нет, — сказала я. — Я собираюсь отнести его домой и изучить в безопасности у себя в погребе.

— Вы собираетесь что сделать?! — ахнула, широко разинув рот, Флаттершай. — Но… но это же значит, что вы его понесете в деревню!

— Э… Да. Похоже на то…

— Это же… это же невероятно опасно! — воскликнула Флаттершай. — Невозможно предсказать, сколько урона он может нанести, если его принести туда, где столько еды и прочих съедобных предметов!

— Поверьте мне, Флаттершай, — сказала я. — У меня… достаточно много магических талантов, чтобы не дать истории повториться.

— Но…

— И я, к тому же, не собираюсь причинять малышу вред. Мне просто нужно больше времени и ресурсов, чтобы понять их, и я не могу ничего с ним поделать посреди леса, — я развернулась…

…только для того, чтобы увидеть, как Флаттершай, хлопая крыльями, опускается на землю и преграждает мне путь.

— И… извините, мисс Хартстрингс, — она закусила губу в жалкой попытке изобразить суровость. — Но… но я д-должна настоять на своем.

— А? — я моргнула на нее.

— Я не могу вам позволить покинуть лес с параспрайтом. Только из-за моей дурости рой снес Понивилль. Я чувствую с тех пор ответственность за это, и буду ее чувствовать и за эту ситуацию тоже. Так что… эм… — она стиснула зубы, набрала полную грудь воздуха и в итоге пропищала:

— Положитенемедленносумкупреждечемявасзаставлю!

Она немедленно увяла, отступая от меня, прикрывая глаза.

— Эм… пожалуйста, не ненавидьте меня за то, что я пытаюсь быть уверенной в себе.

Я уставилась на нее. С моих губ сорвался нежный вздох, и я улыбнулась:

— Никто в мире просто не в состоянии вас ненавидеть, Флаттершай. Вы… делаете все правильно.

— Тогда… — она сглотнула. — Тогда вы сделаете так, как я вам сказала?

— Я просто буду изучать его здесь, — сказала я. — Я, быть может, не смогу узнать про него столько, сколько хотела бы, но я смогу удержать малыша на месте достаточно для того, чтобы изучить его как положено.

Я обернулась и указала на пенек:

— Не могли бы вы сходить за моей лирой? Я без нее не смогу играть музыку как положено…

— О… — Флаттершай потянула крылья. Она обернулась на пенек, затем снова на меня.

— Хорошо, — сказала она с улыбкой. Она быстро пошла туда, где лежал музыкальный инструмент.

Я стояла на месте, наблюдая, прищурившись, за ней и за тем, как она проходит десять футов, двадцать, тридцать…

Флаттершай подобрала лиру. Прежде чем она успела развернуться, она застыла на месте. Вид ее от меня скрыл клуб пара из моего рта, а затем я увидела, как она дрожит посреди леса, оглядываясь кругом, нервно заикаясь:

— Что?.. Как?.. Что я здесь делаю?..

Я сделала глубокий вдох, встала прямо и пошла к ней.

— О, привет вам!

— Аааай! — она развернулась и прыгнула от меня, чуть не выронив лиру. — Вы кто?!

— О, простите меня, пожалуйста, — ахнув, сказала я. — Я не хотела вас напугать, мэм. Я просто шла от Зекоры и вдруг поняла, что выронила свою лиру…

Я кинула взгляд на ее копыта и широко улыбнулась:

— О! Надо же! Вы ее нашли!

— Эм… — Флаттершай дрожала теперь чуть меньше, разглядывая золотой инструмент в своих копытах. — П-похоже, действительно нашла…

— Я даже не знаю, как мне вас отблагодарить! Вы так добры! — я бросилась к ней и подхватила инструмент левитацией. — Клянусь, я бы потеряла свой рог, если бы он не был приделан к моей голове.

Я опустила лиру в карман седельной сумки, висящий с другой стороны спины от того, в котором, ударяясь о холщовую ткань, скакал туда-сюда параспрайт.

— Итак, что же такая милая молодая пони, как вы, делает здесь в этот прекрасный день? Решили прогуляться?

— Я… — Флаттершай густо покраснела, разглядывая окружающие ее незнакомые заросли Вечносвободного леса. — Я не понимаю до конца. Я… я обычно не люблю ходить в лес…

— Оооо, очень жаль. А мне вы кажетесь пони, которая хорошо уживается с дикой природой.

— Ну, на самом деле…

— Эй, Зекора может подождать еще немного, — сказала я с улыбкой, стараясь изо всех скрыть свою дрожь. — Как вы смотрите на то, чтобы я вас проводила до края леса? Я, на самом деле, не из города, и хотела бы больше узнать об этом месте, если, конечно, вы не хотите побыть одной…

— Нет! — выдохнула Флаттершай, сжалась и сказала чуть спокойнее: — То есть я хотела сказать, я-я бы с радостью поговорила и погуляла бы с кем-нибудь, если в-вас это устраивает.

Я хихикнула и поманила ее в направлении ее дома.

— Меня это более чем устраивает…

Я опустила стеклянную банку, окутанную сияющим телекинезом, на верхнюю полку в углу моей хижины. Внутри беспокойный параспрайт улыбался миру за границами прозрачного купола и, трепеща крыльями, нарезал клаустрофобичные круги.

Со вздохом я сделала шаг назад. Я поглядела сверху вниз на Ала, который сидел посреди хижины, уставившись на запертое в банке насекомое, и тревожно вздрагивал хвостом.

— Даже не думай сбросить банку, чтобы достать жука, — сказала я. Сняв со спины седельную сумку, я сложила вещи в углу комнаты, продолжая тихо говорить: — Я знаю, для кота он выглядит вкусным, но я бы себя возненавидела, если бы эта маленькая штуковина сожрала тебя изнутри.

Ал издал тихий урчащий звук и потянулся к нижним полкам книжного шкафа, не отрывая янтарных глаз от банки.

Я снова осторожно отпихнула его обратно в центр хижины.

— Конечно, я и так себя уже достаточно ненавижу за это все, — я уселась рядом с ним, любовно гладя его шерсть, пытаясь заставить себя вновь считать, что я хорошая, заботливая пони. — Флаттершай только и делала, что самоотверженно помогала мне в последнее время и самое лучшее, чем я могу ей отплатить — это лгать ей в лицо?

Я снова вздохнула.

— Я знаю, все это ради великой цели, но разве могут эпичные планы оправдать что угодно, неважно, сколь неэтичное?

У Ала не было для меня слов. Он просто сидел рядом. Я ощутила его тепло, когда он потерся о мое бедро и двинулся к койке.

Я осталась сидеть на месте, уставившись на запертого в банке параспрайта.

— Мне нравится себя убеждать, Ал, что едва я излечусь от проклятья, я наконец-то смогу извиниться перед такими пони, как Твайлайт, Эпплджек, Морнинг Дью… — я сглотнула. — А теперь и Флаттершай.

Я поправила рукава толстовки, не переставая дрожать.

— Я только и хочу, что по окончании этой катастрофы найти себе друзей… навсегда. Но захотят ли они быть моими друзьями, зная все те вещи, что я творила за их сраженными амнезией спинами?

С кровати послышалось тихое мяуканье. Ал, устроившись в складках белья, свернулся клубком и зевнул.

Я улыбнулась ему:

— Захочешь ли ты быть моим другом, едва я вырвусь отсюда, едва я перестану быть выпадающей из памяти тенью, которая кормит тебя время от времени? В конце концов, это, должно быть, одиноко для кота: жить в одной хижине с привидением.

Ал не сказал ничего. Его рыжее тело вздымалось и опадало, пока он тихо ускользал в дрему.

Я пробормотала:

— Я была призраком уже так долго, что тепрь я практически боюсь того, что мне нужно сделать, чтобы все изменить. Даже одни только мысли об этом сводят меня с ума, — я еще раз посмотрела на банку. — Охххх… как бы поступил Кометхуф?

Она любит своего возлюбленного. Меня от тебя отделяет симфония. Огонь и сирены. Луна ушла и они бьются за космос. Все неспето и несказано. Истина сокрыта в утробе Вселенского Матриарха. Пуповина уже слишком давно разрезана, чтобы ее можно было распутать. Мир начался с песни и закончен будет похоронным плачем. Симфония разбита. Запустение разделяет музыку, как оно разделяет Небесные Тверди. Мы живем, чтобы начинать ничто. Бороться с аликорном. Восстанавливать красоту и любовь. Я найду тебя, даже если на это уйдет всякое мое дыхание и все начинания. Я подвешу себя в безднах тьмы. Вестник Ночи станет моим якорем, и затем я спою нас обратно в реальность. Я переведу ее песнь ушам смертных. Ты всегда любила чесать мои уши. Ты ждешь меня, и я найду тебя. Она обожала своего возлюбленного, но она спела его прочь. Я не буду подобен ей. Я буду жить под ее тенью, но я не буду подобен ей. Я живу, следовательно я пою. Пение суть существование, что суть обретение радости, что суть плач. Несущая восторг баллада обращается скорбным погребальным звоном, становится несущей восторг балладой вновь. Вселенная колеблется по кругу, вращаясь на орбите хаоса и распускающихся цветов. Она обожает своего возлюбленного, но ее возлюбленному пришлось уйти. Он вернется назад, как вернусь назад я, только я пытаюсь, тогда как он умирает. Знай мою песнь и становись чем-то. Я найду тебя, возлюбленная. Я найду тебя. Я найду тебя. Я найду тебя…

Я часто заморгала. Сев на кровати, я застонала и потерла копытом глаза.

— Невероятно полезно, — под моим боком свернулся пушистый комок жаркого живого тепла. Я глянула на Ала в мерцающем свете разведенного камина. Я указала копытом на древний дневник, лежащий передо мной. — Ты что-нибудь из этого понял?

Ал не сказал ничего. Он покружил на месте, потянулся и затем снова свернулся клубком у меня под боком.

Я посмотрела на параспрайта, по-прежнему кружащего в банке на верхней полке.

— Думаю, что Кометхуф принял идею стать призраком слишком уж буквально. Заставляет задуматься: быть может, то же самое произошло и с ней? Два духа пони — один эфирный, другой смертный — оба оказались пойманы Царством Неспетых, и они не могут из него выбраться, потому что ничего, кроме того, как быть неспетыми, им более не ведомо.

Я сглотнула.

— Это, и еще то, что они оплакивают утраченную любовь, которая никогда к ним не вернется. Может, мне пошло на пользу, что я была одинокой кобылой, когда приехала в Понивилль…

Следом пришел миг тишины, не считая щелканья горящих углей в очаге, и я воспользовалась им, чтобы перевести дыхание.

— Эх, кого я пытаюсь обмануть? — выпалила я. Я обернулась и тепло улыбнулась клубку меха, делящему со мной кровать. — Ты мой возлюбленный?

Я склонилась и потерлась о него носом. Он понюхал меня, защекотав мой нос усами, прежде чем протестующе мяукнуть. Я хихикнула и еще раз ткнулась в него носом, прежде чем перевести взгляд на параспрайта наверху.

— Запустение разделяет музыку, как оно разделяет Небесные Тверди… — сказала я, цитируя Кометхуфа.

И тут же наморщила в задумчивости нос.

— Музыка… — проговорила я. Я посмотрела на параспрайта. Я представила, как его яркое фиолетовое тело скачет под энергичный ритм Болеро. — Параспрайтов притягивает мелодия. Музыка, в первую очередь, прогнала их из Понивилля. Даже сама Пинки Пай сказала, что это оттого, что параспрайты будто бы как живые ноты…

Мои глаза сканировали просторы озаренной огнем из камина хижины, пока я говорила с Алом… или я говорила сама с собой?

— Когда Кометхуф пришел к Селестии, ее жестокая магическая реакция на Ноктюрн оказалась неспета. История была изменена, чтобы все помнили, будто это сарозийская бомба разрушила то крыло дворца. Но она ли перекроила ткань реальности, или это сделала Селестия для того, чтобы защитить правду о Царстве Неспетых? — я сглотнула и уставилась неотрывно на параспрайта. — Все аликорны — часть той же самой песни, что питала собой сущность Вселенского Матриарха. Матриарх была единым аликорном. Она песней воплотила Творение в реальность и затем разбила песнь на четыре части: себя, Селестию, Луну и нее. После этого все, что аликорны сделали для этого мира… было только лишь дальнейшим разбиением песни Матриарха, что питает их.

Осторожно, чтобы не потревожить Ала, я села в кровати прямо.

— Смотрю ли я на параспрайта? — спросила я у теней. — Или смотрю я на песню? И если это так… то чья же это песня?

— Ну, Принцесса Селестия живет тысячи и тысячи лет, — сказала Твайлайт Спаркл, левитируя книгу к деревянному столу, за которым я сидела на следующий день. — Большая часть этих тысячелетий она провела в Кантерлоте. Вполне естественно ожидать, что за это время она написала множество симфоний.

— Мне нужно поискать одно конкретное произведение, — заявила я, сидя перед ней в центре библиотеки на табурете. — Сколько же всего она, предположительно, написала композиций?

— Оххх… Не так уж и много, — пожала плечами Твайлайт Спаркл, оглядывая потолок. — Немного там, немного здесь. Думаю, около… пяти тысяч?

Я дрожаще выдохнула.

— Хорошо, что у меня весь вечер свободен.

— Хихихи. Я заинтригована вашим интересом к музыкальному прошлому Ее Величества, мисс Хартстрингс. Могу я узнать, каков повод? Эксперимент? Широкий исследовательский проект?

— Давайте просто сойдемся на «нездоровое любопытство» и так это и оставим…

Твайлайт скользнула к столу рядом со мной, сияюще улыбаясь.

— Может, я даже смогу вам помочь! — подмигнула она. — Когда до этого доходит дело — для меня любой исследовательский марафон не проблема.

— Хех. Будто я не знаю…

— А?

— Кхм, — я поглядела на нее. — В самом деле, я же не могу в действительности попросить вас потратить все свое время на помощь мне с этим чудовищным поиском.

— Ну, дайте мне параметры для поиска и, быть может, я смогу упростить его до умеренного эпичного!

Я выдохнула через нос и пробормотала:

— Жуки…

Твайлайт вскинула бровь.

— Жуки?

— Милые, прыгучие, голодные, до тупизны очаровательные жуки, — сказала я. — С яркими глазами, стрекозиными крыльями и…

— Ух ты, — отметила Твайлайт и подмигнула, вскинув бровь. — Мы описываем симфонию или колыбельную?

— Хех, — ухмыльнулась я. — Будто бы Ее Величество когда-нибудь писала колыбельные.

— На самом деле писала.

Я неловко посмотрела на нее:

— А?

— В этой книге им посвящен целый раздел! — она перелистнула несколько страниц фолианта, лежащего перед нами. — Столетия назад, практически каждая домашняя песенка, которую пели жеребятам, была создана самой Принцессой. Даже по сей день, многие колыбельные — просто вариации тех, старых. Только не говорите мне, что ни разу не слышали «Тише-тише, не шуми»[60]

— Это… было давно…

— Шшшш… — Твайлайт оглянула библиотеку кругом, затем наклонилась ко мне с ухмылкой. — Только не говорите моему ассистенту, Спайку, что я ему пела эту песню несколько раз…

— Эй! Прекрати! — раздался голос с дальнего конца библиотеки. — Хватит меня унижать!

— Хихи… Да ладно тебе, Спайк! Мисс Хартстрингс же не собирается говорить об этом никому из тех, кого мы знаем!

— Привет! Меня прет твоя крутая толстовка…

— Ага, спасибо, — я снова повернулась к Твайлайт. — Итак, в какой-нибудь из этих колыбельных упоминаются милые прыгучие насекомые?

— Ну, давайте, что-ль, проверим?

Два часа спустя мы вдвоем по-прежнему рылись по разделу колыбельных в книге с композициями Селестии. Твайлайт Спаркл действительно продемонстрировала мне, какой она может быть «марафонной бегуньей», внимательно прочитывая одну страницу нотных записей за другой. Что же до меня, то мне было все сложнее и сложнее держать глаза открытыми. Я зевнула несколько раз, совершенно бесстыдно. Единственное, что меня держало в сознании, — это болезненный страх, что засыпание может обрезать связь, которую я поддерживала между собой и потенциальной жертвой амнезии.

И как только тени в комнате стали соблазнять мои жалким образом поддающиеся усталые глаза, убеждая закрыть веки, я почувствовала, как мое плечо трогает копыто.

— Эй. Мисс Хартстрингс. Мне кажется, я кое-что нашла.

— Нашла…кое-что?.. — переспросила я, часто моргая.

— Вот здесь, — сказала она, указывая лавандового цвета копытом на чрезвычайно короткую мелодию, нацарапанную на пыльной странице ближе к началу книги. — Это одна из старейших песен, которую когда-либо относили к сочинениям Принцессы Селести.

— Давайте посмотрим… — я скользнула ближе и осмотрела верх страницы. «Парад прелестных спрайтов». М-да, ну разве не мило.

— Хотите прочитать ее?

— Почему бы и нет…

Парад прелестных спрайтов

Посвящается Стар Блисс

Спи, моя маленькая радость, усни. От заката до рассветных туманов, Пусть снится тебе, как ты будешь играть, А парад прелестных спрайтов будет летать, Мерцая, как лесные огни, И без остатка съест все беды твои.

Отдыхай, моя маленькая радость, и спи. Умиротворенней нет ничего. Крылатые друзья будут танцевать до утра. Съедят и тень, и призрака, и всякий страх без следа, И все, что тебе неприятней всего, Чтоб от тревог избавить твои утра и дни.

Я люблю тебя, моя маленькая радость, учти. И надеюсь, не упустишь ты вид никогда, Как милых спрайтов веселый парад будет идти. И однажды расскажешь жеребятам своим, Об этих волшебных духах лесных, Что очищают наш мир, пока мы в кроватях лежим.

— Что думаете? — спросила Твайлайт Спаркл. — Это как раз то, чего вы искали?

— Ну… — я сделала глубокий вдох. — Она, определенно, очень… повторяющаяся.

Она снова хихикнула.

— Это, все-таки, не совсем Мэрцарт, мисс Хартстрингс. Хотя я должна сказать, что стиль — это не вина Селестии. Дело все в целевой аудитории.

— Думаю, да, — сказала я. Я вновь прищурилась на посвящение. — Кто это — Стар Блисс?

— О… — улыбка Твайлайт стала спокойной, печальной. — Он был одним из первых учеников Принцессы Селестии. Тысячи лет назад, задолго еще до Возвышения Дискорда, не говоря уж о Пришествии Теней, Принцесса Селестия не только обучала своих учеников магии, но и усыновляла их. Даже Старсвирл Бородатый был для нее как сын. И, ну, как и большинство матерей, Принцесса Селестия заботилась о своих жеребятах с любовью и преданностью. Она написала колыбельную для каждого отдельного приемного жеребенка.

— Вот почему их так много.

— Да.

— Интересно, сколько же еще погребальных плачей…

На это Твайлайт Спаркл не сказала ничего.

Я прочистила горло.

— Итак, позвольте мне поинтересоваться, мисс Спаркл, — я указала на колыбельную. — Конкретно эта песня не напоминает вам чего-нибудь?

— Ну… — она поглядела на композицию. — Если так подумать… — она моргнула. — Ха. Нет, быть не может…

— Я вас внимательно слушаю.

Она помотала головой.

— Слишком уж натянуто. К тому же… — она подавила смешок. — Впервые они появились около года назад, и они определенно не «съели без остатка все беды», они сожрали полгорода. Хех. Вы здесь были в тот момент, мисс Хартстрингс?

Я содрогнулась.

— Физически да, но, по-видимому, не разумом.

— А?

— Скажите мне… — я повернулась и вежливо ей улыбнулась. — Надеюсь, вам не будет слишком трудно выписать мне эту книгу на… скажем… неделю?

Книга с песнями Селестии лежала на койке рядом с дневником Кометхуфа. Я стояла в нескольких футах от кровати. Садящееся солнце плавилось в окнах, заливая хижину алой дымкой. Ал ходил кругами, наэлектризованный напряжением и беспокойством, витающим в воздухе комнаты. Он мяукнул мне несколько раз, но я ни разу ему не ответила.

Я уселась на задние ноги, приложив копыто ко рту, пока разглядывала книги, глубоко погруженная в размышления. Время от времени я переводила резко взгляд с закладки, заложенной на колыбельной Селестии, на уставшего параспрайта, сидящего на полке высоко надо мной. Эти метания продолжались уже долгое время: пауза тишины, прерываемая лишь редким мяуканьем одинокого Ала.

Наконец я произнесла:

— Реквием — это буфер… средство напоминания пони о том, что реально, против того, что неспето, — сказала я. — Он помог Кометхуфу вспомнить исполнение Ноктюрна. Он помог мне вспомнить параспрайтов.

Я тяжело сглотнула и неотрывно уставилась на пойманное насекомое.

— У меня нет Вестника Ночи, но у меня все равно есть кусочек песни Матриарха. Оно просто пока не знает, что оно на самом деле такое. Но если я напомню и ему тоже…

Ал потерся о меня. Его не кормили. Его лоток не чистили. Ничего другого он даже теоретически желать не хотел, но он все равно терся об меня, урча и мяукая.

Я опустила на него взгляд. Я провела копытом по его голове, почесала за ушами. Горькая усмешка сорвалась с моих губ:

— Хех. Она всегда любила играть с его ушами… — я вздохнула. — Думаю, его безумие началось с того, что он отказался оставить позади нечто любимое, нечто, что более не в состоянии любить его в ответ…

В глубине моей глотки образовалась яма. Внезапно я не могла больше смотреть на Ала без слез. Я повернула голову к потолку, содрогнулась и заговорила тихим голосом:

— Я не могу так оставаться. Мне надо двигаться дальше. Мне надо…

Я покинула хижину. При мне была сумка, набитая вещами. Я чувствовала вес лиры и чувствовала бряцание банки в боковом кармане, в которой игриво прыгал по кругу параспрайт.

Прежде чем уйти, я помедлила на краю крыльца в свете подступающих сумерек. Мои копыта потоптались на месте. С мрачным вздохом я развернулась, оставив дверь хижины приоткрытой. Я помнила, как проснулась посреди ночи после первого исполнения Плача. Мне было холодно, мокро, я дрожала и тонула в ужасе. И все же, поглядев в свой дневник, я поняла, что все, что я помнила о той пугающей ночи, было далеко не всем, о чем помнить было надо. Ее неспетый голос оттенил мое понимание реальности, и когда я отправилась в царство меж Небесных Твердей, я наконец-то поняла, какую кошмарную истину она желала сокрыть от смертных, подобных мне.

Я не могла сопротивляться мысли: не могла ли песня Селестии сокрыть собой некую истину столь же кошмарную? Может ли она свести меня с ума, как Ноктюрн свел Кометхуфа? Поможет ли она мне когда-нибудь найти путь домой, при том, что Кометхуф так и не достиг подобной свободы?

Я бросила взгляд назад на хижину. Я подумала в последний раз о чудесной рыжей шерстке Ала, о его тепле и присутствии, что сопровождали меня во сне подобно милой колыбельной.

Не было никакого смысла ждать. Я проследовала по ступеням погреба, освещая себе путь переносным фонарем, пока не оказалась вновь в тесной земляной комнатке, где я тут же выдвинула перед собой табурет и металлическую стойку. Я положила на нее лиру, затем подложила под инструмент новые нотные листы. К этому моменту я уже заучила наизусть каждую элегию, известную мне из Ноктюрна. Но исполнять я собиралась несколько иную вещь. «Парад красивых спрайтов» Принцессы Селестии покоился передо мной в танцующей светотени фонаря. Пришло время испытать мою теорию и применить ее к живым сосудам абсурдности.

В первую очередь, я схватила банку. Я поглядела внимательно на параспрайта внутри, и он поглядел на меня в ответ, улыбаясь и трепеща крылышками в бесконечной радости. Он, в своем роде, был как ребенок, навечно запертый в застывшем моменте восхищения и довольства. Меньшего от живой колыбельной я и не ожидала.

Следом я совершила немыслимое. Я отвинтила крышку банки и выпустила параспрайта на свободу. Маленькое насекомое выпорхнуло в комнату, счастливо чирикая и принялось накручивать беззаботные петли вокруг моего фонаря. Потом оно в итоге успокоилось и просто зависло игриво передо мной.

Я не сводила глаза с неестественного существа ни на секунду. Сунув копыто в седельную сумку, я вытянула первое яблоко из запаса, купленного на городском рынке Понивилля. Взмахом копыта я выкатила сияющий фрукт так, чтоб он остановился прямо по центру погреба. Я застыла, ожидая того, что произойдет следом.

Слишком долго ждать не пришлось. Параспрайт, сделав несколько кругов по комнате, жадно опустился по спирали на красное яблоко. Едва он коснулся подачки, его челюсти открылись до смешного широко, и он заглотил фрукт с омерзительно громким жужжащим звуком. Не осталось ни сердцевины, ни даже стебелька. Чуть тяжелее, чем прежде, параспрайт взлетел в середину комнаты, счастливо трепеща стрекозиными крылышками.

Я только лишь прищурилась на существо, молча ожидая.

Внезапно оно рванулось в воздухе в сторону. Его глаза сощурились, будто бы в сосредоточении. Шарообразное тело фиолетового существа заколебалось и, внезапно, оно начало кашлять и задыхаться. Из его рта вылетел коричневый шар отрыжки. В отличие от обычных подобных излияний, эта слипшаяся кашица осталась левитировать в воздухе. Не прошло и секунды, как коричневая оболочка разбилась под напором двух вырвавшихся на свободу крылышек. И вот, внезапно, передо мной возник второй параспрайт: ярко-зеленое существо, что зависло со счастливым выражением лица рядом с собратом.

Я вновь потянулась медленно к седельной сумке. Я выкатила еще два яблока. Замерев в тишине, я наблюдала за тем, как два насекомых опускаются к фруктам. Они проглотили пищу целиком, поднялись в воздух и вновь начали метаться. Погреб наполнился эхом от плевков и конвульсий, когда они выблевали еще два свежих комка. Внезапно дуэт обратился в квартет, и экзоскелет каждого нового параспрайта был окрашен более свежим и ярким цветом радуги.

У меня еще остались яблоки; я быстро выкатила их вперед. Они просуществовали считанные секунды, прежде чем растущий рой пожрал их и удвоился, утроился. Вскоре кормить их более не было никакой нужды: параспрайты размножались самостоятельно, подпитываемые энергией огромных объемов пищи, что заглотили их предки. И когда погреб стал гигантским загоном для этого порхающего стада, я пододвинулась к лире и начала наигрывать телекинезом вступительные такты «Реквиема по Сумраку».

Напев превратился в жуткую фоновую музыку для декораций из растущего облака насекомых. Их трепещущие крылышки стали невольной перкуссией, сливаясь в приглушенный шорох по мере того, как неестественный ветерок вздымал все вокруг меня в воздух. Они кружили вокруг меня, время от времени чирикая, улыбаясь мрачным стенам погреба так, будто кругом был красивый летний день. По мере того, как Реквием переходил от одного движения[61] к другому, их циклонический полет обретал качающийся, танцующий, вслед за вливаемыми мной в эту подземную музыкальную кабинку аккордами, ритм. Их глаза сияли ярче, будто наэлектризованные звучанием забытой элегии.

Я поняла, что захватила все внимание своих слушателей. Пришло время поведать им нечто, что они позабыли, нечто, что хранило в себе тайну их неестественной сущности. Пока вибрировали струны моей лиры, изливая магические звуки Реквиема, я перечитала нотный лист передо мной и затем нырнула в «Парад красивых спрайтов» Селестии. Темп был медленен, ритм пьяняще прост, и я чувствовала, как усыпляющий зов древней песни тянет за края моей души.

В тот момент, когда параспрайты прекратили нарезать вокруг меня круги, я поняла, что музыка достигает своей цели. Насекомые зависли на месте, с глазами шире, чем я когда-либо видела. Их крылья, казалось, бились в ленивом темпе, слаженно и загипнотизировано. Я осознала, что все мои исследования привели меня к чему-то, и момент этого осознания был практически пугающ.

Мне не было нужды петь саму песню. Мелодии самой по себе было достаточно, чтобы захватить их внимание. Ее аккорды вздымались в воздухе, сливаясь с магическим эффектом «Реквиема по Сумраку». Она воздействовала на параспрайтов, сливая их в единое облако узнавания. Пока я играла колыбельную, я нервно наблюдала за тем, как их висящая в воздухе масса растягивается, образуя настоящую сеть вокруг меня — каждый параспрайт висел на равном расстоянии от каждого своего собрата.

Песня получила ответ.

— Вы не настоящие, — проговорила я под сводами звука. — Вы только думаете, что вы настоящие.

Выстроившиеся в ряды насекомые сузили глаза. Какой бы мельчайшей искоркой души ни обладал каждый из них, души эти угасали. Их крылья замедлялись, но магический ветер, тем не менее, набирал силу, раздувая мою гриву, мешая читать ноты, что я пыталась играть.

— Ваше существование — безумие, — сказала я. — Загляните в свои воспоминания и убедитесь, сколь смешна ваша жизнь. Вы были сотворены, чтобы быть абсурдом, чтобы скрыть крайне реальную истину.

Дыхание покинуло меня, ибо я заметила яркое сияние, исходящее от каждого из параспрайтов. Комната начала гудеть пугающим тоном, подобным реву волн, обрушивающихся пока еще вдалеке, но приближающихся ко мне. Вскоре яркий магентовый свет засиял из глаз каждого из параспрайтов. Даже этот феномен образовал собой закономерность, кружа вокруг меня, часто-часто моргая светом. С каждым последующим накатом магентового горизонта я наблюдала за тем, как сетка из висящих параспрайтов тает прямо у меня на глазах. Их панцири становились прозрачными, и сквозь их красочные оболочки я видела моря пересекающихся нот, слов, забытых голосов — и все они были оторочены ярким фиолетовым сиянием.

Я потела. Глаза мои слезились, когда я пыталась изо всех сил перекричать растущий шум.

— Пойте ее песнь! — кричала я. — Пойте ее песнь и становитесь ничем!

Они ответили. Они взорвались. Я завопила и упала с табурета, сжавшись, когда разлетающаяся брызгами волна нот прокатилась надо мной, ведя за собой шум, самый громкий из всех шумов, шум, столь же великий и священный, как само Творение. Прежде чем из моих ушей успела пойти кровь, вопль упал до тихого шипения. Я открыла глаза и увидела, что все параспрайты пропали и вещество их тел покрыло собой стены и потолок надо мной. Только то были не стены, но прозрачные листы неземного стекла, за пределами которого я видела кружащийся купол звезд, дополненный светящимися туманностями, галактиками и закручивающимися спиралями облаками космического газа.

Я встала, и при этом я повисла в пустоте. Я плыла в космосе, окруженная вакуумом, дрожащая от абсолютного нуля. Я не должна была быть жива. Была ли я вообще когда-нибудь жива?

Я пыталась заговорить, но не раздавалось ни звука. Здесь не было звука, потому что звук еще не изобрели. Покосившись через плечо, я узнала причину. Великолепная фигура копытного существа, столь же захватывающего дух и прекрасного, как сами созвездия, неслась галопом по звездным равнинам Вселенной. Она наткнулась на тлетворные испарения Хаоса, расправила крылья и открыла рот. Вселенский Матриарх дала рождение песне, и песнь стала всем.

Вспышка света озарила стеклянные стены погреба. Я закрыла глаза копытами и развернулась спиной к взрыву. Я плыла сквозь Небесные Тверди, скользя над морями, океанами и молниями. Эквестрия проросла из плодородного чрева Творения и я росла и умирала вместе с ней.

Я была везде и я была всем. Я была Принцессой Селестией и Луной. Я была солнцем и луной. Я была третьим аликорном, пропадающим на границе ночи. Я была бессмертием и смертностью одновременно. Я была Селестией, поющей жеребенку, и я была Стар Блиссом, слушающим ее. Я была песней, и песнь несла меня по притокам Творения, окаймляющим каждую спиральную ветвь, по мере того, как рефрен Матриарха разбивался на ломкие, прекрасные кусочки. Дискорд пришел разорять этот мир и пропал. Кантерлот был выстроен за секунду, только лишь для того, чтобы сгореть в два раза быстрее, когда Найтмэр Мун кричала на землю. Век Теней заволок мои глаза и вдруг яркая вспышка чуть не ослепила меня, когда Элементы Гармонии оказались обнаружены вновь. Где-то на великой равнине Эквестрии в идеальном покое стояла маленькая деревушка. Погреб метнулся к ней, как метеорит, и я была его злополучным пленником, царапающим стены в отчаянии.

И затем я услышала голос: мой голос. Только мой рот был закрыт. Я резко вдохнула воздух и распахнула глаза. Я находилась в вестибюле отеля. Отовсюду свешивались флаги в честь визита Принцессы Селестии. Повсюду беспокойные пони вытягивали шеи, чтобы что-то увидеть. Я слышала волнение. Я поглядела за спины нескольких закованных в броню пегасов и увидела буйнопомешанную пони в темно-серой толстовке, мечущуюся в передних копытах нескольких стражей.

— Нет, прошу вас! — кричала Лира. — Вы должны меня выслушать! Я молю вас! Если вы меня прогоните, я, возможно, не получу больше другого шанса!

— Вы дальше не пойдете, мэм! — пробурчал стражник.

— Именно так! Никому нельзя вламываться к Принцессе без приглашения! — добавил другой.

— Нет! Пожалуйста! — рыдала Лира, лягаясь и сопротивляясь. — Она должна это услышать! Только она сможет вылечить мое проклятье!

Они были уже на полпути к выходу, таща ее в своем закованном в броню захвате, когда величественный голос пронесся по комнате:

— Погодите, — в воздух было поднято копыто, обутое в золотой башмачок. Принцесса Селестия подошла ко мне от банкетного стола и встала перед пораженными гостями. — Не уводите ее. Дайте ей сказать.

— Но, Ваше Величество…

— Я забочусь о каждом из своих подданных, — сказала Аликорн Солнца. — Если в моей власти освободить ее от горя, то, значит, в том мой божественный долг.

Стражи обменялись взглядами. Они подчинились без задержки. Лира рухнула вперед, едва оказалась свободна от их захвата. Она подползла, подобно младенцу, к Селестии, рыдая от счастья.

— О будьте благословлены. Будьте благословлены, Ваше Высочество. Вы даже не представляете, через что мне пришлось пройти…

— Шшш… — Селестия потянулась вперед. Я наблюдала за тем, как ее крылья обернули собой миниатюрного единорога в жесте материнской любви и заботы. Голос Принцессы звучал подобно одной из ее колыбельных. — Успокойся. Все хорошо. Отдышись, моя маленькая пони и расскажи мне, что тебя беспокоит.

Лира шмыгнула носом и подняла на нее взгляд. Слезы текли по ее лицу ручьем, пока она давила из себя:

— Мне недостаточно вам сказать. Я должна вам показать. Я должна дать вам услышать музыку, иначе может быть слишком поздно. Даже вы можете забыть обо мне, прежде чем этот разговор будет закончен…

— Но… Но я не понимаю, — сказала Селестия. — Как же я могу забыть?..

— Пожалуйста, Ваше Величество, я молю вас, — Лира встала и подняла левитацией инструмент перед собой. — Просто слушайте. Это три коротких элегии, но, надеюсь, их будет достаточно, чтобы помочь вам вспомнить и, быть может, вы сможете мне помочь.

Многие гости в отеле переглядывались между собой, шепча беспокойно о сумасшедшем единороге, что прокрался в их ряды. Стражи предусмотрительно стояли кругом, готовые наброситься на незнакомку в тот же миг, как возникнет угроза.

Наконец Селестия только лишь склонила голову и сказала:

— Что ж, хорошо. Если ты настаиваешь. Играй свою музыку, девочка, если считаешь, что тебе это поможет.

— О, благодарю вас. Обещаю, вам все станет понятно в конце! — Лира встала прямо и начала перебирать струны.

Я наклонилась вперед, затаив дыхание, разглядывая сцену по ту сторону стеклянных стен погреба. Но вместо музыки я слышала лязг цепей.

— А?

И как раз тогда ржавая металлическая плеть накинулась на меня сзади и обернулась вокруг моего тела.

— Что?!

Меня дернуло назад но при этом я продолжала стоять как ни в чем ни бывало, неподвижно на месте. Я глядела в ужасе, как сцена передо мной дернулась, застыла и затем понеслась в обратном направлении. Селестия вновь обняла Лиру, затем Лира поползла задом наперед и потом стражи вновь схватили ее, как до того.

— Нет…

Лира прорывалась задом наперед через вестибюль, а затем вся сцена в отеле уменьшилась и улетела вдаль.

— Нет! — я скрипнула зубами, борясь с цепями, как тень моего прошлого боролась со стражами. — Нет… Чтоб тебя! Я была так близко! Я собиралась исполнить мелодию! Я собиралась…

Я рычала, дергала и тянула цепи.

— Что, во имя небес, происходит со мной?!

Картинки за стенами погреба слились в единую муть, вспыхивая яркими цветами и чернотой в стремительном потоке бессчетных кадров дней и ночей. Наконец все затормозило и остановилось в мутной темноте: я висела в цепях над Лирой посреди Понивилля. Стояла ночь. Кобыла на Луне пропала со светила и материализовалась перед Лирой, ухмыляющаяся и закованная в полуночную броню.

— Найтмэр Мун… — простонала сквозь слезы я вместо упавшего дрожащего единорога. — …проклятье начинается…

Глаза Найтмэр Мун блеснули под шлемом. С ее выдохом, цепи дернулись вновь. Меня бросило к противоположной стене погреба, когда время понеслось в обратном направлении, неся меня вперед. Я завопила, когда мимо пронесся отель вместе с Селестией и ужасающе яркой вспышкой взрыва.

— Нет! Отнеси меня назад! Отнеси меня назад! Куда ты меня?!..

Виды Понивилля за прошедший год пронеслись как кометы, замедляясь от одного заката к другому, пока я не увидела одинокую Лиру, заходящую в знакомый погреб и кладущую нотную запись на пюпитр под своим музыкальным инструментом. Я немедленно опознала название элегии.

— «Плач Ночи», — прошептала я, дрожа в цепях. И тогда я осознала, где, или, если говорить точнее, когда я оказалась. — О, моя богиня…

Лира закончила композицию. Она упала спиной вперед в воду. Молнии и гром плескались вокруг нее, и вскоре я тоже промокла. Мир, что был холоднее холода, проморозил меня до кости, когда Лиру и меня, нас обеих, прошлую и настоящую, бросило на ржавые железные платформы, кружащие в неспетой пустоте. Я перекатилась, сжимаясь под хваткой цепей, обернутых вокруг меня. Я более не чувствовала стеклянный пол погреба. Металл был реален, и он леденил собой мое тело. Когда я открыла глаза, Лиры из прошлого больше не было, ибо я заняла ее место. Меня окружали стонущие скованные пони. Они все кланялись как один, когда над нами нависла великая тень.

Я подняла взгляд на разбитый мир меж Небесных Твердей и я увидела ее. Или, скорее, я увидела место, где она жила, где она восседала, служа правителем над неживущими. Гигантская металлическая сфера, усеянная древними рунами, висела высоко над платформами. Множество слоев ее ячеистых металлических стен вращались относительно друг друга, и вся эта конструкция извергала молнии, что питали древние машины, кормящие привязанных к ним воющих душ. Внезапно, неспетый мир перестал быть холодным, ибо растущий жар вился языками пламени вокруг меня: гнев, способный сжечь в пепел крепчайшие барьеры времен.

— Ты! — прошипела я. Я встала, борясь с цепями, что меня окружали, что окружали прошлую меня, окружали будущую меня. — Будь ты проклята! Я была уже совсем близко! Я уже почти что узнала истину, но ты просто не можешь с этим смириться, да?!

Я рычала, морщась от обвивающих мое тело цепей, в четыре ряда наматывающихся мне на шею.

— Кххх… — выплюнула я, гневно уставившись на ее сферу, и заорала поверх грома: — Что же вообще настолько драгоценно для тебя, что требует высосать всю красоту из жизни для своей защиты?! Что же такое Вселенский Матриарх тебе сделала?! Стоило ли это того, чтобы отобрать у стольких пони свободу, включая твоего возлюбленного?! Ты его когда-нибудь любила по-настоящему?! Отвечай мне!

Сферы внутри сфер висели вдалеке надо мной. Гул резонансом прокатился среди здешнего хаоса, и закованные пони вокруг меня ответили скорбным хором стонов.

— Никаких больше песен! — крикнула я. — Говори со мной! Говори со мной прямо сейчас…

Из сферы вырвался разряд молнии. Я услышала, как вопит прошлая я, и мой собственный голос застрял у меня в глотке. Нервно дрожащими глазами я глядела, как молния ударяет вновь и вновь, разветвляясь в направлении меня в смертельно опасном танце. Ледяной воздух пах дымом и смертью. Рыдания неспетых пони становились все громче, оплакивая нового члена своего табуна. Я едва могла дышать из-за цепей, удерживающих меня на пути приближающегося кошмара. Она собиралась добавить меня в свое стадо, и тогда я навечно останусь призраком, что изображал меня уже больше года. Я думала о Твайлайт. Я думала о родителях. Я думала об Але…

И в этот момент один из скованных пони вскочил на ноги. К моему шоку, он бросился галопом прямиком ко мне, сотворив на ходу яркую вспышку света. У меня не было возможности увидеть его лицо, ибо я была слишком поражена ощущением того, как цепи опадают с моего тела. Прошлая Лира сгорбилась на полу подо мной, и пони мгновенно схватил ее за копыто. Я последовала за ней подобно хвосту кометы, и мы втроем сбежали с пути приближающихся молний. Вместе мы плыли меж вопящих пони, убегая от вращающихся сфер и ее безудержного гнева. Я заикалась невнятно. Когда мои слова, наконец, сформировались, они соединились со словами прошлой меня:

— Кто… кто ты такой?! — пропищала Лира, а я ахнула. — Что это за место?! Пожалуйста, мне так страшно…

Пони не сказал ничего. На нем не было цепей, приковывающих его к платформе: вместо них он носил широкий плащ, пропитанный слезами Небесных Твердей. Пони был неспетым, и при этом — нет. Когда он достиг края платформы и сжал Лиру в передних копытах, я бросила взгляд под его развевающийся плащ и увидела стройный ряд ониксовых струн, присоединенных к безошибочно узнаваемому инструменту из черного металла.

— Вестник Ночи? — сказала я, ибо прошлая я не могла. — Благая Селестия, неужели ты?..

Он бросил Лиру в безумие. И сделав это, он открыл рот и запел песню. Лира провалилась в нее, и я за ней следом. Мороз, молнии и безумие Царства Неспетых таяло позади. Она упала в лесу, под светом звезд. Когда она приземлилась, меня, освобожденную от цепей, от прошлой меня, от всего, что кричит, забросило вперед. Стены вокруг меня то появлялись, то исчезали, пока я ползла сквозь безумие времени, отчаянно пытаясь убраться как можно дальше от всего этого, чувствуя, как мой мозг вытекает через рог, пока, в стонах и плаче, я повторяла одно и то же имя раз за разом:

— Алебастр… Алебастр, почему ты мне не сказал?..

Стекло разбилось. Стены из земли и грязи взрывом пронеслись мимо меня. Я прорывалась всеми копытами сквозь что-то наверх. Я не слышала ничего, кроме плача и сверчков, по мере того, как созвездия над головой обретали резкость.

— Алебастр… Алебастр, прошу тебя…

Я почувствовала, как мое лицо лижет теплый язык.

С резким вздохом я открыла глаза.

Янтарные глаза Ала глядели на меня вплотную. Кот склонился ближе и потерся о мое лицо, прежде чем лизнуть его вновь. Я лежала у входа в мой погреб на краю леса. Стояла ночь. Моя хижина возвышалась в нескольких футах от меня, и дверь ее была по-прежнему так же приоткрыта, как я ее и оставила.

Я потела и тяжело дышала; с меня стекали паводковые воды Небесных Твердей. Действительно ли она утащила меня назад? Или это был Кометхуф? Я повернулась и посмотрела на ступени, ведущие в погреб. Внутри я могла разглядеть тихое покачивание светотени фонаря. Все параспрайты пропали. В конце концов, их ведь здесь никогда и не было.

— Алебастр, это ты спас меня? — я сглотнула и содрогнулась. — Дважды?

Я услышала мяуканье. Я посмотрела на кота, шмыгнула носом и подняла его в объятьях.

— Три — волшебное число… — сказала я дрожащим голосом.

Ал снова мяукнул и заурчал тихо в моих объятиях.

Я подавилась рыданиями и прижала его к лицу. Его яркая рыжая шерстка промокла от моих слез.

— Мне плевать, что ты меня только з-забудешь. Мне п-плевать, что я для тебя — просто волшебным образом возникающая еда. Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, — я шмыгнула носом и любяще почесала его за ушами. — Я люблю тебя очень сильно, и хочу, чтобы ты это знал. Прямо здесь. Прямо сейчас…

Если Алу это и не нравилось, он этого не показал. Он был идеально тепл, счастлив и спокоен в копытах этого рыдающего единорога. Ничего другого я и не могла пожелать в этот момент. И едва ли это можно назвать проклятьем.

Я не могла заснуть. Я никогда не могу заснуть после исполнения этих крайне опасных композиций.

Я сидела посередине койки бок о бок с Алом. Гладя его, я тихо глядела в окно на рассвет, разгорающийся над горизонтом, на его мягкие, теплые тона. Дыхание мое плыло по телу тихо и размеренно. Глаза мои поднимались, следя за парящими клочками тумана по ту сторону окна.

— Он, должно быть, знал, что не сможет найти выход самостоятельно, — пробормотала я себе под нос. — Даже посреди своего растущего безумия, Алебастр, должно быть, наконец-то понял свое положение. С учетом того, что Селестия и Луна обе оказались недостижимы, даже его знания Ноктюрна не хватало на то, чтобы разбить проклятье. Он навечно остался всего в двух элегиях от ключа к своему освобождению, и единственной альтернативой ему осталась лишь смерть…

Я сглотнула.

— Или обращение в неспетого.

Ал пошевелился под моим боком, перевернулся на спину и подставил мне живот, чтобы я его почесала.

Я улыбнулась и так и поступила.

— И потому, — продолжила я. — Он выбрал то, что только сумасшедший пони способен выбрать. Кометхуф не умер, но и не стал неспетым. Он тайком проник в ее царство. Каким-то образом он пришел туда, и остался там, и оставался сокрытым среди ее позабытых подданных в течение тысячи лет. Но ради чего?

Я посмотрела долгим взглядом на дневник, лежащий на столе. Рядом с ним валялась лира и бессчетное множество нотных листов, исписанных элегиями Ноктюрна.

— Ну конечно же… — проговорила я. — …Принцесса Луна должна была вернуться. В полнолуние, в ночь после самого долгого дня тысячного года звезды помогут бежать с ей луны. Она вернется на землю и принесет с собой сущность неспетых, что дала изначально рождение Найтмэр Мун.

Сделав еще один вдох холодного воздуха, я произнесла:

— И тогда это даст рождение проклятой пони, такой, как я. Раз Кометхуф не мог разгадать все элегии, вполне возможно, что это смогут другие проклятые пони.

Свет снаружи разгорелся ярче. И все равно, мир не казался мне даже самую чуточку теплее, пока я наблюдала за тем, как нарастает сияние за окном.

— Если бы только он был в ясном уме во время Пришествия Теней… — сказала я тихо. — Если бы только Алебастр не был так одержим Пенумброй, несмотря на ее смерть, то, быть может, у него нашлось бы крепости духа, чтобы самостоятельно разгадать последние две элегии и спастись. Тогда бы ему не пришлось бы полагаться на пони вроде меня, чтобы столько веков спустя довести до конца разгадку той же головоломки. Но все же, если бы не он…

Я прекратила чесать Ала. Я опустила взгляд на пушистого кота. Я чувствовала, как сердце мое гулко бьется в груди.

— Если я не сделаю все, что ожидается от меня, с тщательнейшим вниманием и самоотдачей… — пробормотала я. — …если я не вложу всю свою силу в освобождение от этого проклятья, что же случится со мной? Окажусь ли я такой же потерянной, как и он? У нее был ее возлюбленный. У Алебастра была Пенумбра. А кто же есть у меня?

Я сглотнула.

— Кто бы мог быть у меня?

Ал мурлыкал, выводя тихие трели, осознав, что его больше не гладят.

Я чувствовала, как в глубине моей глотки образуется яма.

— Это мое путешествие будет становиться только лишь все более и более смертельно опасным, — мой голос сорвался слегка. — Какая же это жизнь для кого угодно, не говоря уж о п-призраке?

Я постучала в деревянную дверь коттеджа.

С другой стороны голос Флаттершай пропищал мне в ответ:

— Д-да? Кто это?

— Вы — Флаттершай? Местный смотритель за животными?

— Эм… да. Кажется, именно так меня решили называть местные жители…

— Я хотела поинтересоваться: не желаете ли вы взглянуть на кое-что, что я обнаружила…

Последовала краткая пауза. Наконец, пегаска принялась копаться в замке. Дверь отворилась, и она выглянула из-за нее.

Я стояла перед ней. В моей седельной сумке шевелилось кое-что, толкаясь из стороны в сторону. Прямо перед носом Флаттершай из-под клапана сумки вылезла очаровательная кошачья мордочка и мяукнула ей в дымке солнечного полдня.

— Он просто невероятно очарователен, — сказала Флаттершай, опускаясь на колени перед нерешительно блуждающим посреди ее прихожей котом. — И сколько вы уже, говорите, заботитесь о нем?

— Большую часть прошлой недели, — сказала я, стоя отстранившись от нее, у стены. — Но до этого я подкармливала его два или три месяца. Я увидела, как он блуждает по подлеску на краю города и… и мое сердце п-просто растаяло при его виде, ну, понимаете?

— И я вижу причину, — улыбнулась Флаттершай и наклонилась, чтобы коснуться носом кота. Ал ответил ей тем же, точно так же, как он столь часто делал с мятношкурым привидением, осознавая это или нет. — Он поразительно ласковый! Я точно могу сказать, что он был раньше домашним котом. Большинство бездомных не настолько спокойны рядом с пони. Но, конечно… — она тихо хихикнула. — Возможно, нам стоит благодарить за это именно вас.

Я пожала плечами.

— Я старалась как могла. Одна очень любезная пони дала мне крайне важный совет. Я разобралась, как снова приучить его к лотку. Я узнала, чем его лучше всего кормить. Я даже сделала ему несколько новых прививок.

— И после всего этого… — Флаттершай подняла на меня взгляд. — …вы уверены, что не хотите его оставить у себя?

— Дело не в том, чего я хочу… — услышала я собственный голос, будто говорила тень прошлой меня, а сама я наблюдала за сценой по ту сторону стеклянных стен погреба. — Я… я сейчас впуталась в действительно очень… эм… непростые д-дела…

Я кратко кашлянула, содрогаясь от волны холода.

— Дело в том… дело в том, что сейчас неподходящее время для питомца в моем доме… или чего-нибудь подобного в-вообще, если о том г-говорить. Я… э… — я отвела взгляд в угол коттеджа и закусила губу, прежде чем произнести: — Мне кажется, он просто заслуживает б-безопасного дома, где его будут любить, вот и все.

— Ну, я определенно не против найти ему такой дом, — сказала Флаттершай. — Можете на меня положиться.

— Да… — сказала я с улыбкой, выдавив силой из себя сухой смешок. — Ваши друзья сказали мне, что вы отлично общаетесь с животными и…

— Я считаю, что эта связь между животными и пони — это самые первоосновы принципа, по котором все вещи в этом мире связаны друг с другом, — сказала Флаттершай. — Это нечто, что невозможно выразить словами…

— …но что приходит с чувствами, — пробормотала я. — Это вплетено в наши сущности с самого рассвета Творения.

Она встала на ноги и подняла на меня удивленный взгляд.

— Да, действительно. Это очень поэтическое описание.

Я медленно кивнула.

— У него есть имя?

— А?

Она хихикнула и указала на оранжевое существо.

— У кота, которого вы нашли. Вы дали ему имя или решили не беспокоиться?

Я пожала плечами.

— Что в имени? Он был… просто животным в беде, которого я нашла. Кем-то, кто был п-потерян и кому нужно н-найти г-где-то дом, — я сглотнула. — Он… он много спит и немного сопротивляется, если я лезу к нему носом слишком близко. И… и он любит, когда его ч-чешут за ухом…

Мой голос сломался, и я не смогла остановить слезу, пробежавшую у меня по щеке.

— Мисс Хартстрингс? — Флаттершай подняла на меня взгляд. — С вами все хорошо?

— Да. Эм… — я шмыгнула носом и вытерла щеку насухо, пытаясь восстановить ровное дыхание. — Все дело в том, что… что…

Я поглядела на нее, собралась с духом и выдохнула:

— Вы когда-нибудь задавались вопросом: вдруг мы забываем что-то, потому что… потому что в прошлом есть вещи настолько грустные, что лучше бы им не существовать и вовсе? Что жизнь была бы благороднее, сильнее и куда более многообещающей, если бы мы просто… прошли мимо и прикинулись, что история была иной?

Флаттершай только лишь моргнула, глядя на меня. Дрогнув крыльями, она в итоге смогла сказать лишь такое:

— Я не знаю. Но я должна сказать, что вы, похоже, настоящий философ, не так ли?

— Ха… хехех, ну, да… — усмехнулась я, глядя сквозь Ала, чувствуя, как высыхают слезы у меня в глазах. Я выпалила: — Это проще, чем чувствовать.

Флаттершай подошла ко мне и нежно положила копыто мне на плечо.

— Не волнуйтесь, мисс Хартстрингс. Я пригляжу за ним так, будто он мой собственный жеребенок. У него будет новый хороший дом. Я вам обещаю. Так что не волнуйтесь, пожалуйста.

Я хотела ответить на это чем-то. Я хотела сказать это Алу, но затем я осознала, что я вновь оказалась в мире безмолвного хранения мыслей только лишь при себе. Если бы я говорила вслух, быть может, истину было бы проще высказать. От этого я бы чувствовала себя сумасшедшей, но и при том чуть более расслабленной.

И истина была в том, что я начала забывать, что значит чувствовать беспокойство.

Тем же самым вечером я сидела в своей хижине, подшивая листы с записанными элегиями Ноктюрна, что у меня накопились. Написать, что дом мой казался пустым, было бы сильным преуменьшением. Тем не менее, отсутствие друга внезапно уподобилось отсутствию параспрайтов. Мир, быть может, стал более одиноким, но при этом и более правильным, и я вновь стала проклятой пони с миссией, что древнее, чем сама записанная история.

Я работала в абсолютной тишине. Странно было думать, что я всегда была так тиха в своих исследованиях. Я почувствовала, что могу, по крайней мере, позволить себе глоток свежего воздуха. Мне нужно было прочесать дневник Кометхуфа, чтоб найти в нем хоть какую-то отсылку на его вхождение в Царство Неспетых. Под светом солнца, по крайней мере, я могла бы лучше сосредоточиться, как я надеялась, на его сияющим голубым светом тексте.

Потому, сложив его дневник в седельную сумку вместе с лирой, я встала, развернулась и подошла к выходу из хижины. И едва я открыла дверь, я подпрыгнула на месте. Нечто оранжевое прошмыгнуло у меня под ногами.

Я обернулась, моргая.

Кот метнулся к кровати, запрыгнул на покрывало и устроился на там как дома. Он сидел там, лизал свою шерсть, мурлыкая так, будто нет завтрашнего дня и никаких грядущих волнений… или дня вчерашнего, если говорить точнее.

Я моргнула. Я повернулась и посмотрела за дверь. Выдохнув, я медленно подошла к кровати. Положив сумку, я села рядом с ним, тихо его разглядывая.

Дневной свет затекал в дверной проем, озаряя сияющий янтарь его глаз. Он переключился с вылизывания одной ноги на полировку другой. Он слегка прикусил свои когти, а затем зарылся поглубже в одеяло.

Моя хижина находилась на противоположном крае Понивилля от коттеджа Флаттершай. По меньшей мере, нас разделяло расстояние больше мили, уставленное на пути бессчетными рядами домов, ручьев и зарослей деревьев. И меньше, чем за четыре часа…

Я протянула копыто, ставя эксперимент.

Ал поднял мордочку, понюхал мое копыто всего лишь один раз и немедленно потерся об меня, как терся всегда. Тихо мяукнув, он перевернулся, лежа на кровати.

Я улыбнулась очень болезненной улыбкой. Я чувствовала, как из моих глаз текут слезы и более не пыталась их скрыть. Склонившись, я принялась чесать его уши и нежно ласкать его носом. Ни разу за все это время он даже не попытался сдвинуться с места.

— Может, животные не подвержены действию проклятья, — озвучила я себе под нос свои мысли. — Может, у кошачьих есть дополнительное чувство, которое ее песнь не может обмануть. Может, твой вид просто не представляет опасности для раскрытия тайны Царства Неспетых.

В тот вечер мы вдвоем сидели на кровати, а дневник Кометхуфа лежал перед нами по ее центру. В камине горел теплый огонь. Все озарялось уютным жаром. Мне даже не было нужды в толстовке на плечах — а такое случается редко. Мягкая шерстка Ала щекотала меня и успокаивала душу при касании, когда он сидел рядом с моим бедром.

— В чем бы ни было дело, — сказала я с улыбкой, направленной в его сторону. — Этот безумный, несущий всякую ерунду философ рад, что ты рядом с ним, чтоб помочь ему в исследованиях.

Я снова коснулась его носом и тихо-тихо хихикнула.

— Может, ты хочешь, чтобы я пела тебе колыбельные, как Твайлайт поет Спайку?

Ал резко мяукнул.

— Хех. Да, я тоже так не думаю, — сказала я. Я наслаждалась его компанией. Тепло вздохнув, я вновь зарылась в голубой текст. — Быть может, я не узнаю, что в точности сокрыли в тот день в том отеле параспрайты и Принцесса Селестия, но я, по крайней мере, знаю, что Кометхуф где-то там, и что у него есть Вестник Ночи. Это ведь хорошо, так? В смысле… что там говорят старые кобылицы про дареного коня?

В проклятой жизни только дурак отвернется от благословения, пусть даже малейшего.

notes

1

Вспомогательная часть мелодии, повторяющийся мотив.

2

Bodies of Equines. Увы, вынужденное упрощение.

3

dig a swell hoodie - американский городской слэнг. Dig = нравится, swell = крутая.

4

Понификация ДжейнГудолл - ученого-приматолога.

5

В американских макдаках картошка фри также бывает в виде колечек, не только палочек.

6

Вообще — nostrils flared, то есть - раздув ноздри. Но такие чисто физиологические тонкости на русский как-то нифига не ложатся. Так что поднимем уровнем выше.

7

Threnody - погребальная песнь, Плач (именно в этом, поэтическом значении)

8

Повторяющийся мотив, дополнительные части мелодии.

9

Деревянный настил крыши

10

Чисто для информации. Слово nelly, которое, как вы наверняка слышали, часто употребляет Эпплджек – означает именно что лошадку, на южном диалекте. Именно в таком вот уменьшительном обращении.

11

В оригинале – Heavens to Betsy! – и это очень старое американское выражение. Этимологию его не знает никто. То есть, совсем. Есть гипотезы, что это “оприличенная” версия восклицания “Hell's Bells”.

12

Удивительно, но факт. Восклицание shucks, которым пользуются пони, может иметь это значение. А также – чушь, ерунда, и прочее. Продолжаем издеваться над речью Эпплджек.

13

Издевательства над речью Эпплджек - это магия. Ее знаменитое What in tarnation было здесь. Мы будем помнить и скорбеть. Что интересно, это словечко – не изобретение Эпплджек. Именно в таком написании оно включено во все более-менее серьезные словари. И означает почему-то «проклятье!». Ок. И придание анафеме. С осуждением на вечные муки. Ох, Эпплджек, Эпплджек.

14

Традиционное американское строительство бревенчатых домов (еще индейское, вроде как) предполагает как раз таки использование извести, в качестве прокладки между бревнами. Тогда как в России используется пакля.

15

10 метров

16

Moonwhinny. Лунноржание. Напрямую связано с городом Вайнпег. Который, ясное дело, переводить ни в коем случае нельзя.

17

5 метров и 7х10 метров.

18

Milkwood = milk+wood придумано от milkweed=молочай.

19

Ха! Тут даже понифицировать нечего. Hyppo – лошадь. В оригинале было Haypocrates.

20

Пайн=Pine=Сосна. Имена переводить у нас не принято.

21

Фр.: шикарно, уникально и восхитительно.

22

Стойка в магазине, за которой обычно сидит рецепционистка. То есть, девушка отвечающая на глупые вопросы. И да, это слово входит в нормы русского языка.

23

Серебряные Швы. Первый ОС детектед.

24

Цитата из Шекспира.(Щепкина-Куперник)

25

Heartstrings, на всякий случай, означает “глубочайшее чувство” или “трогающее душу”.

26

Сапфировый Взгляд

27

Имена: Рябь Ветра, Трепет Неба, Серебряное Облако. Индейское племя прям какое-то. У каноничных пони имена более все-таки кличкообразные.

28

Short scraps and explosions. Автор любит себя, да.

29

Лейлинии, или leylines. Реально существующий термин из области мистицизма/оккультных наук. Означает воображаемые линии связи между какими-либо объектами. И линии начертания пентаграмм.

30

Наверное, это и так все знают, но, вообще-то, если образовывать имя Scootaloo без loo, то это означает «Стремительно несущаяся». А вот с ним — тут сложно. Значения слова loo в американском языке нет. В английском же это туалет. Хм. Так что, наверное, это может представлять собой пренебрежительную степень. Например, «суетливая мелочь».

31

Не англицизм. Я сам офигел, когда узнал, что существует такая штука. Означает, грубо говоря, содранные ладони и коленки у велосипедистов и мотоциклистов.

32

34 квадратных километра

33

Лизатель Марок/Марколиз. Бррр.

34

Foal Knox = Fort Knox. Там хранится золотой запас США.

35

Oatslando = Orlando + oats (овес). Овсяндо.

36

Звездный Сполох.

37

Smooze — что-то типа магической экологической катастрофы из первого поколения пони. Наслано ЧЕЛОВЕКАМИ. Выглядит как Creep зергов.

38

Paper Moon — весьма распространенная идиома, по какой-то причине отсутствующая во всех словарях, кроме urbandictionary. Я так до конца и не понял, что они там, в этом словаре, хотели сказать, противореча друг другу. Так или иначе, это означает что-то красивое, труднодостижимое, но совершенно не стоящее никаких усилий по своему достижению.

39

Flitter — порхающая. (А еще словарь предлагает — тайно съезжающий с квартиры человек. Ок.)

40

Дрожь, Сотряс, Грохот. Ну а собственно Rumble это Рокот.

41

Morning Dew, да.

42

Sweetie. Ох. Проклятье ракосели довлеет над нами, не давая переводить имена. Ну и ладно. Мы же поняли, о чем речь, не так ли?

43

Вообще, Grand Galloping, конечно.

44

Задом наперед. В оригинале было Лайра и Лии-ра. Английское произношение очень английское. Кстати, то же самое было в Антропологии, во второй главе, а я только сейчас до этого допер.

45

В оригинале Амброзия весьма лихо задвигает такими словами, которые на русский переводятся только матом. А для английского это более-менее норма. Увы. Spitshine, dang. Можете сами поискать, что это значит.

46

Хихи, как хорошо, что у нас в стране существуют печенье «ушки». Хотя они не везде так называются. Иначе каламбур был бы убит бесповоротно. Если кому интересно: ears of corn это кукурузные початки. Такие дела.

47

Мыльная

48

Guyra — 63-версия Лиры, придуманная юзернеймом Veggie55.

49

Sethistoats = Sethisto — один из главных блогописателей на Equestria Daily.

50

Хммм. Свежачок. Но вообще речь конечно о Забеге Листьев.

51

Пасхалка-кроссовер со вторым ЭПИЧЕСКИМ фиком Скиртса — «The End of Ponies». Я ее не читал, не думаю, что буду переводить. Она ЕЩЕ мрачнее и печальнее и длиннее Фоновой.

52

Корейское(или китайское?) блюдо из яиц, креветок и всяких странных вещей, съедобных только для корейцев(иди китайцев). Созвучно с poo-poo, кака, тобишь.

53

Фоновая Пони и Антропология постились на fimfiction примерно параллельно, но Антропология началась и закончилась раньше.

54

Ох. Crusaders. Крестоносцы. Правда причем здесь зебры? По идее, беспокоиться должны были верблюды…

55

Занимательная лингвистика. В оригинале никаких звезд не было. Было Firmaments of Sky. Только вот тут закралась тавтология. Несмертельная, так как firmaments — это все-таки самостоятельный религиозный термин, заимствованный из латыни. Этот термин имеет один-единственный правильный перевод. Небесные Тверди. Но для русского языка эта ситуация, ясное дело, неприемлима. Можно было бы убрать «Небесные» из словосочетания, но тогда потерялся бы смысл значения Firmaments of Earth. Так появились эти звезды. По логике они подходят, на мой взгляд, куда лучше оригинала.

56

Варган. Любимый инструмент оленеводов. И огромной кучи других народов. При своей необычности, этот инструмент невероятно распространен по всему миру.

57

Занимательная лингвистика: «Антилопы гну» по-английски называются «wildebeests». «Дикие твари» с шотландским акцентом.

58

Шафл (shuffle) — шаркать, тасовать, плестись.

59

Ржущий Смотритель.

60

Hush now, Quiet now

61

Музыкальный термин, в русском используется реже, чем в остальных языках, но используется все равно. Означает повышение/понижение тона основных голосов произведения.

Table of Contents

Фоновая Пони

I — Мелодичная

II — Сон Безумца

III — Основы

IV — Симфония Одиночества

V — Индустрия

VI — Герои и барды

VII — Переход

VIII — Все пони созданы быть любимыми

IX — Небесные Тверди

X — Зеленый — это новый розовый

XI — Неспетый

XII — Какой звук издает камень

XIII — Проще, чем чувствовать

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61